Текст книги "Владимир Высоцкий без мифов и легенд"

Автор книги: Виктор Бакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 64 страниц)

«И МНЕ ДАВАЛИ ДОБРЫЕ СОВЕТЫ...»

Из интервью:

–   Вам бы хотелось их опубликовать, издать сборник?

–   Конечно. Это, наверно, мечта, каждого пишущего. Я уже думал об этом, и мои друзья, поэты, обещают помочь. Во всяком случае, нужно поработать: не все, что хорошо звучит, так же хорошо ляжет на бумагу...

Однако сочеталось, казалось бы, несочетаемое – любовь и «энтузиазм миллионов» соседствовали с полузапретностью, замалчиванием и практическим отсутствием публикаций в центральной прессе, тем более книг. Но иногда механизмы запрета давали сбои...

В этот очень насыщенный событиями год в сборнике «День поэзии – 1975» было напечатано стихотворение Высоцкого «Из дорожного дневника» («Ожидание длилось, а проводы были недолги...»). Предыстория публикации такова.

Высоцкий уже вошел в тот творческий возраст, когда поэту нужны не обнадеживающие рецензии, не поощрительное похлопывание по плечу, а вынесение его работы на читательский нелицеприятный суд. Он отлично знал о масштабах своей популярности. Но его интересовало мнение признанных мастеров о его поэзии. Причем не в общем, как это однажды сделал Н.Эрдман, и не поощрительное похлопывание по плечу со стороны Вознесенского или Евтушенко. Ему было необходимо узнать о качестве своей поэзии, он нуждался в критическом, профессиональном разборе своего творчества, он хотел вынесения своей работы на читательский нелицеприятный суд. Чтобы писать и дальше, писать лучше... Кто-то должен был сказать ему: «Володя, вы – ПОЭТ». Кто-то должен был помочь ему преодолеть душевные метания – неуверенность в своем даровании, боязнь назвать самого себя поэтом. Казалось бы, что это может сделать Любимов... Но понимание того, что он работал с большим поэтом, придет к Любимову только после смерти поэта. По этому поводу в интервью болгарскому писателю Любену Георгиеву Высоцкий сказал: «...он считает, что я пишу стихи и чувствую поэзию». «Чувствую поэзию» – этого поэту было мало...

Именно поэтому в прошлом году он напросился вместе с В.Смеховым на встречу с маститыми и очень им почитаемыми поэтами – Д.Самойловым, Б.Слуцким и А.Межировым. Встреча состоялась... Читал свою прозу Смехов. Потом Высоцкий не пел, а тоже читал свои тексты. Читал, очень волнуясь, осознавая, кто перед ним. Поэты высказывали мнение о прочитанном и решали, годится ли это в печать.

В. Смехов: «Более всего автор был изумлен их, поэтов, изумлением... в свой адрес. Они подарили ему анализ его большого, как оказывается, таланта. Они исчисляли звуки, живопись, строй, стиль песен удивительным языком поэтоведения. Большие мастера сопоставляли элементы эстетики Высоцкого с примерами других времен и из других народов... Кажется, этот день одарил Владимира открытием в себе поэтической родословной. Словно свершился обряд рукоположения в Поэты и – связалась связь времен...»

В каких-то воспоминаниях промелькнуло, что Б.Слуцкий отнес в редакцию «Дня поэзии» несколько стихотворений Высоцкого, чтобы «пробить» их в печать. Другой участник встречи А.Межиров опровергает это: «Он хотел, чтобы мы ему сказали, может ли он уйти из театра и существовать (не материально, а духовно, умственно) как поэт. Это было так трогательно и наивно, потому что он это знал вовсе не хуже нас, но он считал, что он этого не знает. Он не притворялся, он считал, что это какое-то разграничение жанров искусства – он поет, а мы не поем.... Не носил Слуцкий стихов Высоцкого в издательство, тот и не просил об этом. Это не так, это беллетристика. Ему нужен был ответ на мучивший его вопрос, просто ответ...»

Помогли другие поэты – Евгений Винокуров и Петр Вегин, бывшие соответственно главным редактором и составителем сборника «День поэзии». Удалось напечатать «Из дорожного дневника», из которого выбросили две строфы.

Высоцкий ликовал: «Старик, здорово размочили! – говорил он Вегину. — И славно, что мы с тобой рядом напечатаны!..»

О радости и торжестве Высоцкого по этому поводу вспоминает Л.Филатов: «Володю ведь не печатали. Я видел сборник «День поэзии». При жизни напечатанные его «буквы». Одно стихотворение всего. И помню, как он принес его на спектакль «Гамлет». Я-то, как ни странно, уже был избалован печатью – в Ашхабаде еще в детстве печатал стишки всякие. У меня не было такого отношения к «типографским словам». А у Володи... Я, когда видел его, чуть не расплакался. Он сидел как ребенок, как пацан: такой расслабленный, обалдевший. «День поэзии» лежал на столе и был раскрыт на его стихотворении. И он подходил – но не перечитывал! – брал так бережно, подносил к лицу, вдыхал запах бумаги, типографской краски и не мог надышаться... Это был действительно непередаваемый восторг!..»

Всего поэт смог увидеть в советской печати около 20 своих песен и стихов из написанных им около восьмисот. Причем, кроме упомянутой выше публикации в «Дне поэзии», остальные увидели свет либо в песенниках или на конвертах пластинок, либо в газетах или нелитературных журналах («Турист», «Смена», «Химия и жизнь»).

Вспоминает Н.М.Высоцкая: «Один раз я была свидетелем его телефонного разговора. Ему позвонили из редакции и сказали, что стихи публиковать не могут. «Ну что ж, – ответил он в трубку, – извините за внимание». Потом отошел к окну, постоял немного и вдруг резко сказал: «А все равно меня будут печатать, хоть после смерти, но будут»».

Если на первых своих концертах он говорил о магнитофонных записях, как о «современном виде литературы», с иронией высказываясь о тысячах печатающихся, но никому не известных членах Союза писателей, то в последние годы на вопрос о возможных публикациях он отвечал очень серьезно и с нескрываемой болью.

Высоцкий ощущал необходимость наведения какого-то порядка в своих черновиках и рукописях. Ему хотелось, чтобы созданное им не пропало. Но где взять время заняться этим? Позже он случайно познакомится с двумя студентами – Борисом Акимовым и Олегом Терентьевым, которые, будучи увлеченными Театром на Таганке и творчеством Высоцкого, уже несколько лет занимались расшифровкой записей его концертов. После просмотра материала, собранного энтузиастами, Высоцкий сказал:

– Ребята, все хорошо. Мне нравится, будем работать. У вас многое собрано, но многого нет. И вообще, у меня руки не доходят – как хорошо, что вы занялись. Наконец-то вижу серьезных людей, которые на многое обращают внимание, даже варианты приводят. Сойдемся как-нибудь, я передам вам тексты – работайте.

Началась работа: он отдавал им свои черновики, ребята приводили их в удобочитаемый вид и возвращали Высоцкому на просмотр. Это была первая попытка текстологической подготовки произведений поэта к печати, первая попытка более или менее научного анализа его творчества. Через некоторое время совместного труда был систематизирован объем, которого вполне бы хватило на двухтомник. 10 декабря 1978 года во время перерыва между двумя концертами в поселке Менделеево ребята подарили Высоцкому этот двухтомник, изданный тиражом один экземпляр. Отвечая на записки во время выступления на географическом факультете МГУ 16 декабря 1978 года, Высоцкий выразил свое восхищение стараниями Акимова и Терентьева: «Все ли написанное мною я храню? К сожалению, нет. Но вот недавно, совсем недавно, несколько дней тому назад, я вдруг познакомился с двумя людьми, которые собрали все. Вы можете себе представить? Просто все – ну, за исключением, там, сотни, которую они не нашли. Но – все-все. Два гигантских тома. Я был настолько поражен... Потому что там были вещи, может быть, единожды мною спетые где-то в какой-то компании, где мы там выпивали... Я даже уже этого не помню. Они были на студиях, нашли все, что не входило в картины... Это просто поразительно...»

Но о нормальном издании в то время не могло быть и речи...

А.Вознесенский: «Ему хотелось печататься, вступить в СП. По его просьбе я отнес его рукопись в издательство. Завотделом поэзии Егор Исаев проявил широту – подписал книгу. Но директор Н.Лесючевский встал стеной: "И сам Вознесенский неподходящ, и хрипуна этого принес..."»

Было и другое мнение на этот счет...

С.Говорухин: «Как всякий поэт, он хотел видеть свои стихи напечатанными. И мне кажется, что тут на его пути... Я бы не сказал, что общество отвергло поэта, какие-то там начальники не давали его печатать. Нет. Тут, пожалуй, братья-поэты виноваты, они взялись таким плотным кольцом, они так взялись за руки, чтобы не пропустить его в литературу, что это, конечно, было просто поразительно наблюдать. А ведь надо было только пошевелить писателям пальцем. Отрешиться от собственного величия и понять тогда, а не сегодня, что бок о бок с ними живет великий Поэт».

И действительно, «профессиональные» поэты не воспринимали Высоцкого всерьез, с иронией говорили, что для него поэзия – игра, развлечение. Он воспринимался «профессионалами» прежде всего как бард, менестрель... Это было снисходительное отношение «профессионалов» к «дилетанту» («похлопывание по плечу»), помноженное на очевидную зависть к его славе.

Вспоминает К.Мустафиди: «Вот вспоминаю эпизод даже, когда поэт один известный набросился на Володю чуть не с кулаками в ресторане ВТО. Мы были втроем с Севой Абдуловым, Володя, конечно, и я. И вот этот поэт (в хорошем подпитии) подходит к нашему столику и начинает зычным своим голосом на весь ресторан на

Володю: «Ты думаешь что? Ты всю страну поставил перед собой на колени! Ты считаешь себя богом...» – и тому подобное. И я вижу, как у Володи сжимаются кулаки. А тот продолжает... И тогда Володя так спокойно говорит Севке: «Убери его отсюда, а то я сейчас ему морду набью». Это к тому, что завистников у него хватало».

П.Вегин: «Как относился Вознесенский к стихам Высоцкого? Думаю, что сдержанно. Многие песни ему нравились, но только как песни. Большого значения Высоцкому как поэту он не придавал. Вознесенский слишком любит себя, чтобы кого-то полюбить так же сильно. Каждый серьезный поэт для него – соперник. Он не думал, что поэзия Высоцкого достигнет такой силы и встретит такую любовь народа. А может быть, как умный человек, он и сознавал, какая сила стоит за Высоцким, но совершенно разумно преуменьшал его, сводя всю эту силу только к песням. Вознесенский способен на дружбу только до тех пор, пока он чувствует, что этот поэт ему не соперник.

И только после смерти Володи, на открытии мемориальной доски на его доме, Вознесенский, давясь словами, с трудом выговорил: «Великий русский поэт Владимир Высоцкий...» Он почувствовал, что не скажи так – народ его затюкает, замордует и он потеряет среди народа важные для себя очки. Никогда больше я не слышал от Вознесенского таких слов о Володе.

...Прихлебывая чай, картинно расслабившись в кресле, он говорил:

– Ну, старик, вот мы с тобой два поэта, мы знаем, какая это каторга, по-есенински говоря, а по Пастернаку – «Каторга – какая благодать!» Верно? А Володька не может понять этого, да еще не понимает, с какими гадами нам приходится каждый раз воевать... Понимаешь, при его славе, потому что народ, правда, его фантастически любит, он хочет напечататься, книжку мечтает издать, в наш Союз говенный вступить... Я ему говорю: Володя, опомнись, зачем тебе в такую неволю впрягаться? С твоим характером... чтобы какие-то шавки заставляли его править строчки и говорили, что можно, а что нельзя? Тебе что – мало твоей славы? Надумал стать начинающим поэтом? А он все свое – хочу печататься, мои стихи лучше того, что в журналах...»

A. Вознесенский              в своем «Реквиеме оптимистическом...» (1971, 1975) представил Высоцкого как «шансонье всея Руси», «русской песни крепостной», и Россия рыдала о нем как «о златоустом блатаре»... О поэте речи не шло.

B.  Высоцкий:         «Люди тянутся не только к стихам, но и к поэтам. Вот у нас сейчас семь тысяч членов Союза писателей СССР, сейчас я любого спрошу – быстро назовет не более тридцати, кто-то назовет пятьдесят, но уж никак не сто. А ведь все печатались, у всех есть книги...»

В воспоминаниях В. Туманова «Жизнь без вранья» читаем: «Из недавней книги А. Вознесенского "Прорабы духа" читатель узнает об особой близости двух поэтов. И это, разумеется, правда, подтвержденная цитатами, не относящимися, впрочем, к последнему периоду жизни Высоцкого.

Но был и он, этот последний, сложный период. Тогда, в частности, решался очень важный для Высоцкого вопрос о приеме его в Союз писателей. Вопрос этот так и не решился. Дело даже не в формальностях. Володе было горько сознавать, что слова о неизменной поддержке, которых он в изобилии наслушался прежде, так и останутся словами».

«Меньшого потеряли брата – всенародного Володю», – напишет в посмертном стихотворении А.Вознесенский. Как же так, поэт-архитектор, населивший свой быт и свои стихи каламбурами, в которых одно слово при повторе перелетает в другое («шаланды» у него превращаются в «ландыш», «тьма» – в «мать»...), и раскрывший народу «аксиому самоиска», не смог придумать другого обозначения для поэта Высоцкого? Ведь «меньшими братьями», вообще-то, животных называют! Таким он и был для них – «меньшим братом».

Наверно, ошибочно думать, что такое отношение Вознесенского было именно только к Высоцкому. Здесь проявился характер, общее миропонимание и ощущение своего собственного места в поэзии. Вот какую характеристику дает Вознесенскому близко знавший его драматург Ю.Эдлис: «Охотник Брошка в «Казаках» Толстого говорит об Оленине: «нелюбый». Вознесенский смолоду обладал этим труднообъяснимым печальным свойством: он не вызывал к себе любви или дружеской симпатии. Не берусь судить, что мешало этому – душевная ли его холодность, равнодушие ли ко всему, что (или кто) не было ему в данную минуту полезным либо нужным».

Исключением было мнение Беллы Ахмадулиной, которая понимала высоту и значение поэзии Высоцкого уже при его жизни: «Он считал себя поэтом, и он, безусловно, поэт. Но его амплуа, его жанр – это бывает на свете один раз, это не с чем сравнивать. Он один, он таков. В этом не может быть изъянов – он один».

И еще Николай Рубцов – человек и поэт трагедийного мироощущения и столь же трагической судьбы. В книге «Воспоминания о Николае Рубцове» один из его вологодских друзей приводит такой многозначительный эпизод: «...Когда я пришел к Николаю вечером, он сидел на полу, тут же рядом стоял проигрыватель, звучали песни Высоцкого. Одну из них он проигрывал снова и снова, внимательно вслушиваясь в одни и те же слова, а потом спросил: "Ты бы так смог?" – И как бы сам себе ответил: – Я бы, наверное, нет...».

Из беседы художника Сергея Бочарова с министром культуры России Юрием Мелентьевым.

С.Б.: «Я сейчас пишу портрет Владимира Семеновича Высоцкого. Он настолько в моем представлении с детства и с юности гениальный мастер. И так считают по всей России, и в деревнях, и в поселках, где никто не слышал ни про Ахмадулину, ни про Евтушенко. А вот его мы знаем как гениального певца и поэта. Нельзя ли как-нибудь сделать, чтобы его стихи напечатали?»

Ю.М.: « Я его очень люблю, у меня все его песни есть».

С.Б.: «Мне говорили, что стараются и Белла Ахмадулина, и Роберт Рождественский, и Андрей Вознесенский пробить его книгу стихов, и никак не удается».

Ю.М.: «Если бы хотя бы раз по-настоящему захотели издать стихи Высоцкого, у них бы все получилось. Они же вхожи во все кабинеты. Одно их заявление – и стихи Высоцкого вышли бы без проблем. А если бы Юрий Любимов по-настоящему поборолся за присуждение премии или звания (а без борьбы такого не бывает, желающих всегда много), то, думаю, тоже ему бы удалось».

В другой раз С.Бочаров пробует «пробить» стихи Высоцкого в популярный в то время журнал «Юность»: «Я же по наивности, не будучи другом его, но, зная от него о страстном желании напечататься, позвал его с собой на открытие выставки художницы, моей хорошей знакомой, в помещении журнала «Юность». Я подвел главного редактора журнала Андрея Дементьева к Владимиру Высоцкому, а сам держал в руках тетрадку с его стихами, от руки записанными самим Высоцким.

Говорю Андрею Дементьеву: «Вы же главный редактор, вы же можете несколько страниц в журнале дать для стихов Высоцкого». И протягиваю ему тетрадку. А он как-то фамильярно так отвечает, похлопывая Высоцкого по плечу: «Пописываешь все...», и эту тетрадку взял у меня. Но так эти стихи и не появились. В них не было ничего запрещенного. Что же мешало всем этим Дементьевым?.. Вот такие были у него друзья».

Это было время повсеместной оглядки «наверх», когда никто не хотел брать ответственность на себя. За разрешение печатать стихи официально не признанного Высоцкого можно было схлопотать выговор или вылететь с работы, а за запрет – никогда никого не наказывали. Особое коварство идеологических начальников состояло в том, что запрет на пластинки, книги, журнальные публикации был негласным. Чиновники боялись попасть впросак, не выказав должной бдительности, и часто, вопреки внутренним ощущениям, кривили душой, лгали и запрещали...

Видеть свои стихи на бумаге хотел не только сам поэт, но и многочисленные его почитатели, понимающие настоящую поэзию. «Одной из основных причин, заставивших меня обратиться к Вам, явилось то, что я не встречал в печати Ваших стихов. Это меня удивляет и волнует. Ведь никакая пластинка и магнитофонная запись не в состоянии заменить печатное слово. Более того, аксессуары исполнения: голос певца и музыкальный аккомпанемент (сам по себе очень хороший) – чаще всего затрудняют восприятие смысла текста и подтекста. ...Я не знаю толком всей Вашей творческой кухни – и взаимоотношений с редакциями, издательствами и другими советскими органами, если такие взаимоотношения вообще есть, но то, что Ваше слово до сих пор не стало печатным, тревожит меня сильно. Мне кажется, этим Вы наносите большой урон не только себе, но и многим людям, жадно желающим прикоснуться к чистому, искреннему, правдивому, узнать, что они не одиноки в своих мыслях и чувствах». Это фрагмент одного из писем Высоцкому. Писем, которые тысячами он получал от слушателей, но не читателей. А слушатели действительно не знали о настоящей «творческой кухне» поэта.

В прошлом году брежневско-сусловской пропагандой была поднята шумиха вокруг открытия движения по западному участку Байкало-Амурской магистрали. Великая стройка коммунизма началась еще в 1934 году силами заключенных, предварительно построивших Беломорско-Балтийский канал. Теперь туда поехали эшелоны молодежи, комсомольцев. Писатели, поэты, артисты считали для себя высокой честью побывать на строительстве. Под эту марку Высоцкий предпринимает попытку официального проведения концертов и гастрольной поездки на БАМ. Для руководства Росконцерта было организовано прослушивание. Был согласован репертуар... Но потом эти же люди под разными предлогами отказали.

Высоцкий, постоянно боровшийся с цензурой и запретами на концерты, предложил Любимову поставить моноспектакль на материале его песен. Любимов никак не отреагировал. Зато Д.Боровский идею подхватил: «Думая о таком спектакле, я из его стихов и песен, в основном песен, вычленил идею, которую довольно легко было осуществить. «Казенный дом и дальняя дорога» – вот основной ее смысл. Казенный дом – тюрьма, зона. Дальняя дорога – поезд, «столыпинские вагоны». Россияне либо отсидели и возвращаются, либо со временем «сядут». Perpetuum mobile. Вечное движение. В дороге встречаются разные типы, характеры, о которых Высоцкий, как никто, знал и умел о них рассказывать и их показывать. Замечено, что человек легче раскрывается перед случайными попутчиками. Значит, в такой сценической ситуации все могло бы прозвучать вполне органично».

По выходным дням, на энтузиазме постановочных цехов по макету Боровского сделали установку – двухэтажные нары, или полки вагона, или полки бани. Высоцкий приступил к репетициям. Система ему показалась удобной: прыгая с полки на полку, он переходил от одного своего персонажа к другому. Он полагал, что если удастся сделать этот спектакль, то все его творчество получит «право гражданства».

Проект готовили в 1975 и 1976 годах, но идея осталась нереализованной. А возможно, получилось бы очень интересное представление, в котором соединилось бы все лучшее, что было на «Таганке»: гениальное видение театрального пространства Боровского, голос и интонация Высоцкого...

«ВИШНЕВЫЙ САД»

В 75-м году Любимов во второй раз нарушил многолетнюю монополию на режиссуру. В конце 60-х приглашенный режиссер Михаил Левитин поставил спектакль по пьесе немецкого драматурга Петера Вайса «О том, как господин Мокинпотт от своих злосчастий избавился». Но вскоре П.Вайс написал пьесу о Троцком и выступил с протестом по поводу вторжения войск в Чехословакию – спектакль моментально запретили. На этот раз Любимов надолго уезжает работать в Италию, но необходимо было обновлять репертуар.

Совсем недавно – в 1973 году – А.Эфрос поставил телевизионный спектакль «Всего несколько слов в защиту господина де Мольера», пригласив на главную роль Ю.Любимова – история великого французского драматурга, затравленного королем и его свитой, была близка и понятна и Эфросу, и Любимову. Теперь Любимов, назло властям, пригласил в театр опального Анатолия Эфроса и предложил ему ставить любой спектакль. Тот выбрал «Вишневый сад». Сочетание этих вроде бы несовместимых понятий – Чехов, «Таганка», Эфрос – было интригующим и предвещало если не сенсацию, то, по крайней мере, театральное событие.

А.Эфрос полагал, что творческое соревнование и взаимодействие разных школ развивают театральное искусство. В итоге получился великий спектакль, а для Высоцкого – одна из лучших его театральных ролей.

Комедию «Вишневый сад» А.П.Чехов написал в 1903 году. По всей России проходят торги – имения меняют хозяев. Идет процесс естественного экономического отбора, в котором побеждает сильнейший. Помещице Раневской не суждено сохранить за собой имение. Своим образом жизни, бездарным управлением, точнее полным отсутствием управления, она сама довела дело до аукциона. Планы финансового спасения, которые строят они с братом, – абсолютно нереальны. Раневская настолько слабохарактерна и избалованна, настолько не привыкла бороться за собственное благополучие, что ждать от нее разумных решений просто нелепо. Имению не миновать нового хозяина...

Друг семьи – купец Лопахин – вроде бы пытался научить хозяев, как выкрутиться из долгов: «Если вишневый сад и землю по реке разбить на дачные участки и отдавать в аренду под дачи, то вы будете иметь самое малое 25 тысяч в год дохода». Однако Раневская и ее брат Гаев не следуют такому выгодному плану. Тогда Лопахин неожиданно для всех купил имение сам. Здравый смысл, энергия, хозяйская состоятельность и хватка – все эти качества у него есть. Имение достается Лопахину не в результате каких-то махинаций – он честно побеждает на торгах Гаев а и купца Дериганова. Вишневый сад – его по праву.

Чехов считал роль Лопахина центральной в пьесе. При первой постановке он предложил Станиславскому самому сыграть ее. «Если она не удастся, то, значит, и пьеса вся провалится», – писал он. Не все, однако, режиссеры понимали это. Эфрос понял... Высоцкий предстал необычным, невиданным, парадоксальным Лопахиным. Интересно, что только через Лопахина-Высоцкого многие поняли суть пьесы Чехова.

Сначала на роль Лопахина Эфрос назначил Высоцкого и Шаповалова. Репетиции начались 24 февраля без Высоцкого – он в то время был за границей – и продолжались без него до конца мая. 7 мая А.Демидова телеграфировала ему: «Если сейчас не приедешь – потеряешь Лопахина».

С 26 мая к работе подключается Высоцкий. В шутку, чтобы не ругали за опоздание, сказал, что отращивал бороду для роли. На первую свою репетицию он пришел, еще не показываясь на глаза Эфросу, сел в темном зале и следил издалека, как шла работа на сцене.

Рассказывает А.Эфрос: «Я репетировал «Вишневый сад», он был в Париже. Играл Лопахина дублер, я с ним долго работал, упорно, это был очень хороший артист – Шаповалов, мы замечательно репетировали. Но однажды после прогона я почувствовал, как что-то невольно притягивает меня к той части зала, в которой сидят актеры на замечаниях. Что-то меня притягивает именно туда. И я начинаю говорить только туда. Говорю свои замечания и постепенно начинаю видеть два каких-то невероятных глаза, впившихся в меня, – слушающих. Я не сразу сообразил – только потом, что Высоцкий приехал на репетиции. И он хотел в один раз догнать – вот он так меня и слушал. Это было невероятно... Потом это воспоминание долго-долго из меня не выходило.

Действительно, он догнал за несколько раз, и мне пришлось очень обидеть Шаповалова, потому что, когда Высоцкий начинал репетировать, это было что-то неимоверное. Там есть момент, когда Лопахин купил вишневый сад и когда он бушует, так вот, когда он играл... Я помню, мы играли в клубе «Каучук», и в театре, и где бы ни были, к этому моменту все закулисные работники, люди из бухгалтерии, откуда-то еще – все-все-все стягивались к кулисе и слушали этот момент. Он играл его так страшно, что вообразить трудно, как может выдержать человек такое бешенство: он так плясал, так кричал, так неистовствовал, что это было невероятно. Причем так было всегда. У меня есть пленка с записью спектакля. Я ее стал недавно прослушивать и понял, что эта пленка записана в тот день, когда все артисты играли спустя рукава – это сразу и очень чувствовалось, но только лишь доходят до этого места – и Высоцкий играет точно так же, как всегда. И всегда невероятные, страшные овации после его монолога. Он говорил: "Вот хочу, хочу сегодня концерт провести просто так, легко, но на второй песне завожусь и провожу уже на всю железку до конца"».

Рассказывает В.Высоцкий: «Спектакль «Вишневый сад» – это была такая короткая работа. Я приехал откуда-то из поездки, репетировали спектакль уже другие актеры. Потом я вышел на сцену и попал в момент, когда Эфрос ходил с артистами. У него есть такой момент, когда он ходит по сцене вместе с актером, о чем-то с ним разговаривает. Он не объясняет, что ты должен делать, он просто наговаривает текст этого персонажа, и в результате что-то получается. Ты за ним смотришь, это очень заразительно, в самом деле. Потом он сядет в зале и больше уже ничего не говорит. Может, он так только с нами работал, но вот смешение его режиссуры с работой артистов нашего театра имело удивительный эффект. Ведь этот спектакль у себя в Театре на Малой Бронной, со своими актерами он не мог бы поставить. Все актеры привыкли играть Чехова в театре с «четвертой стеной», они произносят свой текст либо себе, либо партнерам. А в нашем театре есть такой прием – отчуждение, обращение в зал... И в этом спектакле очень многие чеховские монологи мы говорим прямо зрителям, не стесняясь, выходя из образа, разговаривая со зрителем, как и в других наших спектаклях. И это возымело удивительное действие, получился колоссальный эффект от эфросовской постановки Чехова с вот такими приемами любимовского театра».

Оценка режиссуры Эфроса, данная Высоцким, была характерна в среде профессионалов – актеров, режиссеров, критиков, драматургов. Нет, спектакли Эфроса, несомненно, пользовались и зрительским успехом, их любили и с удовольствием смотрели. Но в полной мере оценить всю глубину и новаторство «негромкой» режиссуры Эфроса могли именно профессионалы, хорошо знающие театр изнутри. Сам А.Эфрос говорил, что его «Вишневый сад» изменит зрительный зал «Таганки»: уйдут политизированные поклонники искусства Любимова, придет вместо них другая, уже эфросовская публика.

7 июня для вернувшегося из Италии Любимова сделали черновой прогон спектакля. Постановка ему категорически не нравилась. Его раздражало буквально все: декорации Валерия Левенталя, чуждые духу «Таганки», игра и отношение к работе актеров, несоответствие типажа и персонажа пьесы, излишняя утонченность спектакля, отсутствие таганской условности, открытых перекличек с современностью – все слишком «запсихологизировано» и «неуловимо». Любимов громко и неоднократно заявлял, что пьес Чехова он не любит, вот рассказы – да, дело другое. К Эфросу у него было недоброжелательное, конфликтное отношение. Он обижался за то, что тот не выполнил каких-то его замечаний. Разногласия двух разных по методам, индивидуальностям и характерам режиссеров переросли в ссору. Они избегали друг друга долгое время. Актеры знали, что если у подъезда театра стоит машина Эфроса, то Любимова в театре нет, и наоборот. Высоцкий несколько раз пытался их свести в своей гримерной, чтобы они помирились, – не получилось... И не могло получиться. Любимов и Эфрос – это были выразители не только разных театральных методов, но и полные антиподы во многом, в том числе в своем отношении к актерам. Актер для Любимова – средство для осуществления своего режиссерского замысла... и все: «Артисты особенным умом-то не обладают. Но это им и не требуется – часто с умным актером лучше дела не иметь. Артист – существо с минимальной ответственностью. Что от него нужно? Выучить текст, сыграть роль, стараться играть лучше... И все. Он не может быть режиссеру другом». Актеры для Эфроса – это, прежде всего, люди и часто друзья: «Актеры – это замечательные люди. На мой взгляд, нет лучше людей, чем актеры. Это люди живые, умные, эмоциональные. С другими людьми я не могу дружить, мне не о чем с ними разговаривать, мне скучно с ними, а с актерами мне интересно. Женщины всегда прелестны, мужчины всегда живые, остроумные...»

Категоричное отрицание Любимовым чужого, даже антипатичного ему спектакля не помешало «Вишневому саду» занять свое достойное место в репертуаре театра до смерти Высоцкого, единственного исполнителя роли Лопахина. В 1984 году А.Эфрос вновь восстановит этот спектакль.

Многие актеры, привыкшие играть совсем в другой, любимовской эстетике, так и не взяли рисунок Эфроса. Но Эфрос и не настаивал: «выше себя они все равно не прыгнут». Для него главными были – Высоцкий-Лопахин, Демидова-Раневская, Золотухин-Трофимов... А эти актеры понимали, что работать с Эфросом – счастливое и тяжелое испытание профессионализма. Им хотелось попробовать себя в нормальной драматургии, в эстетике системы Станиславского, в которой был очень силен Эфрос. И это испытание они выдержали с честью. Другие – В.Шаповалов, В.Смехов, Л.Филатов, не приглашенные Эфросом в спектакль, – через девять лет жестоко отомстят режиссеру за эту обиду.

Спектакль сделали очень быстро – 30 июня состоялась премьера. Волнение режиссера и актеров с лихвой окупилось аплодисментами зрителей. Спектакль зрителю понравился. Любимов на премьеру не пришел...