Текст книги "Владимир Высоцкий без мифов и легенд"

Автор книги: Виктор Бакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 64 страниц)

«ПЕРВАЯ КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ»

Совместив приглашение на VI Московский фестиваль и работу по дубляжу фильма «Сюжет для небольшого рассказа», Марина получила визу на несколько недель и в начале июля приезжает в Москву.

Перед этим в течение целого года она вместе с сестрами в парижском театре «Эберто» играла в чеховских «Трех сестрах». Татьяна играла Ольгу, Милица – Машу, а Марина – Ирину. В истории театра это был единственный случай, когда чеховских трех сестер играли действительно родные сестры, профессиональные актрисы. В конце второго действия сестры восторженно кричали: «В Москву! В Москву! В Москву!» И докричались – все вместе приехали на Московский фестиваль.

На фестивале Высоцкий знакомится с Даниэлем Ольбрыхским.

Д.Ольбрыхский: «Мы познакомились на кинофестивале в Москве в 69-м году. С этим событием связан забавный анекдот, который трудно рассказать из-за одного нецензурного слова, которое в оригинале звучит из уст героя рассказа. Нас познакомил переводчик, мой фестивальный опекун: «Это молодой, но уже выдающийся польский актер Даниэль Ольбрыхский, а это – наш поэт, актер, певец Владимир Высоцкий». Уже тогда песни Высоцкого приобретали популярность в Польше, так что я знал, с кем имею дело, но переводчик «приблизил» героя: «...то, что он поэт, гитарист, актер – это правда, но это не самое важное, он... (ну, скажем, любит) Марину Влади!» Это любимый анекдот Марины, которая много раз просила меня, чтобы я рассказал о том, как я познакомился с Володей. Так я встретился с ним первый раз».

17 июля для гостей фестиваля устраивают большой прием. Все делегации собираются у гостиницы «Москва», и оттуда их повезут на автобусах к месту приема. Марина знакомит Высоцкого с кинематографистами из разных стран. А когда приходит время посадки в автобус, ретивый контролер его выталкивает, так как он не имеет гостевого билета.

Марина не вышла вместе с ним, а осталась в автобусе среди фестивальных гостей... Высоцкий один на дороге, униженный и оскорбленный, как оплеванный. О том, как должна была бы поступить Марина в этой ситуации, каждый решит для себя сам. Но случилось то, что случилось...

Перед этим все вместе, и сестры Марины, договорились встретиться вечером на квартире матери Севы Абдулова. Все собрались, все знают о скандале в автобусе, а Высоцкого нет...

Он появляется за полночь. Пьяный... Для этого был повод – нужно было как-то компенсировать унижение. А через некоторое время у него хлынула горлом кровь. Приступ был настолько сильным, а потеря крови так велика, что давление упало до критической отметки, и врачи «скорой помощи» отказались его везти, опасаясь, что он умрет по дороге. Марина подняла крик. Врачи разобрались, кто кричит и кого нужно спасать, и повезли его в Институт Склифософского. Марина тоже села в машину. Только к концу следующего дня ее пустили к Владимиру. Врач успокаивал: «Было очень трудно. Он потерял много крови. Если бы вы его привезли на несколько минут позже, он бы умер. Но теперь все нормально...». Предполагали прободение желудка, но оказалось – артериальное кровотечение, возникающее при разрыве слизистой оболочки в области желудочно-пищеводного соединения. Сильная рвота способствует таким разрывам. Кровотечение было остановлено консервативными методами – без операции.

В реанимации Высоцкий провел чуть больше суток, потом его перевели в 1-е хирургическое отделение. Через 5 дней – 23 июля – он был выписан из клиники.

В составе бригады, которая везла Высоцкого в больницу, был фельдшер Института скорой помощи имени Склифософского Игорь Годяев. Он станет впоследствии близким человеком семьи Высоцкого и часто будет его выручать, особенно в конце жизни.

В воспоминаниях о Высоцком и его биографиях этот случай превратился в легенду о клинической смерти. Клиническая смерть сопровождается остановкой дыхания и сердечной деятельности. Ни того, ни другого у Высоцкого не было. Врач-реаниматолог Л.Сульповар: «Володя был в очень тяжелом состоянии после желудочного кровотечения».

Легенду распространяло окружение...

А. Демидова: «После первой клинической смерти я спросила, какие ощущения у него были, когда он возвращался к жизни. «Сначала темнота, потом ощущение коридора, я несусь в этом коридоре, вернее, меня несет к какому-то просвету. Просвет ближе, ближе, превращается в светлое пятно; потом боль во всем теле, я открываю глаза – надо мной склонившееся лицо Марины...» Он не читал английскую книгу «Жизнь после смерти», это потом я ему дала ее, но меня тогда поразила схожесть ощущений у всех возвращающихся «оттуда»».

Еще один мифотворец – А.Вознесенский – в 71-м году написал «Реквием оптимистический»:

За упокой Высоцкого Владимира

коленопреклоненная Москва,

разгладивши битловки, заводила

его потусторонние слова.

Владимир умер в 2 часа. И бездыханно

стояли полные глаза, как два стакана.

...........................................

Гремите оркестры,

Козыри – крести.

Высоцкий воскресе.

Воистину воскресе!

А.Вознесенский: «Газеты и журналы отказывались печатать эти стихи – как об актере еще о нем можно писать, а вот как о певце и авторе песен... Тем не менее стихи удалось напечатать в журнале „Дружба народов“, который был смелее других. Однако пришлось изменить название на „Оптимистический реквием по Владимиру Семенову, шоферу и гитаристу“. Вместо „Высоцкий воскресе“ пришлось напечатать „Владимир воскресе“...»

А по Москве и Ленинграду среди богемы поползли самые невероятные слухи. У актеров «Таганки» спрашивали: правда, что он женился на Влади? А в посольстве была свадьба? Они получили визы и уехали в Париж? Правда, что он принял французское гражданство? Как смотрит коллектив на этот альянс?..

Закончен монтаж фильма С.Юткевича «Сюжет для небольшого рассказа», в котором Влади-Лика – повзрослевшая «колдунья» середины 50-х годов, симпатичная, но неглубокая женщина, приворожившая умного, ироничного писателя. Во Франции фильм вышел под названием «Лика – большая любовь Чехова». Почти целый месяц своего очень дорогого – в прямом смысле – времени Марина отдала на озвучивание фильма.

М.Влади: «Каждое слово я старалась выговаривать отдельно. И дубляж измотал меня до последней степени. Но я работала как зверь, понимая, что цель того стоит. Когда же спустя некоторое время я приехала на премьеру, меня ждал страшный удар: моя Лика Мизинова говорила с экрана... не моим голосом. Я так плакала... Меня это оскорбило дико, я была просто в отчаянии. Потому что для такой актрисы, как я, голос – это часть души. Мой голос – это моя фирменная вещь».

Через тридцать с лишним лет она не потеряет надежду на восстановление фильма в первозданном виде: «Все же я почему-то надеюсь, что эту картину покажут снова, потому что она безвременная и занимает особое место даже в истории советского кино. Тогда бы я могла ее заново дублировать, бесплатно. Время, правда, прошло. Но голос у меня сохранился, я ведь не курю, и он не сел, как часто бывает у женщин в возрасте. В конце концов, имею же я право в одной из своих любимых картин заговорить своим голосом».

«МНЕ ИНОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО Я САМ ВОЕВАЛ...»

Из интервью:

–   А каким циклом вы бы открыли свой сборник?

–   Стихами о Великой Отечественной. Меня иногда спрашивают: «Почему ты так много пишешь на эту тему? Можно подумать, что всю войну прошел, а сам в это время еще пешком под стол ходил». Это хорошо, что так можно подумать... Вообще мне кажется, человек должен ощущать себя современником любой справедливой борьбы, когда бы и где бы она ни происходила.

Трагический случай, чуть не приведший к смерти, и накопившаяся общая усталость требовали если не отдыха, то хотя бы смены обстановки. Вместе с Мариной он едет в Белоруссию, куда еще в начале года Виктор Туров приглашал его продолжить работу над кинодилогией по романам Алеся Адамовича. Второй фильм назывался «Сыновья уходят в бой». Фильм снимали в районе Новогрудка на берегу озера Свитязь в бывшей партизанской деревне, случайно уцелевшей в войне. Для Высоцкого это было совмещение очень необходимого отдыха с творчеством. Первую ночь ночевали в крестьянской избе. Спали на сеновале, под крышей крестьянского хлева, внизу всю ночь вздыхала корова... Душистое сено – вместо постели! Утром хозяйка поила их еще теплым козьим молоком. Марина была в восторге от всего увиденного и услышанного. Через неделю она упрашивала Турова и Адамовича: «Ну, уговорите Володю, чтобы он не торопился отсюда!»

A.  Адамович:         «Время от времени они приезжали, приходили к нам в «партизанский лагерь» – молодые, счастливые друг другом и каждый талантом другого.

Сохранились и кадры узкопленочного любительского фильма. Да только немые. А в это время «партизанский лес» гремел песнями Высоцкого. Их не только слышишь, а как бы видишь: с набухшими – вот-вот порвутся – венами на шее, покрасневшими от напряжения глазами... А сам Высоцкий стоит тут же, разговаривает, усмехается – по-юношески светлый, дружелюбный. Голос неожиданно тихий. Больше слушает, чем говорит».

Дни проходили в прогулках по окрестностям, и Туров показывал им места, где четверть века назад шли жестокие сражения. Они видели бывшие партизанские стоянки, поросшие травой, проходили через обугленные развалины деревень – их не стали восстанавливать после войны и оставили как памятники.

Все песни для фильма были написаны Высоцким тут же на съемках: «Кто сказал: „Все сгорело дотла...“», «Темнота впереди – подожди!», «Почему все не так? Вроде – все как всегда...», «Сегодня не слышно биенье сердец.......

B. Высоцкий:          «Я очень хорошо знаю Белоруссию: я много снимался у режиссера Виктора Турова, который показал мне ее, как, я думаю, никто никогда, наверно бы, не смог. Я с ним был во многих-многих местах. Вы не поверите, что несколько вещей из фильма «Сыновья уходят в бой» были написаны за одну ночь. Просто от впечатлений. Мы жили в партизанском лагере – такая была деревня в лесу, – и несколько песен появилось буквально за одну ночь. Как выплеснулось. Бывает – как будто перекипело и начало выплескиватъся. Так у меня было со многими вещами, написанными для его картин.

Я вообще многим обязан Белорусской киностудии и особенно Виктору Турову, который во времена, когда к авторской песне было отношение, скажем, совсем плевое, впервые рискнул вставить в свою картину много-много моих вещей».

В октябре этого года в минском Доме радио с инструментальным ансамблем «Тоника» под управлением Бориса Федорова Высоцкий запишет композиции для кинодилогии Турова и Адамовича. Из этих записей через несколько лет будут сформированы два миньона, в которые войдут только военные песни.

«Военные песни» – так принято называть этот цикл в литературе о творчестве Высоцкого. Но если провести анализ, то эти песни, скорее, можно назвать антивоенными. Война в них – тяжелая кровавая работа, которую делают вовсе не те, кто рвется в герои. Это было как бы свидетельство тех, кто вынес эту войну на своих плечах, знал всю правду о ней, но не мог ее открыто и прямо высказать. Это были песни о другой войне – о войне, выигранной не генералами и маршалами, не комиссарами и особистами, а теми, кто утопил врага в собственной крови.

В период Великой Отечественной войны такие песни не могли быть созданы. Потребовался временной промежуток в 20 – 30 лет, чтобы, осмыслив происшедшее, создать песенную энциклопедию о ратном подвиге народа и заглянуть в такие глубины человеческой психики, которые могут обнажиться только в период величайшего для народа и страны испытания. Ведь крупнейшие прозаические произведения о войне были также созданы много лет спустя после войны.

«Прежде всего, меня поразила гражданская смелость и честность стихов, их высокий пафос, тематика. Ни у кого доселе, даже у поэтов военного поколения, я не нахожу стихов по силе равных Вашим, так глубоко схватившим человеческий дух войны... Если бы я не знал Вашего возраста и не имел счастья наблюдать Вас в театре, то решил бы, что это стихи человека, перенесшего все тяжести войны...» – это рецензия слушателя из его письма к Высоцкому, но не критика. Редкие критики в то время не боялись писать о Высоцком.

Высоцкий не воевал. Откуда же такая органичность его военных песен? Почти все они написаны не из дня сегодняшнего о прошлом, а словно в момент совершения событий – из войны о войне. Он наполнял свои произведения настолько достоверными деталями и подробностями, что старые солдаты воспринимали эти песни как естественные, написанные их современником – человеком, который вместе с ними это прошел, пережил, испытал. Его песни были выражением чувства сыновней признательности к подвигу отцов, одолевших фашизм и отвоевавших нам жизнь.

В.Высоцкий: «Как можно писать о войне человеку, которому было три года, когда она началась, и семь лет, когда кончилась? Можно ли нафантазировать себе полнее, яснее и трагичнее, чем это было на самом деле? Можно ли почувствовать, пропустить через себя события, мысли и настроения военных дней? Как понять ожидание боя, ярость атак, смерть, подвиг, если это не пережито, не увидено? Стоит ли браться за это, можно ли писать военные песни после того, как отзвучали и продолжают звучать «Война народная» и «Землянка», «Марш артиллеристов» и «Темная ночь»?

И все-таки до сих пор поются песни и военного времени, и написанные после – на военную тему. Никогда не устанут поэты славить героев войны, никогда не станет слишком большой дань, отданная павшим...

Почему у меня столько песен о войне? Наверное, каждой советской семье война принесла невозвратимые утраты: матери, отцы, дети, сестры, братья – жизни многих и многих унесла война. Что может быть трагичнее, чем утрата близких, родных и друзей? И не только это. В боях и атаках раскрывались и выковывались характеры. Как ведет себя человек один на один со смертью? На что способен он, на какой подвиг и самопожертвование, чтобы спасти друга?

В письмах, например, меня спрашивают: «Не тот ли вы самый Владимир Высоцкий, с которым мы под Оршей выходили из окружения?» Или «Были ли вы на 3-м Украинском фронте, деревня такая-то и в такое-то время?» И довольно много таких писем. Значит люди предполагают, что эти песни может писать только человек, который прошел через войну. Это мне вдвойне приятно потому, что я так и хочу рассказывать и писать песни от имени тех, которые прошли, как говорят, огонь и воду во время войны!

Мы дети военных лет – для нас это вообще никогда не забудется. Один человек метко заметил, что мы «довоевываем» в своих песнях. У всех у нас совесть болит из-за того, что мы не приняли участия в войне. Я вот отдаю дань тому времени своими песнями. Это почетная задача – писать о людях, которые воевали... Но все равно мои военные песни имеют современную подоплеку. Те же самые проблемы, которые были тогда, существуют и сейчас. Проблемы надежности, чувства локтя, дружбы, преданности».

Таких стихотворений, какие написал Высоцкий, в советской поэзии никогда не было. Он создал новый жанр, вступив в конфликт с нормами и схемами официальной поэзии, утверждая человеческую жизнь как высшую ценность. Большинство военных песен Высоцкого – это музыкальные эпопеи в миниатюре. Он понимал, что его фронтовые герои были его сверстниками, а может быть, еще моложе. Поэтому он так свободно и уверенно говорил от их имени. Его герои поступают так, как поступил бы он сам в экстремальных обстоятельствах. Это была и е г о война...

Фрагменты ассоциаций в его песнях складываются в эпическое полотно, отразившее и судьбу штрафных батальонов, о которых как-то не принято было вспоминать, и Ленинградскую блокаду, и госпитальные будни, и героизм евпаторийского десанта, и страдания летчика, потерявшего друга. Эта эпичность определяется не только широтой охвата военных событий, сопряжением прошлого и настоящего, но и глубиной и зоркостью авторского взгляда. Почти все «военные песни» Высоцкого – редкостной красоты жемчужины его поэтического творчества. В них больше правды о войне, чем в огромном количестве бездарных исторических монографий и блеклых мемуаров.

Создав новый жанр, Высоцкий не был первооткрывателем. Он продолжил ту самую традицию правды о войне, родоначальником которой в русской литературе стал Лев Толстой, а продолжили уже на другом историческом материале Константин Симонов, Виктор Некрасов, Григорий Бакланов...

«Не помню, в каком точно городе, – рассказывает Иван Бортник, – где мы с Володей были на концертах, произошел такой случай. Наше выступление начиналось фрагментом из спектакля «Павшие и живые». Высоцкий пел свои военные песни, а я читал стихи «военных поэтов». На сцене мы стояли вместе, рядом.

Обычно Володя пел «Братские могилы», «Тот, который не стрелял», «Всю войну под завязку...», а заканчивал «Случаем в ресторане»:

А винтовку тебе, а послать тебя в бой?!

А ты водку тут хлещешь со мною!..

Я сидел, как в окопе под Курской дугой —

Там, где был капитан старшиною...

В этом месте у меня всегда мурашки по спине – так он пел.

...Он все больше хмелел, я – за ним по пятам.

Только в самом конце разговора

Я обидел его – я сказал: «Капитан!

Никогда ты не будешь майором!»

Когда он заканчивал это, зал обычно сразу взрывался аплодисментами. А тут возникла какая-то странная пауза.

И вдруг из второго или из третьего ряда поднялся человек и пошел по проходу к сцене. Я успел разглядеть его. Невысокого роста, пожилой, в поношенном темном пиджаке, на лацкане Звезда Героя Советского Союза. Он подошел к сцене, неловко поклонился Володе, шепотом сказал «спасибо», хотел еще что-то сказать и вдруг зарыдал.

Володя растерялся. У него дрогнул подбородок, он сделал шаг вперед, снял с себя гитару, передал ее мне и спрыгнул вниз. У меня тоже перехватило горло.

Володя обнял подошедшего за плечи и, что-то ласково говоря, проводил его на место. И все это – под бешеные аплодисменты зала. Потом снова поднялся на сцену. Я отдал гитару и, глотая слезы, быстро ушел за кулисы. А он подошел к микрофону и поднял руку. И тишина...

«Спасибо, – сказал он и, секунду помолчав, повторил, — спасибо. Я сегодня попою вам подольше». Пел он в тот вечер больше двух часов!»

После Белоруссии Высоцкий с Мариной едут в Одессу. Здесь его ждет окончание работы в «Опасных гастролях» и круиз на теплоходе «Аджария» по Черному морю. На «Аджарии» – Высоцкий в статусе «гостя капитана» Александра Назаренко, с которым он познакомился в прошлом году на съемках в Одессе.

В Одессе режиссер Г.Юнгвальд-Хилькевич предлагает Высоцкому написать песни к фильму «Внимание, цунами!». В фильме звучит песня Высоцкого «Долго же шел ты, в конверте листок...». Не нашлось места для песни «Цунами» («Пословица звучит витиевато...»). По просьбе Высоцкого на главную роль Хилькевич взял Татьяну Иваненко. Снимался и друг Высоцкого – Олег Халимонов.

В этом году Щукинское училище заканчивают известные впоследствии актеры: Иван Дыховичный, Борис Галкин, Леонид Филатов, Владимир Матюхин... На показе в Театре на Таганке Любимову приглянулся только Филатов. Остальные придут на Таганку позднее.

Отказавшись от приглашений еще двух московских театров, Филатов пришел в театр, который нравился ему своей демократической эстетикой, необычной хореографией и репертуаром... Друзья Филатова, узнав об этом, всерьез отговаривали, говорили, что этот индустриальный театр не для него, что он нужен там, где мог бы создать роли с тонким психологическим рисунком. А на Таганке «собрались не психологи, а одни горлопаны». «Там все орут» – пугали Леонида друзья. Но Филатов своего решения не изменил, пришел к Любимову и тут же был зачислен им в основной состав. Как позднее признавался сам Любимов, он видел Филатова в роли Актера в студенческой постановке пьесы «На дне», и его игра Любимову понравилась...

Понравился Филатов и А.Райкину: «Ленечка, я вам предлагаю в моем театре писать, играть, то есть делать все, что вы хотите. Пожалуйста».

Но Леонид преодолел этот соблазн, так как понимал, что за «Таганкой» стояло время, определенная идея, режиссура. Для него Любимов и актеры «Таганки» были «живыми классиками».

Высоцкий и Филатов – оба разносторонне одаренные – не стали близкими друзьями, но их партнерские отношения были всегда честными.

Л.Филатов (из воспоминаний через 30 лет): «...Были люди в моей жизни, которые оказали влияние на меня. Ну, конечно, Владимир Высоцкий, в первую очередь. Он один, пожалуй, он один. Ну, Давид Боровский... А Володя прямым учителем не был, он никогда ничего не преподавал, не внедрял. Как бы такое наблюдение со стороны. По тем временам он мне казался сильно старше меня...»

В 69-м году от мосфильмовского объединения «Киноактер» Г.Полоке поступило предложение снять фильм по «шпионско-детективному» сценарию А.Нагорного и Г.Рябова – «Один из нас».

Еще на «Интервенции» Полока и Высоцкий решили продолжать сотрудничество, и режиссер поделился с Высоцким своими задумками по картине. Их объединяло ироническое отношение к шпионским фильмам. Это Высоцкий очень точно выразил в своей песне «Опасаясь контрразведки...», пародирующей сюжет обычного детективного фильма.

В основе предложенного сценария были подлинные события, но о главном герое известно было только то, что он, в отличие от героев подобных фильмов, не был профессиональным разведчиком. Он оказался в центре крупной операции советской контрразведки в силу сложившихся обстоятельств. Это предполагало возможность многих, порой комедийных поворотов в развитии сюжета будущего фильма. А главное, это не ограничивало фантазию Полоки и Высоцкого в создании нового для этого жанра героя.

Из воспоминаний Г.Полоки: «Прежде всего мы решили обратиться к русскому фольклору и обнаружили, что самая привлекательная фигура в нем – это Иван-дурак. Эта фигура уникальна и не имеет аналогов в фольклоре других народов. По сравнению, например, с Ходжой Насреддином Иван-дурак – простодушен и даже наивен. Но вместе с тем он обладает поразительной способностью ставить своих могущественных противников в смешное положение. Этот бессмертный образ стал основой в нашей работе над характером главного героя.

Официальное отношение к Высоцкому летом 69-го года было крайне предвзятым, на помощь Г.Козинцева рассчитывать не приходится – это не «Ленфильм». Поэтому мы решили снять развернутую фундаментальную кинопробу в отличие от скромных, порой проходных сценок, которые используются в этих случаях. Выбрали ключевую, да еще технически сложную, требующую длительной подготовительной работы сцену, в которой германские резиденты вербуют подставленного нашей контрразведкой офицера запаса Бирюкова.

Бирюков в исполнении Высоцкого превратил вербовку в бесконечную муку для своих вербовщиков. По сюжету они должны были напоить его, сфотографировать в объятиях обольстительной агентки, а затем шантажировать. Время шло, а неугомонный БирюковВысоцкий страстно пел жестокие романсы, виртуозно плясал, настойчиво ухаживал за растерявшейся соблазнительницей и, в конце концов, напоил их самих до бесчувствия... Это был каскад актерского мастерства, парадоксальной выдумки, музыкальной и пластической выразительности».

Однако 2 октября руководство объединения и худсовет «Мосфильма» отклонили кандидатуру Высоцкого. Отклонили, несмотря на аргументированные выступления в пользу Высоцкого уже тогда известных и авторитетных режиссеров С.Кулиша и В.Мотыля. Секретарь Союза кинематографистов В.Санаев гневно заявил: «Мы этого подзаборного певца будем снимать в роли Героя Советского Союза?! Да вы что, с ума сошли?! Только через мой труп в этом фильме будет играть Высоцкий! Надо будет, мы и до ЦК дойдем!» Но в ЦК идти не пришлось, так как и на «Мосфильме» сторонников Высоцкого не нашлось. Особенно против участия в фильме выступали представители КГБ, курирующие и консультирующие фильм: «этот «полушпана-полуартист», выступающий на каких-то подпольных вечерах, не достоин играть советского разведчика...», «...советского разведчика, чекиста будет играть алкоголик, человек, скомпрометировавший себя аморальным поведением, бросивший двух детей?! Позвольте! Надо ведь когда-то и отвечать за свои поступки...». Заместитель председателя КГБ СССР Филипп Бобков, курировавший идеологическое направление в своем ведомстве, пообещал страшную экзекуцию Романову и Баскакову: «Я головы поотрываю руководителям Госкино, если они утвердят кандидатуру Высоцкого».

Г.Полока решил отказаться от картины, но Высоцкий удержал его:

– У тебя и так «Интервенция» за плечами, после этого отказа они вообще тебе не дадут работать. Бирюкова будет играть Жора Юматов и сделает это хорошо.

Так и случилось...

Для фильма Высоцкий написал несколько песен: « Бросьте скуку, как корку арбузную...», романс — «Она была чиста, как снег зимой...» и танго — «Как счастье зыбко...». Первая песня в фильм не вошла.

Еще не раз, вопреки здравому смыслу и художественному вкусу, отличной пробе, желанию режиссера снимать Высоцкого, ему будет запрещено сниматься чиновниками от искусства. Его актерские пробы превращались в унизительную процедуру, сопровождавшуюся мелочным надзором, вкусовыми придирками и необъяснимыми запретами. Актеры, которые сыграли вместо него, – очень талантливые и в большинстве случаев справлялись с отнятой у Высоцкого ролью. Но горечь несправедливости оставалась надолго в его душе...

Нелюбовь официальных властей с лихвой компенсировалась любовью благодарных слушателей, понимающих песни Высоцкого. В этом году ему вновь, как в 67-м, дарят хоккейные клюшки – «Владимиру Высоцкому с любовью от чемпионов мира и Европы» – с автографами выдающихся хоккеистов. Сомнительно, чтобы такой сувенир мог оказаться у идеолога от КГБ Филиппа Бобкова.

26 сентября Высоцкий играет Галилея, а в начале ноября новый уход «в пике» с попаданием в люблинскую больницу, где главным врачом – Антонина Ивановна Воздвиженская, которая уже несколько раз «пользовала» Высоцкого. А ведь только три месяца назад, едва не отдав богу душу, он зарекался держать себя в руках. На этот раз Высоцкого из больницы забрал Любимов – приехали немцы, желающие видеть на «Таганке» «Галилея» с Высоцким. Любимову наивно грезились гастроли в Германии. Высоцкий сильно отыграл, немцы предложили гастроли, но... грезы Любимова реализуются лишь в феврале 1978 года.

Эти годы – 68 и 69-й – были для Высоцкого сложными во всех отношениях. Может быть, самыми драматическими в жизни. Нападки в печати, дважды увольнение из театра, запрет спектаклей и перспектива закрытия театра вообще, неопределенные отношения с Мариной, ограничения со стороны Людмилы на встречи с сыновьями; несколько больниц, которых он панически боялся... Он жил эти годы в постоянном напряжении, в состоянии загнанности и затравленности того волка, о котором пел в своей «Охоте...». Ему очень нужна была поддержка и помощь. Он рвался к другу в Магадан, он пытался как-то уладить отношения с Людмилой, ему нужна была Марина... А он был одинок. Очевидно, родные и друзья не могли или не хотели его понять.

В.Высоцкий: «Ведь я всегда был окружен друзьями, казалось... а позвонить даже некому, с кем можно было бы поговорить просто по-человечески, безо всяких».

У Людмилы Абрамовой иной взгляд на это время: «Период 68, 69, 70-го годов – это годы, когда у него было равновесие. Равновесие естественного, здорового, высокого честолюбия со своими возможностями и с миром. Была большая, необыкновенная любовь, были друзья, было взаимопонимание с Любимовым... В это время ему меньше всего нужна была какая-то поддержка. Когда мы расходились, я Володе, как опора, как поддерживающее начало, была уже не нужна. Он твердейшим образом стоял уже на ногах».

Сердце обманутой женщины было полно обиды... Она не могла объективно оценить состояние мужа в тот период. Разве можно назвать «взаимопониманием» с Любимовым одну из бесед в конце 1968 года: «Если ты не будешь нормально работать, я добьюсь у

Романова, что тебе вообще запретят сниматься, и выгоню из театра по статье».

Следующий год будет не менее трудным и для Высоцкого, и для театра. В наказание за «вольнодумство» Театру на Таганке до 71-го года запретят любые гастроли.