сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 45 страниц)
На мгновение ликующее воодушевление накатило на Жеана, после чего он, не сказав Пио ни слова, погрузился в раздумья: «Исход всегда один… Долг перед Творцом… Как это непонятно, как непостижимо! Что, если не пребывание в монастыре, но мой уход из него станет сродни чудовищной ошибке? Моей — не Божьей!
Но нужно попытаться. Да. Нужно попытаться. Я не призван. Нет, не призван! Мой долг не в этом! Довольно лжи! Монашество — лишь подготовка к призванию, к иному призванию, нежели монашество! И если верить Пио, настанет день, когда всё, всё станет на свои места… даже если я заблуждаюсь, и моё нахождение здесь не является ошибочным, когда-нибудь я приду сюда, после долгих и изнурительных исканий. Приду, чтобы уже никогда не уходить».
— Ты задумался? — обратился к Жеану Пио.
— Да. Я покину общину. Надеюсь, братья простят меня.
Рыцарь одобрительно кивнул и устремил взор в окошко, высеченное в стене трапезной. Ливень стихал.
С минуты на минуту Пио, вселивший пламенную надежду в сердце Жеана, навсегда покинет эти места, а, быть может, и вовсе никогда больше не увидит красот родимого края, не приложится губами к нежным рукам любимой женщины, не услышит смех драгоценных отпрысков… Глубоко расчувствовавшись, Жеан едва сдержался, чтобы не расплакаться навзрыд.
— Вы уверены? — дрожащим голосом спросил он, глотая солёную влагу.
— В чём?
— Во всём, ради чего вам предстоит сражаться.
— Убеждён, — умиротворённо промолвил Пио, после чего возгласил с присущим ему жаром: — Никогда, ты слышишь, никогда не позволяй сомнениям смутить тебя! Сомнения — это козни тёмных сил! Они всегда ведут к неминуемому краху!
— А правда, что реки в Иерусалиме текут молоком и мёдом, вымывая на землю самородки? Правда, что он полон богатств, посылаемых прямиком из Рая, каких не встретишь ни в одном другом месте? Правда, что небо там всегда ясное, храмы полны священных реликвий и…
— Да. Так было всегда, — прервал Жеана Пио. — Но теперь настали мрачные времена, и, если мы не исполним свою миссию, то рискуем потерять Иерусалим… а после и всё сущее. Помолись о нас.
Выудив из кожаной сумки, оставленной у входа, несколько серебряных монет, Пио принялся торопливо облачаться в рыцарское платье.
— А если… если я пойду с вами? — чуть слышно пролепетал Жеан.
«Что я делаю?! Умалишённый!» — мысленно осадил себя юноша, дивясь собственным словам. Ведь ещё вчера он, покидая Мессу, был твёрдо уверен в том, что путь в Иерусалим ему навеки закрыт, что физическое военное столкновение — не по его части, что подобного рода затея — не что иное, как самоубийственное безумие, в чём и Франческо был наверняка прав! Однако сейчас Жеан, как и Пио, во всей полноте познал чувство долга. Его одолело неистовое рвение. Кровь бешено застучала в висках. Как он не понял сразу?! Вот — его проводник в новую жизнь, Божий посланец — возвышается пред ним в готовности навсегда покинуть земли монастыря! Земли монастыря и Жеана. Восторженного, пылкого, вдохновлённого. Жеан ощущал, что Пио становится его кумиром. За несколько минут он, рыцарь, почти ровесник Жеану, объяснил многое — то, что не смогли объяснить почтенные монахи за столько тягучих лет! Объяснить не разуму — сердцу.
Пио пристально посмотрел в изумрудно-зелёные глаза Жеана.
— Ты правда хочешь?
— Я подумаю, сеньор. Но без вас мне не решиться, — взяв верх над своим порывом, сказал Жеан. — Вы очень спешите?
— Ты мне нравишься, Жеан. Я уверен, из тебя мог бы выйти отличный воин. Ты высок, статен, хорошо сложен. Однако этого недостаточно, чтобы бездумно, повинуясь одному зову сердца, бросаться в полымя шумного побоища. Твоё желание присоединиться к нам должно быть осознанно. Та жизнь трудна, а учиться придётся быстро, на собственных ошибках, а порой и горьких утратах. Ты прав: нет ничего светлее и благодатнее Иерусалима, но всё прекрасное достигается лишь путём терний…
— Вот потому я и хочу хорошенько подумать!
— Будь по-твоему. Я останусь, но не более чем на пару дней. И охотно стану помогать тебе, пока не… — Голос Пио сорвался, лицо его странно, болезненно сморщилось. — Мой оруженосец слёг от номы, и возможно, ты бы мог заменить его, когда овладеешь необходимыми навыками. Конечно, конечно, я помогу тебе… Но не смогу взять под своё крыло и опекать как малолетнего сына. Ты должен быть готов остаться предоставленным самому себе. И, ни к чему лукавить, вероятно, однажды тебя усыновит сама смерть.
На заключительных словах Жеан непроизвольно сглотнул, ощутив, как липко свело живот. Он хотел что-то ответить, но оклик Франческо, раздавшийся сзади, перебил его:
— Что ты там делаешь?
— Я… тут рыцарь… я задержался, потому что хотел получше обслужить его и… — начал Жеан оживлённо.
— Тихо, — прошипел Франческо. — Трапезная — не место для долгих и громких разговоров. Я сам провожу гостя, а ты отправляйся в келью и не выходи оттуда, пока не пробьёт Третий Час.
Жеан осознал, как много лишнего наговорил, встал со скамьи и пошёл прочь.
========== 1 часть "Сан-Джермано", глава V "Отбытие" ==========
Громкий удар колокола заставил Жеана пробудиться. Едва ему удалось сбросить с себя пелену безмятежного сна, как волнительный порыв подступил к горлу. «Скоро отбытие!» — осенило юношу.
Два длинных дня, данных Жеану на раздумья, протянулись для него подобно сну. Это были дни, преисполненные страхов, тревог и искренних слёз, в особенности Франческо, что, хоть и выступил против намерений своего подопечного, поделать, увы, так ничего и не смог. «Я вернусь, непременно вернусь и посещу общину», — пообещал Жеан, едва ли уверенный в том, что сможет исполнить своё обещание. Приор опечалился, однако не был потрясён, к чему изначально приготовил себя Жеан, его внезапным, безрассудным порывом, каким-то провидческим чутьём осознав заранее, что та злополучная вечерня не могла иметь иного исхода.
«Ты не вернёшься, мальчик», — совершенно холодным голосом заявил аббат Леон, на что послужили ответом слова Пио, особенно прочно отложившиеся в голове Жеана. «Чувство долга сильнее страха смерти», — сказал он, всей душой надеясь, что страх смерти так и останется лишь страхом.
Теперь бывший послушник был преисполнен воодушевления, хотя сомнения по-прежнему продолжали терзать его. Жеан не знал иной жизни, кроме монастырской, и хорошо понимал, что его грядущая судьба будет весьма нелегка, но насколько нелегка — оставалось только гадать и, положа руку на сердце, выжидать момент, когда наконец представится возможность познать её тяжесть. Ясно одно: оставаться в тени монастырских стен, когда на священных землях бушует свирепая вражда, когда сам Всевышний зовёт добрых христианских мужей к праведной борьбе, юноша не мог. Он не любил эти стены, хотя ранее сам не замечал этой неприязни во всей остроте, считая пребывание в их окружении должным и неотчуждаемым.
Но вдруг это действительно так, и, покинув монастырь, Жеан убьёт если не тело, то душу?
Он может погибнуть. Ему будет больно. Он станет голодать. Будет терять ближних. Но разве волен Жеан оставаться здесь, когда нечто потустороннее, нечто зловеще-таинственное точно манит, влечёт, взывает к себе пронзительными мольбами?.. Дьявольское искушение? То самое дьявольское искушение, о котором в продолжение его пребывания в монастыре было сказано так много слов и поучений? Но разве может священная война быть угодна Сатане? Нет! Очевидно, всему виной безумие! Самое обыкновенное безумие, одолевшее разум под влиянием уныния!
«Что бы это ни было, нужно спешить! Я не могу находиться здесь ни минуты! Что за гнетущее, всепоглощающее чувство? Хочется петь, ликовать, но одновременно этот странный, болезненный холод не то извне, не то изнутри меня самого…»
Жеан не хотел думать о том, что его сумасшествие — Божье наказание за непокорность, однако понимал, что это предположение наиболее разумно. Вчера вечером он был в лазарете, но инфирмарий не выявил у него и намёка на лихорадку. Неизвестность пугала мучительнее даже самой страшной болезни…
Жеан вяло приподнялся с постели и принялся облачаться в монашескую одежонку, которая сегодня особенно давила и душила его.
«А ещё я совсем не умею сражаться и даже не держал в руках оружия!» — вдруг прорезала мозг Жеана острая, точно сталь турецкого клинка, мысль.
Пио, только что вышедший из странноприимного дома, стоял на паперти, дожидаясь Жеана. Завидев послушника, он тепло поприветствовал его и спросил:
— Ты решился?
— Да, сеньор, — коротко ответил Жеан. — Но мне надо проститься с братьями.
Острый шип ледяной тоски впился ему в сердце.
А если не справится? Если не вернётся, как пророчит аббат Леон? Если не достигнет Иерусалима, но падёт замертво где-нибудь на землях Византии? О — тогда жизнь окажется ещё более бессмысленной!
«Слуги Аллаха… Наверняка они очень сильны и свирепы, раз смогли покорить столько государств, по праву принадлежащих христианам! И даже Господь, неужели даже сам Господь, не смог защитить их?!
Блажь! Безрассудство! Если невозможно иначе, скажи мне, хотя бы скажи, пожалуйста, скажи, почему это случилось именно со мной?»
— Я подготовлю коня, — сообщил Пио, приведя Жеана в сознание, и двинулся к выходу.
Однако высшие силы по-прежнему хранили безмолвие, заставляя ощущать себя ещё более ничтожным перед лицом этого непостижимо громадного жестокого мира.
Подавив тяжёлый вздох, Жеан отправился на поиски Франческо. Ему не потребовалось много времени, чтобы отыскать его. В своей келье, освещённой тусклой лампадой, приор стоял на коленях перед деревянным распятием и вполголоса молился.
— Может, ты раздумаешь? — с мольбой и слабой надеждой в голосе обратился к Жеану Франческо по окончании молитвы.
Чуть сдержался Жеан, чтобы не сказать заветное «да», но всё же ответил «нет». Как можно увереннее, помня наставление Пио.
— Ты не понимаешь, что тебя ждёт.
— Не понимаю. Но чтобы понять, необходимо ощутить. У меня нет иного выбора. Поймите меня, брат… вспомните, что за порыв овладел вами, когда вы приняли решение открыть себя Богу? Неистовое рвение? Возвышенная благодать? Чувство долга, пересиливающее все низменные земные тяготы? Исход всегда один… Помните? Вы подтвердили слова Пио. Если мне суждено быть монахом, я вернусь, вернусь и уже никогда не покину вас. Вернусь завтра. Или на закате лет. Как велит Божественное Провидение. И ни к чему лукавить, не долгом единым движим я — мне хочется повидать мир. Хочется увидеть небо. Вкусить свободы. Понять, как люди живут там — за стенами аббатства, и действительно ли, наконец, реки в Иерусалиме текут молоком и мёдом.
В глазах Франческо промелькнуло смятение. Слова Жеана задели его за самое сокровенное и трепетное.
— И кстати… — спохватился было Жеан.
— Что?
— Сегодня пятница. Во вторник я выбежал из спальни, потому что испугался кошмара, который мне привиделся, а когда возвратился назад, испугался… статуи Бенедикта. Так, что чуть не закричал.
— Бог простит. Ты отправляешься в священное паломничество, не иначе как в центр Земли — это и будет твоё искупление.
— Да…
— П-пойдём, — заикаясь, пролепетал приор.
Жеан поплёлся вслед за ним в сторону монастырской конюшни, где его дожидался Пио со своим боевым скакуном. В кристально-чистых одеяниях рыцарь до суеверного ужаса походил на всадника неба.
— Подожди здесь, мальчик, — велел Франческо и отпер отсыревшие двери конюшни, после чего вышел, ведя за уздцы крепкую белоснежную кобылу.
— Раз ты всё-таки решился, Жеан, прими мой скромный прощальный подарок. Насколько ты знаешь, Лилия — самая быстрая и умная из нашего немногочисленного табуна. Она будет сопровождать тебя, иначе за рыцарями тебе не поспеть, и… будь достойным, сын мой, прошу тебя, будь достойным…
Голос Франческо сорвался. Кроткие глаза его помутились от слёз. Жеан потянулся к расчувствовавшемуся приору, чтобы, возможно, в последний раз сомкнуть его в объятиях сердечной благодарности, но тот, к удивлению, резко отстранился.
— Все мы будем достойны, — промолвил Жеан. — На то мы и крестоносцы.
— Да. Все вы будете достойны… Но всё равно оставайся зрячим, вдруг… это будет не то… Твой Пио, — Франческо понизил голос, — необычный рыцарь.
— О чём вы? — не понял Жеан.
— Ни о чём. Бери кобылу.
— Щедрый подарок, брат Франческо. Клянусь: когда я возвращусь, приведу с собой пять таких лошадей, ведь с ней община многое потеряет.
— Не надо. Цена Лилии ничтожна в сравнении с ценой пилигримства в высших глазах… Иди. Тебе пора. Да благословит Господь.
«Да благословит Господь», — подумал Жеан, не в силах произнести ни слова, и осторожно взлез на кобылу (ему уже приходилось делать это, но не так часто, чтобы приноровиться уверенно держаться в седле), после чего Франческо подал ему ветхую суму с заранее собранными провизией и средствами.
Выйдя за ворота, лошади Пио и Жеана перешли на рысь. Удерживаясь в седле, Жеан то и дело оглядывался назад, на удаляющиеся в тумане крыши аббатства, которому был обязан ни многим ни малым целой жизнью. Чувства его по-прежнему были двойственны: он ощущал восторг и какое-то возвышенное торжество, пока прохладный утренний ветер нежно лобызал пульсирующую кожу. Но в то же время непреодолимый страх и саднящая тоска выедали Жеана изнутри. Больше всего его пугала мысль о том, что, когда к нему придёт осознание чудовищности совершённой ошибки, пути назад уже не будет.
«И каким вихрем меня только туда несёт?» — мысленно спросил Жеан у окружающего мира, но ответом послужили лишь ритмичный цокот копыт, заливистые трели певчих птиц да умиротворённый шелест листвы. А впереди тем временем показалась улица, мощённая базальтовыми плитами и усеянная множеством жёлто-серых домишек.
========== 1 часть "Сан-Джермано", глава VI "Тарент. Старый знакомый" ==========
Растущий месяц лил своё молочное сияние на земли древнего города Тарента, куда с таким ярым рвением стремился Пио, желая присягнуть на верность норманнскому графу Боэмунду на время кровавого паломничества. Птицы смолкли. Слышался только звонкий стрекот сверчков, да ветер изредка пресекал резкими порывами окружающее безмолвие, трепеща листвой каштанов и миртов. Волнение, охватывающее Жеана, невозможно было передать словами. Оно сводило ему нутро, туманило голову, болезненным холодком сковывало члены… Спать Жеану не хотелось, несмотря на то что кругом царила глубокая ночь, было лишь слегка тошно от постоянной тряски во время езды и мысленного осознания того, сколько ещё неровных дорог предстоит изъездить.
Перед глазами Жеана предстал величественный город, окольцованный неприступной каменной стеной со множеством высоких башен и пристроек, что при первом рассмотрении почудилась ему бесконечной. Жеан стоял на холме рядом с Пио, с трепетом взирая на зловещие красоты Тарента. Особенно впечатлял донжон, возвышающийся над домишками и церквушками со скошенными крышами и уходящий в небо зубчатой вершиной и развевающимся на ветру синим штандартом. Ярко пылали факелы на его прямоугольных серых стенах. Юноша невольно сравнил это исполинское сооружение с крохотными, незатейливыми зданиями аббатства, так опостылевшими за шестнадцать лет томления, однако тут же поймал себя на мысли, как пугает и стесняет его этот древний город. Он, рождённый в убогой глиняной хижине и проведший всю жизнь в захолустье, напоминающем нищую деревеньку, совершенно не вписывался в мудрёные строения Тарента. Большинство зданий: жилищ, кузниц, кладовых — имело по нескольку этажей и так же, как стена, было изготовлено из камня, чего не наблюдалось ни в Сан-Джермано, ни в прочих мелких селениях.
«А каково же там — в донжоне? Наверняка роскошно: много мебели, искусно выточенной из лучших пород дерева, кругом цветистые ковры и гобелены, а пищу нам подадут в посуде из чистого золота. Надеюсь, я не оплошаю… ведь совершенно не привык к мирской жизни — к её сложным нравам и манерам».
— Мы прибыли, — торжественно объявил Пио. — Ты хорошо себя чувствуешь, Жеан?
— Вполне, сеньор, — пролепетал юноша, как можно беспечнее. — Нас пустят в город?
— Разумеется. Веди себя подобающе, парень, и не заставляй рыцарей сомневаться в доброте твоих намерений. После стольких лет борьбы с сарацинами и греками Боэмунд, говорят, стал ещё подозрительнее и взыскательнее.
— О-о-о, за кого вы меня принимаете! — дрожащим от волнения голосом воскликнул Жеан. — Я сделаю всё возможное, чтобы стать достойным Его Сиятельства!
Пио не ответил. Схватив коня за поводья, он стремглав рванул с лесистого холма. Жеан последовал за ним. Спустя несколько минут, оба очутились у подножия деревянных ворот с затейливыми железными накладками.
— Я буду говорить, — заявил Пио и, взявшись за дверной молоток, постучал. Вход открыли четверо рыцарей.
