Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 65 страниц)

Начальник горестно усмехнулся и покрутил пальцем у виска, кивнув в сторону Степаныча. Степаныч стоял на своём и рассказал о своих странных ощущениях, избегая чистой правды, но в несусветных количествах на ходу выдумывая чёрт те что. Всё окончательно запуталось, когда его задумчиво поддержали остальные участники пьянки. Главным свидетелем оказался сержант, которому на время позволили говорить. Пробормотав что-то похожее на молитву, он со слезами умиления стал благодарить Степаныча за великую милость, оказанную ему, недостойнейшему, побывать в гробу, на что рассвирепевший начальник сообщил, что всех там увидит скоро вместе с этими сказками. Однако потом призадумался. Тотчас же призадумались и подчинённые.

– Так, ладно, давайте быстро… Пошлите-ка за каким-нибудь упёртым из числа задержанных и мигом, мигом сюда! Проверить всё-таки не трудно… Эксперимент так эксперимент! – обратился он после краткого раздумья к одному из милиционеров.

Через минуту-другую все собрались у катафалка и устроили нечто похожее на хоровод вокруг него. Обошли раз его, потом другой, пока не запыхались от усердия. Когда хождение с начальственными шуточками надоело, все остановились и уставились на задержанного, который не раскалывался ни на каких допросах.

– Вот что, милай, полезай-ка в гроб! – засунув руки в карманы брюк, приказал ему начальник.

– Ты чё, ты чё это, гражданин начальник? – задержанный, рыжая бородатая детина, до сих пор хладнокровно терзавшая пальцем свои ноздри, даже оторопел от такого то ли приказа, то ли предложения. Но не забыл вытереть руки об волосы сержанта. Взлохматил вначале его голову, потом свои волосы и продолжил: никакого не имеете права! Что за произвол такой – в гроб без суда и следствия, а?! Нашли-таки дурачка для развлекухи! Я, может, депутат, какой или стану когда им…

– Ну, насчёт живого – это недолго исправить, а там будет тебе и суд, и следствие, если и вправду выборы какие не помешают. Взять его, – кивнул на него начальник. Подчинённые демонстративно ринулись к детине, на ходу вытаскивая дубинки из поясов.

– Э-э, стоп! Объясните сперва, для чего всё это надо? – вопросил детина под тяжестью повисших на нём тел. – А как же международные конвенции? Права человека и всё такое?

– Следственный эксперимент не входит в полномочия всяких там мировых сообществ! – ответил, усмехаясь, начальник.

Как же образовались и утончились на всяких банкетах в чужих посольствах наши правоохранительные органы! Не, я и правда иной раз сам преисполняюсь благодати от их образованности и нынешней учтивости. То ли дело в старину было: «Виноват, исправлюсь!» – «Поздно, батенька, поздно. Зря, что ли, топоры точили согласно инвентарным номерам и гостам? Секир башка, и да здравствует правовое государство!».

– Что-о? – изумился детина, вытаращив глаза.

– Посидишь там с пару минут, и выпущу, вот те крест! – перекрестился несудимый ещё начальник. – Посидишь, пока воздуху хватит, но не раньше. Вспотеть должен, понял? Раньше не вздумай, повторить придётся.

Когда за детиной закрыли крышку, наступила нервная, вызывающая до оскомины зевоту тишина. Через некоторое время начальник скомандовал:

– Поднять!

Крышку подняли, и все остолбенели: из гроба медленно выползло нечто, не напоминавшее ничем наглую, рыжую, многократно судимую личность… Это нечто оказалось совершенно другим творением господа нашего. Это было совершенно иное создание со вставшими дыбом волосами и огромным нимбом вокруг них.

– У-у-у! Чё эт вы все? – сложив молитвенно руки на груди, опросило присутствующих создание.

– Так-с, – прервал, наступившее было следом молчание начальник, – а ну, родимый, выкладывай! Кайся, кайся, говорю!

– Крал я, гражданин начальник, но больше не буду! Гад я, и нет мне прощения, – стуча себе в грудь, забормотало создание.

– Стой, я и без тебя знаю, что ты гад! Ты о деле давай! О деле. Подельники были? – сняв фуражку и почесав рукой свою голову, приступил к допросу начальник.

– Были… – опять послышались стуки в грудь.

– Вот всё пo порядку и давай: когда было точно, что именно было, сколько вас было, где вещдоки и всё остальное? Излагай! Здесь все свои, не стесняйся!

Это создание начало повествование, нещадно истязая свою грудь, временами становясь на колени, чтоб бить земные поклоны и креститься. Степаныч отошёл в сторонку, ошалело озираясь на участников эксперимента, и наткнулся на святого сержанта. Того мало интересовало происходящее, он истово молился, закатывая глаза и осеняя себя размашистыми крестными знамениями.

– Да, браток, не позавидуешь тебе… – вслух, задумавшись о чём-то своём, пробормотал Степаныч.

Тем временем собравшиеся потихоньку стали перемещаться по двору к подъезду. На ходу сотрудники записывали показания новообращённого святого и давали ему подписывать листочки, подставляя под листки портфели и папки. Процессия дошла до дверей и медленно стала исчезать за ними. Прошло немало времени, прежде чем вспомнили и о Степаныче. Вышел сам начальник и, взяв его под руку, стал разъяснять значимость произошедшего. Сошлись на том, что бензин и зарплату Степаныч как получал, так и будет получать, но никаких сотрудников чтоб больше он с катафалком не искушал на правду. Когда надо будет для интересов дознания, Степаныч будет предоставлять свою машину только по его, начальника, личному указанию. А алкоголики, как и прежде, пусть добираются на общественном транспорте, с них не убудет, да ещё дополнительно с них можно будет взыскивать расходы за дорогу. В конце концов, можно обязать их приобретать месячные проездные билеты. Начальник сам переговорит с городскими властями. На том и разошлись.

Ну, нет, ну, нету на свете правоохранительных органов без утечки информации! Какие же это тогда органы, если всё у них будет шито-крыто? Это вам чё, Сбербанк, что ли? Нет, каждому – своё… На следующий день, как и запрещалось милицейским начальством, весь город был взбудоражен. И не просто взбудоражен, а поставлен был на уши не тверезыми старушками и обкуренными студентками – постоянной клиентурой милиции.

Город разделился на два лагеря: один обосновался перед домом Степаныча, другой, как масло в проруби, бесцельно перемещался по всем районам. Одни, патриоты, кричали: «Ура! Виват!». Другие, приезжие да слабоумные профессора из консерватории кричали: «Долой!». Дальше всё было цивильно: долойщики выкрикивали почти те же требования, что и виватчики. Власть выставила заслоны на пути к своей территории, с вольготно обустроенными коттеджами и особняками… Наиболее распоясавшиеся граждане стали шататься по городу с выкриками, временами собираясь для отдыха на очередном митинге. Словом, жизнь забурлила с новой силой новой эпохи!

Степаныч вместо разорения получил прибыль, одним махом превзошедшую предыдущие прибыли. Мало того, что для горожан стало особой честью прокатиться в последний путь или на свадьбу на его катафалке, так ещё за дополнительную плату можно было, не отходя от кассы, стать святыми! Этой возможностью с особенным удовольствием воспользовались женщины. Нет, нет, для себя, а для своих мужей. С каким удовольствием, если бы вы видели, они платили Степанычу и отправляли в его гроб своих мужиков для приобретения нимбов… Всего за одну неделю город наводнили святые. Они блуждали и днём, и ночью, рассказывая свои и чужие тайны, которые они обзывали правдой-маткой, всем встречным и поперечным. Городские власти поспешили своего не упустить и стали экономить на уличном освещении по вечерам и на горячем водоснабжении (нимбы святых горожан излучали не только свет, но и тепло…).

С племяшом и Вованом Степаныч договорился быстро: интересующих их будущих святых бандиты привозили по ночам с заломленными за спину руками. Нужда в орудиях пыток сошла на нет. Святые с большими капиталами стали охотнее делиться своими накоплениями с братвой. Но при этом ни в какую не желали сотрудничать с налоговой службой, объявляя её сатанинским порождением. Милиция, сторожившая катафалк, делала вид, что ничего недозволенного не происходит. Взамен служивые после каждого клиента отстёгивали кобуру, куда и засовывалась часть благодарности братвы и прозревших дам.

Вскоре наведались из области прокурорские работники. Причины для них были более чем серьёзные: в городе в противовес духовности жизнь пришла в полное расстройство. В магазинах уже не было даже чёрной икры с ананасами, не говоря обо всём остальном… А какой толк от святых, когда вся торговля в Рассее держится на честном слове и воровстве? Вован, а затем и прокурорские поздно поняли, что рубили сук, на котором сидели. Прокурорские вместе с Вованом обошли шеренгу святых во главе с сержантом, пофотографировали, что-то позаписывали в своих блокнотиках и, посуровев, не как обычно, послали всех, ну, в общем, за рулетками. Главный из них, послюнявив палец, приложился им к нимбу сержанта, глубокомысленно повздыхал и, получив ожог, перекрестился.

Делегация вскоре уехала, оставив Вовану инструкцию по пользованию святых в городе в целях предотвращения возможных пожаров от нимбов и дальнейшего размножения святости воздушно-капельным путём. Вован был в ярости, но поделать уже ничего не мог: эпидемия святости нарастала с угрожающей скоростью. Некем уже было пополнять городскую элиту…

Не успевали человека поставить на воровство, как он становился святым благодаря или жене, или какой-нибудь шлюшке в сауне. А святость – это куда хуже воровства! Вован заперся со всеми городскими студентками и властями в закрытом бассейне, превращённом заезжими знаменитостями шоу-бизнеса в сауну-бар, и там уже, не стыдясь горьких слёз своих, запил горькую…

Летопись города запуталась окончательно после объяснений с племяшом. Дядя платить пусть даже и демократическую дань не захотел и на угрозы племяша с философским видом ответствовал, что всё ещё впереди. Что он имел в виду, показали дальнейшие события, когда в город для расследования преступлений против мировой цивилизации приехала комиссия ООН по борьбе с узаконенной коррупцией и проституцией. Было установлено как неоспоримый факт то, что многие наши сограждане никаких прав на жизнь не имели. Слишком многие жители в нашем городе не просто жили двойной жизнью или тянули по второму разу срок своей жизни, как вурдалаки из киношных страшилок, но и пребывали при этом в здравом уме и ясной памяти… в состоянии святости.

Вывод комиссии насторожил мировое сообщество, и оно приняло решение бомбить ядерными ракетами Антарктику и Арктику… А в наш город прислать миротворческие силы, вооружённые до зубов наркотиками. Виватчики и долойщики приняли эти известия бурными возгласами на митингах – не одобряли все как один, и всех это объединило против обязательных наркотических прививок. Нет, не потому, что не хотели попасть в нирвану, а потому, что не хотели пользоваться общими шприцами.

Степаныч, помирившись слегка с племянником, составил список тех, кого он перепутал на похоронах, и племяш тут стал шантажировать всех не погребённых по его спискам мертвецов тем, что не видать им пенсий и льгот, если не будут отчислять ему плату за защиту их интересов. Сколько вот случаев по стране, когда работники ЗАГСов вполне себе здоровых, живых людей заносили и заносят в списки усопших, дабы государство ничего им не было обязано? А тут… Бедный, бедный пенсионный фонд.

Ожил и Вован. Международный валютный фонд премировал его субсидиями на колготки студенткам из сауны взамен на наведение порядка в городе. Степаныч сам с удивлением отметил мирный характер непогребённых мертвецов. Они отличались от нормальных людей только тем, что терпеть не могли политику и экономику. Ни в частную жизнь других граждан, ни в науку, ни в культуру они тоже не вмешивались, чем очень быстро заинтересовали настоятеля городского собора (ну, того самого, кто отпевал барбоса в крематории).

– Помолимся Господу нашему истинному и единственному, – услышал однажды внезапно за спиной Степаныч. Он вздрогнул, хотя давно ждал этого визита и был готов к нему. Просто его всегда пугала непонятная учёность и в то же самое время земная обыденность в привычках отца Никодима – предстоятеля городского собора.

– Здравствуй, батюшка… – и Степаныч облобызал протянутую ему руку.

Беседа была хоть и деликатная в выражениях, но вполне торгашеская. Отцу святому и самому Господу срочно потребовался катафалк, причём бесплатно, как и должно принадлежать ему и его служителям всё сущее на земле. Степаныч, хоть и не был атеистом, но был не согласен с подобной трактовкой бытия, громогласно оповещая мир о грабеже средь бела дня. На что настоятель пристыживающим шёпотом монотонно, но уверенно продолжал настаивать на своём. Степаныч, разозлённый неприличием самого торга, ответствовал, что не по этой ли причине принадлежности церкви и Господу проституток батюшка и некоторые попики и семинаристы бесплатно пользуются их попками?

– Окстись, раб Божий, окстись! Анальный секс есть зло… – оборвал его настоятель. – Как тебе такое в голову могло прийти?

Доводы обоих сторон привели к сумме в тридцать тысяч зелёных с правом бесплатного отпевания и отпущения всех грехов со стороны Степаныча и кукиша со стороны настоятеля. Но, увы, в спор как-то очень некстати вмешался, внезапно появившийся, богобоязненный племяш Степаныча. Он-то и решил всё по-своему: сто тыщ счас в долларах и бесплатное освящение ворованного (тьфу, ты, господи!), Богом данного имущества, бесплатное отпевание Степаныча (дай бог ему многие лета!) и кулак под нос батюшке.

Аргументация показалась батюшке настолько весомой и ценной, что он немедля согласился и прытью побежал доставать искомые деньги, памятуя про установку на какой-то счётчик. Племяш очень дорожил временем и богом отпущенные ему дни не хотел коротать в ожидании уплаты долгов – настоятель был хорошо об этом осведомлён. Никаких проволочек у него при входе в городскую тюрьму не возникло. Он часто помогал нуждающимся здесь пастырским словом, чифирём и прочей ерундой, запрет на которую из вредности своего способа существования выдумывают обычно тюремщики.

В одной из роскошных камер с видом на городской парк юных космонавтов его хоть и не ждал, но, как обычно был ему очень рад весьма и весьма известный в народе вор Хан. Мусульманин, правда, но свойский. Только что указом из столицы ему было присвоено долгожданное звание «Народного вора России», по какому случаю в тюрьме было полно гостей из разных городов и стран. Ежеминутно в дверях камеры появлялся начальник тюрьмы и зачитывал очередную телеграмму с поздравлением от глав иностранных держав. Именно поэтому батюшке пришлось выбирать подходящий момент для серьёзного разговора в обнимку с какой-то народной певицей, а обездоленных женщин батюшка всегда жалел по-особенному.

Батюшка очень торопился, потому он не стал избавляться от рясы, как обычно, и стал утешать бедную обнажённую овечку своего стада, лишь подоткнув исподнее под пояс, а подол рясы держа в зубах. В таком виде, конечно, тяжело было разобрать в его мычании слова молитвы и утешений, но они подкреплялись такими изнуряющими непорочную душу отца Никодима телодвижениями, которые и прибавляли необходимую в таких случаях убедительность его нелёгкому труду. Судя по вздохам и стонам певички, она полностью была готова к чистосердечному раскаянию, что и произошло вскорости. Об этом она поведала всему миру своими воплями, и батюшка согласно с нею подтвердил отпущение её грехов и таинство утешения ещё более громогласными и бессвязными рычаниями. Судя по этой святой страстности, сам сатана был навеки отлучён от всех своих прошлых и будущих преступлений…

На шум в комнату (а надо вам сказать, что у Хана была пятикомнатная камера) вошёл хозяин-арестант.

– Нy, ты всё, что ли? – обратился он к священнику. – А ты, подруга, давай отсюда, – помахал он певичке в сторону двери в соседнею комнату. – Так, что у тебя? Только давай по-быстрому, я очень занят сегодня.

Из короткой и не вполне понятной беседы узнавались лишь некоторые слова обычной речи, так как собеседники перешли на какой-то загадочный язык, обучение которому возможно только после долгого настоящего тюремно-благородного воспитания. Из всего сказанного можно было с трудом, конечно, понять следующее: нехорошие Степаныч и племяш – большие жадюги и не хотят уступать святой православной бесспорно принадлежащее ей право на чудеса да ещё поставили его, батюшку, на счётчик. Хан помрачнел и ответствовал, что он не может в том районе править, то вотчина другого владыки – Вована, но что на ближайших посиделках в Думе и в Совбезе можно будет обговорить меж собой о подобном неэтичном поведении владыки этого района. Но это будет потом, а сейчас можно расслабиться, для чего было бы неплохо батюшке присоединиться к застолью.

– Хан, да ты не понимаешь, что происходит! Ты что, не слышал про катафалк? – возопил батюшка.

– Да слышал, слышал. Что вы все паникуете? Чушь собачья… – на нормальном, то есть, понятном языке пробормотал в ответ тот, лапая руками за груди вошедшую полностью обнажённую девушку в генеральской фуражке.

– Дорогая, не отвлекайся от генерала, иди к нему, мы скоро придём, иди, иди… Ну, всё? – похлопав на прощание девушку по голым ягодицам, обернулся к батюшке Хан.

– Так. Давай я тебе наглядно объясню, что происходит. Это займёт немного времени. У тебя есть какой-нибудь молчун? Ну, кто в несознанке сидит? А гости никуда не денутся. Поверь, что это очень серьёзно! – как можно более убедительно изложил батюшка, оправляя раздёрганную рясу.

– Ну, есть… Цыган тут у нас: звука из него на допросах ещё никто не выдавил, хотя песни поёт, а на гитаре… Эх, как играет! – с мечтательным выражением лица поведал Хан. Кстати, его мы на десерт оставили, на утро, то есть. Вот тогда и посмотришь на него.

– Нет, сейчас! – доставая из-под рясы мобильный телефон, пробубнил батюшка. – Ты думаешь, что это смехуёшечки?

Батюшка никогда не вёл себя таким образом с Ханом, и тот, озадаченно поглядев на гостя, передумал идти в другую комнату, куда было направился, и откуда доносился шум и гам пьяного веселья. Через полчаса во внутреннем дворе тюрьмы припарковался катафалк, и рядом с ним в смутном ожидании прохаживался Степаныч. Появление катафалка вначале насторожило обитателей тюрьмы, но вскоре из всех зарешёченных окон стали доноситься вопросы, как-то быстро перешедшие в шутки и остроты. Степаныч нервно оглядывался на окна, не понимая, зачем батюшка позвал его сюда.

Хан вместе с попом, пройдя по зарешёченной галерее с зимним садом, примыкавшим к его тюремным апартаментам, вошли в общий извилистый мрачный коридор, так резко контрастировавший с галереей и холлом с пальмами резиденции хозяина-арестанта. После шутливых строгостей заискивавших перед Ханом надзирателей они вошли в одну из камер – грязное многолюдное помещение, в котором стоял невообразимый смрад. Хан брезгливо стал помахивать надушенным платочком и знаком повелел открыть окошко.

– Где цыган? – вопросил он, вглядываясь в обитателей камеры.

– Да здесь, здесь он, – недружными голосами ответило рваное и грязное общество и вытолкнуло из своих рядов патлатое, измазанное сажей существо с гитарой под мышкой.

– Что дальше? – обратился к батюшке Хан.

– Во двор… – ответил тот, вытирая слезящиеся от смрада глаза.

– Ну, не… Я туда не пойду, и так сколько времени потратил. Давай, действуй сам и поскорее, а меня гости ждут!

Батюшка с загадочным видом достаточно быстро объявился среди гостей Хана, но тому было не до него. Хлопками в ладоши Хан остановил шум благородного общества. Помолчал немного, пока не наступила тишина. Потом объявил, что через месяц у него заканчивается срок. Но на воле ему делать нечего – там киллеры, и там пуля-дура, а здесь он так привык к порядочному обществу, возглавляемому лично министром юстиции (тут он рукавом парчового персидского халата указал на генерала без мундира), что и помыслить не может, где ещё так хорошо живётся на свете. И чтобы гости, не дай Аллах, не подумали про него что худое, он хочет, как и подобает народному вору России, получить новый срок. Гости кротко и благонадёжно зашептались между собой в предвкушении соучастия в написании новой страницы биографии радушного хозяина.

– Народный судья города Оченьможетбытьска! – торжественно провозгласил у двери начальник тюрьмы и с этими словами, как заправский швейцар, распахнул двери. В комнату вошла высокая, стройная, умопомрачительная по красоте куколка. Одетая. Гости снова захлопали в ладоши. Куколка поклонилась и, взяв у начальника раскрытую уже папку с какими-то листочками бумаг, вышла на середину. (Комнатка вообще-то занимала площадь нескольких обычных камер).

Из дальнейшего чтения после привычного начала «Именем Российской Федерации…» стало ясно, что Хан приговаривается ещё к трём годам по статье такой-то за побег. Это вызвало возмущение Хана:

– Стой-стой! Какой побег? Вы что, ребята? Срам-то какой! Я что, мальчик вам? Чё это за статья, чё это ещё за фокусы! Да и кто так приговор читает? Я от него тащиться должен, ты поняла?

Судья согласно закивала головой и, дождавшись, когда гости разлили себе по рюмкам водку и Хан щёлкнул пальцами, приступила к оглашению приговора заново и по-новому. После каждой фразы она снимала с себя деталь туалета и передавала его начальнику тюрьмы. Текст после её жеста подносил ей министр со своей ассистенткой в его мундире на голом теле. Судья не ограничилась простой декларацией: она извивалась в страстных позах и то закусывала губу, то вращала головой с распущенными волосами, то обсасывала пальчик и посылала воздушный поцелуй Хану, отвлекаясь только на мгновение, чтобы заглянуть в подносимый текст.

Теперь Хан приговаривался к десяти годам за грабежи и прочую деятельность. Когда закончилось чтение, судья была полностью обнажена. Хан подошёл и, поблагодарив министра и начальника тюрьмы, прикрыл своим халатом судью и увёл её в предупредительно отворённую для них министром юстиции спальню.

После их ухода веселье достигло апогея: гости поливали полногрудых голых женщин шампанским, стреляли в потолок из табельного оружия, бросались в батюшку без рясы, но с огромным крестом на волосатой груди ананасами и пирожными. Многие, как чародеи, обмотавшись государственными знамёнами, заставляли девиц совращать их и охотно поддавались их чарам, принимая при этом самые изощрённые позы. Некто в прокурорском мундире, но без штанов жалобно стонал в руках трёх озверевших девиц. И били, били посуду и морды друг другу, но делали это с большой долей любви к ближним своим…

Наутро трудно было узнать прежнюю роскошную обстановку камер Хана в царившем хаосе под яркими лучами восходящего солнца, заглядывавшими в зарешёченные окна. Батюшка еле шевелился в окружении чьих-то голых женских тел. Он глубокомысленно разглядывал и ощупывал эти фрагменты, пытаясь сообразить, где это он находится. Чья-то нежная рука спросонок уцепилась ему за бороду. С перепугу он ухватился за бахрому огромного ковра, и тот рухнул на груду тел, чем вызвал ещё большее недоумение святого отца. Из-под груды тел и ковра раздался его мощный вопль:

– Господи, не дай сгинуть! Покарай врагов моих, как своих!

На его крик, мало что соображая, собрались гости по главе с полуодетой заспанной супругой прокурора. Общими усилиями под добродушные шутки и остроты батюшку вызволили на свет божий, и потом гости снова разбрелись по углам. Начальник тюрьмы размеренно вещал в сонное пространство, что время уже рабочее, что надо бы привести всё в порядок и двигать всем на работу. Пространство камеры, озарённое солнцем, меланхолично выслушивало его изречения, пытаясь согласиться с ним, но не шевелилось… Ему это не удавалось, как и всем гостям.

Ближе к обеду по тюремному расписанию дверь из спальни отворилась и к обществу вышли два счастливых человека. Это были Хан и народный судья в женском обличии. (Автор не относится к числу женоненавистников). Хан вывел на середину совершенно обнажившуюся вдруг судью. (Она запнулась ногой о батюшкину бороду, и тот, зубами вцепившись за волочившуюся по земле за ней тесёмку, стащил с неё набедренную повязку). Хан, не обращая на это внимания, прижал её к своей груди, поцеловал в щёку и прервал речитатив начальника тюрьмы:

– Быть ей членом Верховного суда России, или я не буду мусульманином! Кто так не считает, а?

Гости смиренно обрадовались, обратив к нему свои опухшие лица, раздались одобрительные возгласы. Больше всех старался министр, пытавшийся разобраться со своей ассистенткой в предметах общего с нею одеяния. Он славословил Хана и судью и тщетно пытался снять с себя женские колготки и лифчик, дабы обменяться этим добром на генеральский мундир своей подружки. Но той явно не хотелось менять тёплую одёжку на облёванные колготки и не греющий никак лифчик.

После обеда (или завтрака?) батюшка напомнил Хану о деле, и тот нехотя, не сводя ревнивых азиатских глаз с судьи, согласился на новый поход в общую камеру. В камере их встретила нервная светлая тишина, изредка прерываемая всеобщими всхлипываниями её обитателей. Хан со всё возрастающим удивлением огляделся и, прижимая к лицу надушенный платочек, что-то вопрошающе промычал. В ответ тут же поднялся невообразимый гвалт. Это ещё больше допекло Хана. Ударив респиратором-платочком оземь, он зычным голосом послал всех к одной единственной матери, разрешив забрать с собой и этого батюшку, превратившего своими дурацкими затеями в балаган такое уважаемое и почтенное заведение. Затем всё же разрешил говорить старшему по камере.

– Хан, что за шутки? – на вполне понятном языке задал вопрос от имени присутствующих старшой – полуголый здоровяк, покрытый татуировками, плавно переходящими в тюремные оранжевые шорты, пересланные в Pacceю после списания по причине вполне гуманитарной (износа, то бишь) в импортных тюрьмах.

– Ты чё, разучился по фене ботать? – изумился Хан и помрачнел ещё больше. – Да что здесь происходит?

Вместо ответа из ярко освещённого угла вытащили цыгана, и сразу стала понятна причина столь яркого света: над кучерявой копной светился нимб. Нет, точнее он медленно кружился, как полыхающий одуванчик, изредка меняя радужность оттенков на единое огненное пламя.

– Хан, мало того, что он светится, и его никак не выключить, так он ещё, зараза, молитвы орёт, щас только передышку себе устроил! Утомился, видать!

– Ну, не дошло ещё? – обратился батюшка к Хану.

Тот, не отвечая, щёлкнул пальцем, и тут же начальник тюрьмы вложил ему в пальцы огромную сигару. Хан медленно, со вкусом пососал сигару и возвёл очи к небу. Затем ещё раз оглядел святого цыгана и, откусив кончик сигары, сплюнул на пол. Батюшка в два шага оказался рядом, протянул ему огромный нательный крест и щёлкнул им, как зажигалкой. Хан задумчиво посмотрел на крест-зажигалку и, отвернувшись, попытался прикурить от кучерявого нимба. Но ему это, как ни странно, не удалось, хотя жар от нимба ощущался явственно.

– Я мусульманин, и прикуривать от креста… Аллах не велит, – с этими словами он погрел руку над нимбом и обвёл взглядом остальных.

– Хан, ты ему бабу или что спереть предложи, потом прикуривай, – подсказал старшой, – мы все так делаем. Одна польза, что в камере теплее и светлее стало! Носки даже можно сушить.

Батюшка вытащил из-за пазухи Евангелие, достал из него порнографические картинки и протянул их Хану. Тот развернул их, как карты веером, и показал цыгану. Лицо цыгана покрылось каплями пота и задёргалось в страшных гримасах. Послышались бессвязные слова молитв, над патлатой головой со страшной скоростью закрутился усилившийся столб света, из-под нимба явственно завился дымок.

Хан прервался от созерцания такого явления и смачно прикурил от нимба. Затем, позвав за собой батюшку, с барственной осанкой покинул камеру. Отдышавшись в коридоре, Хан признал, что недооценил слухи с воли и чуть было не оказался застигнутым врасплох новыми обстоятельствами общественной жизни, за что он весьма благодарен батюшке. С этими словами он пожал руку батюшке и призадумался, но ненадолго.

– Сколько за эту бузу племяш Степаныча хочет?

– Пятьсот штук баксов и нихрена, то есть, ни цента меньше!

– Так… Эй! – обратился Хан к начальнику тюрьмы. – Дуй быстро за деньгами – трёх сотен штук хватит! Да смотри не балуй у меня, шулер!

– Но они пятьсот хочут, – запротестовал батюшка.

– Три сотни штук, а на ночь я племяшу народную судью уступаю, понял? И передай ему, что сдачи не надо, хоть и будет она вскорости членом Верховного суда! Да смотри не перепутай!

Племяш взял свои законные сто тыщ и обрадованно согласился принять участие в крестном ходе со всеми святыми города по случаю явления чуда Божьего своим тварям. К вечеру, через несколько часов после того, как солнце разогнало бродячих собак по тенистым местам, к дому батюшки у городского собора подъехала служебная машина и из неё, соблазнительно кокетничая, выпорхнула судья. Батюшка встретил её, как и подобает в таких случаях: с хором певчих, хлебом с солью и ротой юных барабанщиков. После псалмов с барабанной дробью дьякон собора окропил присутствующих самогоном из бутылки взамен святой воды и все двинулись в дом к батюшке. У входа в опочивальню судья, поправив на себе мантию, помятую нетерпеливым батюшкой, вздумала помолиться на какую-то икону в руках у служков.

Но её поползновения на соблюдение приличий были пресечены хоть и разгорячённым, но не утратившим бдительности батюшкой. На ходу срывая с неё мантию, под которой больше ничего не обнаружилось, он буквально волоком втащил её в спальню. Служки целомудренно прикрыли за ними дверь и с соблюдением строгой очерёдности устроились у замочной скважины.

На следующий день состоялся невиданный в истории христианства крестный ход: такого количества святых на единицу мусорных урн не выдумали бы и тысяча евангелистов. Во главе двигался катафалк, за рулём которого удобно устроился директор крематория. На всех перекрёстках, где останавливалась процессия, чтобы пополнить свои ряды новообращёнными праведниками, он успевал выигрывать ровно столько денег у постовых, сколько было у них в карманах.

За катафалком по протоколу епархии следовали батюшка со служителями, в первых рядах Степаныч с балалайкой в руках и в мундире казачьего атамана, купленном по случаю у заезжих портных из Одессы, сводный хор из наркологической клиники с пением народного гимна «Шумел камыш, деревья гнулись…» на слова Давидовых псалмов. Во-вторых рядах шли сержант-предтеча с отделением милиции и со святым цыганом с гитарой за спиной, чьи босые ноги под песнопения толпы невыразимо чётко выбивали чечётку, и знатные горожане с портретами классиков марксизма в руках – в третьих рядах. Замыкал всё это шествие сводный военный оркестр. Уже на митинге на центральной городской площади обнаружилось несусветное количество фальшивых святых – самозванцев. Их неоновые лампы бросались сразу в глаза, потому и проблем с выявлением самозванцев не было. Всё это вызвало праведное негодование батюшки. Указывая свободной рукой на груды конфискованных лампочек, проводов со штырями и батарейками, он возопил в мегафон: