сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 45 страниц)
— Дурак! — вспылила Кьяра. — Знаешь, это нужно иметь недюжинное умение, чтобы во всём, даже самом светлом и радостном, искать тёмную сторону! Отныне я живее всех живых, Жеан! Высшие силы на нашей стороне, теперь ты сам можешь в этом убедиться! Ни малейшего повода для сомнений… Я полагаю, ты не глух и хорошо слышишь ликующие возгласы наших собратьев!
Заключительные слова девушка произнесла с особенным выражением. Её голос, обыкновенно гортанный и мягкий, перешёл на мощный громовой рокот. На мгновение Жеан даже перепугался, однако вскоре страх сменился восторженным очарованием. В который раз юноша убедился, с какой ревностной горячностью боготворит то и дело проявляющуюся в ней сильную личность, осознавая, что он и только он способен утихомирить эту по неизменной природе взбалмошную натуру, что доставляло небывалое удовлетворение.
Но сейчас у него не было сил на любовные мечтания. Очевидно, произошло нечто переломное, но что, а также хорошо это или плохо, Жеан понять не мог. Неутихающая боль сводила его с ума, думы спутывались в беспорядочную тягучую сумятицу, а голова пылала, точно в огне преисподней.
— Кьяра. Говори короче, — с трудом выдавил Жеан.
Мучительно протянулась секунда в ожидании ответа, но наконец Кьяра чуть внятно промолвила… нет, тихо пропела:
— Победа…
— По… — Жеан резко смолк, потому что сердце, подскочившее к горлу, перекрыло ему дыхание.
Взаправду ли он услышал это невообразимое, далёкое слово — «победа»?!
«Победа!», «Победа!», «Победа!» — зазвучало в ушах Жеана на все лады, отдаваясь в мозг тончайшим, пульсирующим звоном и напоминая о сарацинах — не о крестоносцах.
Жеан чувствовал, что должен радоваться, слепо радоваться наравне с остальными, но вместо этого ощущал, как тревожное смятение поднимается из недр его души. Вдруг Кьяра ошибается, и всё происходящее — тленный плод разыгравшегося воображения? Её и его. Лишь призрачная химера, лишь очередное знамение свыше, предвещающее окончательный, необратимый крах, или же… не что иное, как предсмертный бред умалишённого!
Кьяра ли это? Земной ли мир?
— Нет. Это не взаправду, — выдохнул Жеан. — Очнись, Кьяра. В условиях земной жизни невозможное всегда остаётся невозможным. Что же до жизни небесной…
— Нет, это ты очнись! — завопила Кьяра. Потускневшие от усталости, боли и кровопотери глаза её полыхнули нездоровым яростным блеском. — Кербога бежал! Войска Раймунда, Готфрида, Гуго, Роберта Нормандского прибыли на выручку и нанесли сокрушительный удар по его основным отрядам! Вот так взяли, да и нанесли! Что только может быть проще и очевиднее?!
Превозмогая боль и жар, Жеан молча осмотрелся по сторонам и прислушался.
Стрелы в воздухе уже не свистели, пронзительный звон металла становился тише и тише с каждой секундой и вскоре окончательно перекрылся истошными воплями победоносного торжества. Слух не мог обмануть Жеана: эти вопли принадлежали крестоносцам. Сарацины вышагивали из разорённого лагеря, подгоняемые чудом уцелевшими христианскими бойцами. Кербоги нигде не было видно, зато исполинская фигура Боэмунда отчётливо вырисовывалась в гуще рыцарского столпотворения. Спустя минуту, к нему приблизился старый тулузский граф Раймунд и, воздев кверху жёлто-красное крестоносное знамя, что есть мочи взвыл:
— Sanctificetur nomen Toon!
Сердце Жеана пустилось в пляс. Он почувствовал такую небывалую лёгкость в теле, что на мгновение ему показалось, будто сам Господь одарил громадными ангельскими крыльями, и те подняли его над землёй. Но, сколько бы Жеан ни ждал, врата Рая не распахивались перед ним. Всё оставалось прежним: одиноко слоняющиеся по полю брани сарацины, опьянённые триумфом крестоносцы, то и дело раздающиеся издалека сдавленные стоны раненых и умирающих… и Кьяра, не отрываясь, смотрящая ему в глаза.
Быть может, невозможное и в самом деле совершилось?!
— Лежи и не двигайся. Я займусь твоими ранами, — нарушила молчание Кьяра. — Можно сказать, теперь Иерусалим в наших руках! Тебе нужно время, чтобы это осознать. Но я знаю, ты осознаешь.
«Священный Град! Иерусалим!»
Внезапно Жеан почувствовал, как резкий порыв ветра донёс до его обоняния лёгкие нотки дурманящих благовоний. Солнце вновь выступило из густой копны кучевых облаков, нагнанных ветром, но не опалило, а, скорей, ласково лизнуло обнажённую кожу Жеана. Он томно закрыл глаза.
«"Неужели ты совершенно ничего не чувствуешь и не понимаешь? Ни дать ни взять — Тома неверующий!"» Как обидны и как правдивы были эти слова! Если ты слышишь меня теперь, безымянный брат, помоги мне… помоги понять. Помоги почувствовать! И наконец — возрадоваться!»
«Да святится имя Твоё…» — напевно, подобно переливу гимна, прозвучали в ушах Жеана слова Раймунда, только уже на французском языке, и что-то, отдалённо похожее на ликование, слабой волной затрепетало у него в груди.
Уж не оно ли это — само понимание?
— Ну, мне идти? — нахмурилась Кьяра.
— Полежи со мной. Чуть-чуть.
«Да святится имя Твоё!»
Рыдания подступили к горлу Жеана, и из глаз его ручьями хлынули слёзы. Какие-то особенные слёзы, что не разрывали изнутри, но напротив, словно по волшебству, намертво затягивали многочисленные раны, безобразившие душу юноши. Не горькие, но сладкие слёзы. Впервые за столько месяцев, выживших из Жеана все соки и не давших вволю выплакаться над ославленным телом Луизы. Впервые за столько месяцев упадка и маловерия.
Мельком взглянув на Кьяру, Жеан с изумлением понял, что та тоже плакала. Глаза её ярко поблёскивали от солёной влаги, и, вопреки упрямым попыткам перебороть себя, в конце концов она расплакалась навзрыд. Жеан бережно притянул Кьяру к себе... или она сама отдалась обессилевшему юноше. Их груди тесно соприкоснулись, они подняли взгляды к лазурному небу, в вышине которого, заливаясь, пели вольные птицы. Казалось, каждая их трель содержала лишь один куплет:
— Sanctificetur nomen Toon…
========== 5 часть "Антиохия", глава XXVII "Награда. Долгожданная ночь. Омрачение торжества" ==========
Жеан проснулся от того, что кто-то мягко окликнул его, и насилу распахнул глаза, простонав от боли в раненом плече. На входе в шатёр он завидел размытые очертания Танкреда, рослого, поджарого, в длинной жёлтой тунике, и, едва не ахнув, приподнялся с постели, чтобы поприветствовать именитого сеньора.
— Не утруждайся, я пришёл исполнить свой долг. — Торопливый, гортанный голос разом дал понять, что Жеан не обознался.
— В-вы? — только и смог вымолвить юноша, бессильно откидывая гудящую голову.
Танкред чинной походкой приблизился к ложу Жеана и, бесцеремонно выхватив кожаную суму из-под соломенной подушки, швырнул туда несколько монет — золотых, судя по ослепительному блеску.
— За спасение, — пояснил Танкред. — Воистину, ты сражался с доблестью паладина Карла Великого.
— Но-но. Я всего лишь виллан. Я не могу…
— А рвался в бой прямо как рыцарь! Будь добр, не оскорбляй своего сюзерена, — И Его Сиятельство, словно призрак, растворился в полумраке шатра, оставив Жеана наедине с обескураженным, полубредовым состоянием.
«Должно быть, сон», — подумал он.
Серые камлотовые стены, табурет со множеством лечебных отваров, щит, стоящий в углу, — всё зарябило перед глазами Жеана, а после вовсе кануло в кромешный мрак.
***
Холодный ветер пронзительно выл над лагерем, напоминая крестоносцам о приближении зимы. Ещё вчера, казалось, смертоубийственно сухой воздух пропитался влагой. Жеан, к неожиданности для себя, не ощущал холода. Более того, с той поры, как разбитый наголову Кербога навсегда бежал из Антиохии, не ощущал ничего. Совершенно ничего. Ничего, кроме возвышенного торжества. Он до сих пор не мог понять до конца, как такое могло произойти, но в том, что это действительно произошло, не оставалось ни малейшего сомнения. И даже Боэмунд, опытный тактик и стратег, исходя из его собственных слов, далеко не сразу поверил увиденному. Но когда последний вражеский боец исчез за сланцевыми горами, оставив только смутное воспоминание о прогремевшем на песчаном плато побоище, и замогильная тишина, нарушаемая лишь естественными звуками природы, воцарилась вокруг, всё стало очевидно. Старый Доменико, две недели назад зачахший от болезни кишок, был прав. Святое копьё — сродни Иерусалиму, что со дня на день должен был оказаться в законных руках крестоносцев. «И окажется», — каждый час, как зачарованный, обещал себе Жеан, пока прилив благоговейного трепета нежил его тело.
Колоссальные стены Антиохии остались позади. Жеан вновь возвратился к обыденной лагерной жизни. Дни напролёт он совершенствовался в боевом искусстве, чтобы не растерять наработанных навыков, вечера же коротал в шатре. Оглушительный успех в решающем сражении за неприступную крепость обошёлся христианскому воинству слишком дорого — они потеряли много бойцов, немало их полегло и в недавнем штурме города Арки, а потому претендентов на временное место жительства Жеан не имел и мог проводить больше времени с Кьярой. Хотя спать бок о бок с ним воительница по-прежнему не решалась и на ночь уходила в шатёр, где обживались монахини. Семь выживших, ужасно исхудавших и запаршивевших сестёр Ордена святого Ромюальда. Частенько Жеан ловил себя на мысли, как тяжко ему даётся эта краткая разлука. Однако бешеная радость победы, охватывающая после, превращала все земные невзгоды в нечто отдалённое и нелепое: забывалась любовь, забывались братья, забывались раны и пустой желудок, забывались всякие сомнения.
Невозможное свершилось!
Эта победа — не над Кербогой! Эта победа — над искушением!
— Как такое могло произойти? Ты что думаешь? — спросил Жеан у Кьяры, сидящей подле.
— Поговаривают, будто добрую службу сослужила раздробленность сарацинских рядов и наша внезапность. Кербога перепугался! Думал, уберёмся подобру-поздорову, а мы кинулись в бой! Большинство его бойцов не умело сражаться — только носиться да стрелять. Но это не более чем следствия одной — самой главной — причины! — Кьяра молитвенно подняла глаза к потолку шатра, только что залатанному ею.
Жеан вздохнул, полностью согласный с Кьярой. Тайна победы никогда не будет раскрыта.
— Ты помнишь, что я сказал тебе перед тем, как идти в бой? — загадочно спросил юноша. Та в напускном недоумении отшатнулась. — Я же вижу, что помнишь.
— Не-а! — как можно беспечнее, фыркнула Кьяра. — С тобой… с тобой всё в порядке?
— О чём ты?
— Да так… У тебя, если не ошибаюсь, до сих пор раны заживают после битвы с Кербогой.
— Прекрати заговаривать мне зубы, — поняв хитрость Кьяры, сказал Жеан. — Я хочу поговорить с тобой серьёзно.
— Ну говори! — усмехнулась та.
— Я не принял пострига, а следовательно, и обета безбрачия. Мы не можем всю жизнь встречаться так, тайно, время от времени. Что мы станем делать по прибытии в Сан-Джермано? Что намереваешься делать ты, не имея ни отца, ни матери, ни… — Жеан опешил, завидя, какой нездоровой скорбью замерцали глаза Кьяры, ранее изучавшие мир и покой.
Похоже, он зашёл слишком далеко.
— Прости. Дорога неровная, переправа тяжкая. Надо отдохнуть, — проговорил Жеан, прервав неловкую минуту молчания.
— Ложись, — зевнула воительница. — Сегодня холодно. Я останусь с тобой. Подвинься же.
Изумлённый Жеан, едва не растерявшись, освободил место на ложе, и Кьяра, не менее потрясённая собственным смелым решением, осторожно прилегла рядом. Он придвинулся, обхватив руками освобождённую от кольчуги талию, и губы его безотчётно прильнули к оголённой шее воительницы. Кьяра порывисто вздохнула и резко отстранилась.
— Спи уже наконец! — прикрикнула на него она. — Убери ноги — мешают!
Жеан растроганно улыбнулся и закрыл глаза, подсознательно понимая, чему так возмутилась Кьяра. Однако, несмотря на тщетные попытки доказать обратное, было отчётливо видно, что заигрывания Жеана ей нравились, и время от времени она сама подвигала его на это. Никогда ещё Кьяра открыто не признавалась в любви к Жеану, но всякий раз, когда они ненароком встречались взглядами, в её глазах читалась такая тёплая привязанность, такая искренняя, заботливая ласка, что от умиления пело сердце. Гордая девушка по-прежнему пыталась показать, что не нуждается в мужском покровительстве, должно быть, желая сохранить в глазах Жеана мистический и беззаветно полюбившийся образ монахини войны. Но в этом не было надобности. За минувшие месяцы Жеан узнал о ней так много, что не осталось ни малейшего повода для сомнений.
Он зарылся носом в макушку Кьяры и, чувствуя, как благодатное тепло расползается по телу приятным колебанием, вскоре уснул.
***
Когда Жеан проснулся, Кьяры рядом не было. Она, по своему известному обыкновению, вскочила засветло и сразу покинула шатёр.
Сегодня отбытие, поэтому ему тоже пора, решил Жеан, нехотя поднимаясь с постели, и проследовал к выходу из шатра.
«Иерусалим всё ближе! — как в лихорадке, подумал он. — Однако нужно поесть, иначе в седле и полпути не продержусь».
Вчера вечером Жеан и Кьяра полностью опустошили суму с провизией, а потому теперь Жеану не оставалось ничего, кроме как искать пропитания на стороне. Он был уверен, что найдёт, ведь после освобождения Антиохии крестоносцы ели так, как не кормили их даже вероломные византийские союзники. Но, пройдя несколько шагов вдоль постепенно сносящегося лагеря, Жеан позабыл о своей вечной житейской заботе. Небольшая, но шумная группа крестоносцев толпилась на его отшибе.
«Неужто поймали врага?!»
Но нет. Это был не враг. Стремглав бросившись в сосредоточение густеющей толпы, он завидел в её центре знакомую грузную фигуру в крестоносном нарамнике.
«Рожер!»
Молодой рыцарь, ссутулившись, стоял посреди поляны, поросшей умирающим тимариском, и держал в дрожащих руках короткий меч. Рожер был бледен. Матовые глаза его не выражали ничего — только леденящую пустоту.
— Рожер! — Не помня себя от ужаса, Жеан рванулся к нему. — Что с тобой?! Ты ранен? Болен?!
«Болен, определённо!», «Окончательно, бедолага, ополоумел!», «Опиумом шалит, не иначе!» — послышалось со всех сторон, однако Жеан не обратил внимания ни на один из этих возгласов.
— А-а-ах… как долго я ждал этого, — ядовито ухмыльнулся Рожер при виде Жеана. Глаза, и без того совершенно безумные, полыхнули неистовым бешенством.
— Чего ждал?! Что с тобой?! Говори же… и убери меч!
— Ничего! Уже… ничего! — Голос его звучал сипло и приглушённо. — Совершенно ничего с того дня, как ты отнял у меня суть жизни! Кьяра… она запала мне в душу сразу же, стоило мне только на неё взглянуть! Я уже давно думаю об этом… Она презирала меня, презирала за всё: за то, что я толст, неуклюж, несуразен, за мою восторженную слабость к ней… Я никогда не умел общаться с женщинами! Никогда! Все попрекали меня за это, все, даже Эмануэль! Мне говорили «Возьми», я отвечал «Её воля», мне говорили «Она всего лишь грязная крестьянская девчонка», я отвечал «Она Невеста Христова». Женщинам нужна настойчивость, какой не было у меня отродясь! Быть может, мне следовало сделаться мужеложцем, раз между мной и женщинами — такая глухая стена?
Его губы расплылись в кривом оскале. Он разжал левую ладонь, стряхнув на землю какую-то растительную труху, и продолжил, захлёбываясь в слезах:
— Знаешь, что это? Жёлтая иксора! Та самая, что Кьяра отвергла в Никее, помнишь? Я хранил её два года, неся сквозь череду смертельных испытаний. Она рассыпалась… рассыпалась в прах, словно моя душа! Кьяра… она презирала меня! А ты! — Рожер метнулся вперёд и гневно всплеснул руками, едва не задев остриём меча горло Жеана, но тот успел отскочить на безопасное расстояние. — Ты лишь удвоил её презрение! Высокий, статный, красноречивый… Кто я в сравнении с тобой?! Нет, даже не кто, а что! Жалкое ничтожество! Жалкое ничтожество, несмотря на благородное происхождение! Кровь, титул, золото — глупость, тщета!.. Я бы убил тебя, удушил собственными руками, раскроил брюхо и размазал внутренности по всей восточной пустыне, а после заставил бы какого-нибудь грязного сарацинского извращенца надругаться над твоими бренными останками, если бы… если бы это способно было решить всё… что нужно ре… — На последних словах голос Рожера сорвался. — Теперь вы обвенчаетесь… и будете захлёбываться от безудержной радости, нежась на брачном ложе в объятиях друг друга! А я… Передай своей суженой, монах, что я проклинаю её… и всё, что ей дорого! Проклинаю до самого седьмого колена! А я… слабовольное ничтожество… пускай буду веки вечные скитаться по пустошам преисподней! Пища моя — известь горящая, питьё моё — полынная желчь!.. Не железо — любовь — калечит людей! Радуйтесь… Глумитесь над моей бесславной памятью! Поделом влюблённому ублюдку! Поделом!
— Ты сошёл с ума! — отчаянно завопил Жеан, хватая Рожера за грудки. — Убери меч! Сейчас же убери!
