Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 65 страниц)

Оборона Севастополя

Эта самая оборона выглядела странной пародией на войну, но пародией жестокой и кровавой… Она совместила «рыцарские» правила европейских войн с каламбурами генералов русской армии, щедро разбросавших по кущам мировой истории эти несметные сокровища. Не верите? А выражение «шапками закидаем» помните? Где, когда и кем было это сказано? А главное, по какому поводу? А выражение – «кто в армии служил, тот в цирке не смеётся»? Никогда ещё народный фольклор так не обогащался, как во время Крымской войны. Слава нашим филологам в генеральских лампасах. Правда, увлёкшись не своим делом, они, как обычно, прозевали победу наших, но не своих врагов. Ну и что из того? Севастополь можно ещё не раз и не два сдавать… Было бы что сдавать… Сила привычки, знаете ли… Это тоже из генеральского фольклора. А французы в честь такой блестящей сексуальной победы у безвестной речки назвали всё-таки её именем площадь в Париже. Площадь Альмы. (Есть такая теперь, но об этом мы узнали позже).

…Мечта любого офицера, не нюхавшего пороха и знающего о войне понаслышке, – стоять под пулями с развевающимся рядом знаменем под восхищёнными взглядами барышень и ещё более доступных красоток низшего сословия. (Но при этом очень желательно быть бессмертным, знаете ли, впереди вся жизнь и карьера). Одним словом, романтика. Но будни военной службы от неё даже пылинки на память не оставляют. В армии и на флоте большое внимание уделяют всякой чистоте. Вот почему на военных мундирах нет ни пятнышка… романтики.

– Да дайте ему в зубы, – лениво посоветовал бравый флотский офицер в сорочке без знаков отличия своему приятелю. Его тучный соратник в мундире капитан-лейтенанта, казалось, только того и ждал. Волосатый огромный кулак офицера со всего размаха воткнулся в лицо пожилого матроса. Потом он брезгливо вытер окровавленный кулак о матроску устоявшего на ногах моряка и повернулся к развалившемуся в кресле-качалке собутыльнику:

– Послушайте, Володин, а где этот поручик Голицын, чёрт возьми, когда он нам карточный долг вернёт? Слышали что-нибудь о нём?

– Эхма! Вы бы ещё до кучи и Оболенского вспомнили! В Петербурге они уже! Службу служат на балах! А там с них долг востребовать? Это всё равно что самому плаху для собственной казни соорудить…

– Но долг чести всё-таки? – вытирая платком кулак, сказал капитан-лейтенант.

– Чего-чего? Милейший, наша честь по отношению к чести этих господ на уровне девственности подневольной кухарки рядом с честью её госпожи, – рассмеялся Володин и назидательно добавил: – Хорошо, что не мы ещё проигрались… Тогда бы вы эту разницу ощутили в полной мере на передовой, под пулями. Да, хорошо, что мы не женщины, – вздохнул офицер и потянулся за бутылкой на столе. – Тогда было бы вынужденным лицемерием осуждать нынешнее положение нашей бедной Люси. В каком виде её привезли в город после союзников…

Оба офицера захохотали, корчась от смеха, и попадали на кушетки.

– А всё-таки, Алексей, как дальше жить? – отдышавшись от смеха, спросил своего визави Володин.

– Не тушуйтесь, Володин, как все будем жить, – потянулся и свёл руки за спиной Алексей. – Может, даже получше. И в этом нам поможет… отец Люси.

– Не возьму в толк… Каким образом?

– Эх, Володин, Володин, нам ли, интендантам, пропадать в тоске-печали? Андрей Михайлович ещё в мирное время такие дела проворачивал и с турками, и с греками. Нам с вами такое и не снилось. Нынешняя спекуляции на рынках и барахолках с провиантом – его рук дело. Он же не последний человек в казначействе городской управы… Мы же его людям провиант с военных складов (и не только провиант) ещё до начала военной кампании сбагрили и к армянам в Персию, и на Дунай, к туркам…

– Ну и что нам с этого? – буркнул Володин.

– Как что? Мне доподлинно стало известно, что вчера ночью в такой маленькой, малюсенькой бухточке человечек от Андрея Михайловича встречался с турецкими контрабандистами… Вот оно как… – говорил Алексей тоном наставника, что иногда заставляло кривиться Володина.

– То есть, мы…

Где-то очень близко грохнул разрыв снаряда. От лёгкого землетрясения, вызванного этим разрывом бомбы, на стене над столом качнулось распятие, захлопнулась форточка. Володин с компаньоном замерли, прислушиваясь к обычному обстрелу города.

– Правильно мыслите… Берём его за жабры… Деваться ему некуда да и незачем. Сколько у нас презренного металла? Где мы это всё спрячем? – ухмыльнулся Алексей и, встав с кресла, поправил свои волосы перед небольшим зеркальцем, висящим на стене над небольшим столиком с письменными принадлежностями.

– Да я, чёрт возьми, не совсем понимаю… – нахмурился Володин.

– Володин, у меня уже есть нужный циркуляр о моем ранении… В лазарете у меня свои люди. А при таких потерях и неразберихе пусть попробует кто разобраться со мной…

– Понял. Я тоже так хочу, – недовольным тоном произнёс Володин, глядя в спину Алексею.

– Не доверяете мне? – обернулся Алексей.

– Алексей, что вы, как можно? Просто надоело мне тут… геройствовать. У меня два имения моим батюшкой заложены и перезаложены были. А с такими деньгами я – бубновый туз!

– Ладно, завтра сведу вас в лазарет. Там вам какую угодно болячку выпишут. Ну, а потом – в путь! Нам главное добраться до Одессы… – подойдя к столу и наклонившись над бумагами, пообещал Алексей, незаметно бросив быстрый взгляд на Володина.

– А люди надёжные? Говорят, перед Одессой на рейде союзники… Вляпаемся.

– Положитесь на меня. Торговать Андрею Михайловичу больше нечем. Остается ему только на подобных услугах зарабатывать. Как я знаю, эти турки промышляют скупкой трофеев и контрабандным виски.

– А его-то откуда они берут? – доставая из-под кровати бутылку с вином, поинтересовался Володин.

– Мёсьё Володин, Турция – земля обетованная для всех контрабандистов Европы. Что вы, как маленький, ей-богу? – перебирая в руках дешёвенькие деревянные чётки с загадочными буквами на них, назидательно объяснил Алексей.

– Матроса этого надо… подальше. Не нравится он мне. Напишу-ка я записку – и с глаз долой! – Володин подошёл к небольшому столу и, взяв из его ящика бумагу, встряхнул пером над чернильницей и быстро что-то стал писать.

– Вот это правильно. Зачем нам лишние свидетели?

– Ванька! – крикнул Володин, зовя денщика.

– Не кричите так громко, Володин, – устало махнул рукой Алексей.

В дверях появился угрюмый матрос.

– Бери-ка, братец, эту писульку и дуй на четвёртый бастион. И смотри у меня! Перед лицом матроса появился здоровый, крепко сжатый кулак.

Избитый матрос, умывшись от крови, уже спустя некоторое время был направлен каким-то боцманом с курительной трубкой в зубах на помощь товарищам на четвёртый бастион. Бомбардировка бастиона была недолгой, но жертв было, как всегда, много – требовалось пополнение. Вскоре и этот герой русской земли пал, заколов своим штыком трёх зуавов, и, в последние минуты своей жизни зубами вцепившись в горло французского капрала, застыл навеки в памяти своих однополчан и их потомков.

Мальчишки и девчонки – внуки и дети защитников города – сновали без всякой паники по позициям и помогали, чем могли: подносили в ведрах воду, еду, заботились о раненых, пока тех не забирали санитары, и радовались гнилым сухарям, которые им иногда выдавались в качестве вознаграждения.

Козырев прогуливался среди развалин. И время от времени постукивал по обломкам камней и кирпичей условным знаком. Пугливо озираясь по сторонам, к нему вскоре приблизился грек с большими усами.

– Ну, здравствуй, Куипутоло, – вздохнул Козырев, – чем порадуешь?

– Андрей Михайлович, до Одессы трудно стало проходить… – вполне сносно по-русски ответил грек.

– Надо… – тут Козырев обернулся и увидел спешащих к ним офицеров. – Сгинь, Куипутоло.

Грек, сделав вид, что его больше интересуют развалины, чем беседы с прохожими, растворился среди груд обломков и мусора.

– Что вам угодно, господа? – с подозрением глядя на подошедших офицеров, спросил Козырев.

– Нам угодно поговорить с вами, причём срочно… – ответил один из них, худощавый, снимая фуражку с головы и доставая платок, чтобы вытереть пот со лба.

– Что за спешка, Алексей? Могли бы…

– Не мог. Время такое. Значит, так… Не будем ходить вокруг да около. Нам требуется покинуть город и попасть в Одессу.

– Господа, а как же долг, присяга? – торжественным тоном обратился к офицерам Козырев.

– Не перебивайте, Андрей Михайлович, не перебивайте. Желательно сегодня до полуночи. На днях город сдадут… – с ленивой ухмылкой осадил Козырева Алексей.

– И вы так спокойно… – с деланным возмущением выпятив глаза, произнёс Козырев.

– Не перебивайте. Вам же сказано: за вами всё время наблюдали… Вот этот грек и сдаёт вас с потрохами штабу обороны. Не знали?

– О чём вы такое говорите? Какой ещё грек? Кто наблюдал? – с лёгкой иронией обронил Козырев.

– О подлых, преступных сношениях с неприятелем во время войны. Грек? – равнодушным тоном, не обращая внимания на поведение Козырева, излагал Алексей. – Куипутоло, с которым вы только что мило беседовали. Он у вас курьером работает между вами и контрабандистами. Заодно общается с полковником Ивановым, который обязан пресекать действия лазутчиков. Сегодня ночью одно турецкое судно в небольшой безымянной бухточке должно забрать нескольких пассажиров. Думаю, что и для нас двоих место там найдётся.

– Вы говорите, что за мной наблюдают? – как можно бесстрастней, глядя в сторону от собеседников, промолвил Андрей Михайлович.

– Пустое всё… пустое. У полковника рыльце в таком пуху, что вовеки не оправдается. Его судьба ведёт на виселицу, не будем перебегать ему дорогу. Так что решим? – Алексей, поигрывая дешёвыми деревянными чётками, на кубиках которых были выжжены непонятные буквы, отрешённо поглядывал мимо собеседника.

– Это очень опасно… – многозначительно сообщил Козырев и с презрением оценил чётки в руках собеседника.

– Да мы всё знаем… – вмешался молчавший до поры до времени Володин. – Это самое… гарантии.

– Мой друг хочет сказать, что кульбиты за наши же деньги или сговор с турками за наш счёт не пройдут… – цинично улыбаясь, Алексей покачал головой.

– Во-во, не пройдут… – нахмурился Володин и яростно почесал пятерней свою бычью шею.

– Насколько мне известно, несколько семейств, причём с детьми уже покинули город таким образом, – констатировал Алексей и выжидательно заглянул в глаза Козыреву.

Козырев даже не моргнул под таким взглядом, сравнимым с взглядами испанской инквизиции на обобранного ими до нитки грешника:

– Вы меня шантажируете?

– Упаси вас бог! – с усмешкой ответил Алексей. – Мы ведь тоже не благородство свое на кон ставим… А свои жизни. Вот здесь пакет, – Алексей достал из обшлага рукава небольшой, свёрнутый вдвое пакет. – Всего таких пакетов три. Вон стоит человек. По моему знаку он поднимет руку с пакетом, – Алексей рукой со сжатыми в ней чётками очертил круг, и человек, стоявший под каштаном в конце бывшей улицы, в ответ поднял руку с пакетом.

– Это – второй пакет. А где третий – это не ваша забота. Если мы не придём в Одессу и назад с контрабандистами не пришлём ему к среде записку – пакеты попадут в штаб обороны. Откройте свой, прочитайте – вам станет интересно…

– Догадываюсь, – сухо ответил Козырев. – Но с вас по пятьсот рублей…

– Помилуйте, Андрей Михалыч, это ж грабеж средь бела дня!

– Пятьсот, господа, пятьсот. И это ещё по-божески, и только потому, что мы с вами не раз становились компаньонами, – помотал головой Козырев. – Если бы вы знали, за сколько соглашались другие, то вы бы поняли, что это почти задарма. В Стамбуле рубль обесценился. Вот в чём всё дело…

– Ну, хорошо, Володин, дайте ему нашу тысячу – и к делу, Андрей Михайлович. И давайте прогуляемся, а то мы тут стоим у всех на виду…

Офицеры стали по бокам Козырева и неспешно пошли по дороге. Вечером Козырев не удержался и вскрыл пакет. После первых же прочитанных листов ему стало невыносимо дурно. Прочитанный им собственный послужной список вел прямо на пожизненную каторгу…

Недалеко от берега к фелюге турецких контрабандистов приближался французский паровой корвет. Турки искоса стали поглядывать на своих, в таких случаях очень не желательных пассажиров. Пассажиры, не замечая всего того, что происходило вокруг, не вовремя как-то, несвоевременно отмечали свое избавление от уже надоевшей им какофонии осады. Двое из них в партикулярных одеждах уже были ужасно пьяны. Вначале они осторожничали, но, увидев неплохое виски по сходной цене, предложенное им контрабандистами, потеряли всякую бдительность. Корвет неотвратимо приближался. Туркам нужно было что-то предпринимать. Союзники с ними и так особо не церемонились, а тут такая контрабанда. Турки быстро принялись резать ножами опасный для них живой груз. Последними были эти двое…

– Мсьё Володин? – попытался разлепить глаза полулежащий под тентом человек. – Батюшки, как вы на турка в этой феске похожи… Куда вы меня тащить изволите? – пробормотал он, вяло цепляясь одной рукой за парусину тента, а другой сжав свои любимые чётки. Два турка подтащили его поближе к противоположному от приближающегося корвета борту. И один из них, чтобы не пачкать палубу, запрокинув голову пассажира над водой, полоснул его ножом по горлу. Тело перевалилось через борт и исчезло в тёмной воде. Такая же участь постигла и другого пассажира.

Французы высадили на фелюгу осмотровую группу, но после долгих попыток найти общий язык с дикарями-османами ни с чем вернулись на свою шлюпку. Турки деловито собрали пожитки пропавших без вести пассажиров и удовлетворенно загорланили между собой. Особо впечатлили их два сундучка пьяных пассажиров. Они взломали багром хитроумные замки на сундучках и сам хозяин фелюги с немым восторгом поочерёдно запустил свои руки в каждую из куч золотых монет и ювелирных изделий внутри деревянных сейфов.

Ах, да, чтобы не томить читательниц, сообщу: через девять месяцев, как и положено природой женского счастья, Люси и её мать родили негритят. Верно, от зуавов – французских солдат-рабов из Африки. Но что поделать – родили так родили. (Было это уже позже, весной, когда неимоверно усилилась неопределенность – продолжается оккупация или нет?) Стихи, повзрослев, негритята наотрез отказались писать, несмотря на уверения своих мамаш, что они уж точно Пушкина за пояс заткнут! Очередных шедевров русской литературы так никто от них и не дождался. И было ли это посрамлением в нашей истории на этот раз от русских баб, вкусивших радость чужих побед своими телами? Дурацкий вопрос. Правда, после этого появились в российских цирках свои негры-борцы.

Андрей Михайлович в раздумьях прохаживался по Графской пристани. Народу было немного. Здесь, на побережье, не так была слышна канонада со стороны бастионов и Сапун-горы. У городской управы в эти дни дел было немного, а сидеть в душных кабинетах и выслушивать слухи, рождаемые тут же, в соседних кабинетах, у Козырева желания не было. Со столицей империи связь была уже утеряна. Андрей Михайлович проявил неслыханную для себя готовность взять на себя чужие обязанности. Работы у него и вправду было немного: городское казначейство прозябало без поступлений и расходной части. А тут ещё его сослуживец – Егор Степанович Кудашев, отвечавший за официальное и, главное, секретное почтовое сношение со столицей, совсем недавно исчез при весьма странных обстоятельствах. Козырев изъявил желание взять его обязанности на себя. Все, равные ему или старше его по чину и должности, пожимали ему руку, прочие нижайше кланялись, благодарили его, благодарили сердечно за самоотверженное, героическое решение. Квартиру Кудашева осматривали раз за разом, но, увы, всё было на местах. Казалось, хозяин с домочадцами вышел только что на прогулку и вот-вот вернётся. Но он так и не вернулся.

Теперь каждое утро Андрей Михайлович тщательно просматривал корреспонденцию, подготовленную к срочной отправке в Петербург при малейшей оказии. И вот сегодня утром он обнаружил кем-то подложенный с виду обычный казённый пакет с сургучной печатью в ещё не опечатанный мешок. Он предполагал нечто подобное, и рабочее утро начинал с тщательного осмотра уже с подготовленной к отправке, но ещё не упакованной почты. Он криво усмехнулся и внутренне порадовался своей прозорливости. Надо же было так небесам угодно, что и Кудашев с семьей, и эти дезертиры-снабженцы попали на одну фелюгу. Он не спеша вышел в коридор, незаметно огляделся и, закрыв кабинет, направился к выходу. Он шёл по городу, прислушиваясь к глухой, но раскатистой канонаде, доносившийся с Мекензиевых гор, и пошёл к спуску на набережную. По лестнице следом за ним спустился грек и, обогнав Андрея Михайловича, пошёл вдоль набережной. Козырев не спеша направился в том же направлении. Грек, не оглядываясь, зашёл в кусты, обрамлявшие бульвар. Козырев, незаметно осмотревшись, пошёл за ним.

– Ну, здравствуй, Куипутало. Как дела наши бренные?

– Плохо, Андрей Михайлович, плохо… – еле слышно отозвался грек.

– А что так? – приглушенным голосом спросил Козырев и оглянулся как бы на звук далёкого парового гудка с эскадры союзников, стоящих на внешнем рейде Севастополя.

– Фелюга пришла в Одессу без пассажиров.

– Как так? – изобразил изумление Козырев.

– Вот… – замялся грек и со слегка обескураженным видом продолжил. – Французский патруль, потом – буря. Такая буря! Зима ведь… А зимой всегда так.

– Их что, волной смыло? – усмехнулся Козырев.

– Похоже на то… – согласился грек и остановился, поглядывая по сторонам.

– А эти? Ну, двое… нахалов? – равнодушно спросил грека Андрей Михайлович, будто что-то припомнив.

– А у этих такая, такая морская болезнь приключилась… Померли… – с налетом лёгкой грусти на смуглом лице сообщил Куипутало.

– Точно померли? – с рассеянным видом перекрестившись, поинтересовался Козырев.

– Точней не бывает. Вот турки бакшиш за всех вернули… – протянул грек собеседнику скрученные в трубочку купюры.

– Честные люди… – вздохнул Козырев, забирая деньги. – И всё?

– Ну, как сказать… – замялся грек. – Вот ещё тут…

Козырев внимательно оглядел небольшой холщовый мешочек, предложенный ему греком, взял его и, взвешивая в руке, презрительно улыбнулся. – Из меня дурака делать не надо. Здесь всего тридцать монет серебром. Шиллинги копеечные. И серебро у них… Олово дороже.

– Ну, что дали… – засмущался грек. – Сами знаете, турки.

– Ну, хорошо, коли так. А теперь слушай… – Козырев оглянулся по сторонам и предложил пройти дальше по тропинке, утрамбованной пляжной галькой.

Уже дома Козырев встретил запоздалого гостя – Аверкия Дормидонтовича Клисторко. (Малорос с туземными амбициями, честно и праведно служивший только собственной выгоде). Гость с хозяином уединились в кабинете особняка на втором этаже, где за бутылочкой французского коньяка, покуривая ароматные кубинские сигары, принялись обсуждать последние события из истории обороны крепости и городские новости.

– Ну, и как всё прошло? – выслушав очередной немыслимый слух про благотворительный бал в пользу вдов и сирот защитников города, спросил гостя Козырев.

– Проследили мы ево, – улыбнулся Клисторко, – сел в свою лодчонку, а Мишка нырнул… Вы же знаете, как он плавает под водой?

– И что?

– Пока этот грек с вами болтал в кустах, Михайло там несколько дырок ему надырявил в днище и пробками под водой их заткнул. Воду вычерпал, дырки сверху забросал его же тряпьём. Грек в воду, пробки – долой, а по берегу наши людишки в мундирах забегали, как бы вроде криками требовать стали, чтобы грек вернулся к берегу. А он как очумелый налёг на вёсла. Вдогонку баркас пошёл. Видели с баркаса, как он тонуть стал. Подождали немного, потом подгребли, он о помощи просил, так его веслом, веслом по голове.

– Точно всё так было? – засомневался хозяин. – Никому сейчас верить нельзя. Он же, как нехристь, готовил нам капкан. Вот, почитай-ка, донос это. Здесь так много о тебе сказано… Не дай бо, в руки сыскарям из Третьего отделения попадёт. Почитай.

Аверкий Дормидонтович принял бумаги из рук Козырева и, близоруко щурясь, поднёс их к канделябру. Вначале он лишь шевелил губами, читая донос, затем заёрзал, достал платок и стал судорожно вытирать градом выступившие на его залысине капельки пота. Потом гость, невидяще глядя перед собой, принял от Козырева полный лафитник с напитком.

– Как же так? – выпив залпом и занюхав салфеткой, произнёс Клисторко.

– Так, так это, Аверкий Дормидонтович, я сейчас после пропажи Егора Степановича имею, так сказать, обязанности перлюстратора. Теперь вся секретная переписка в моих, так сказать, руках. Вот и всё. Да не пугайтесь. Я уже многим помог очистить своё доброе имя от всяких клеветников. Вы у меня теперь в долгу.

– Век не забуду вашей доброты… – прослезился Клисторко. – Налейте, пожалуйста, ещё…

– Пожалуйста, – великодушно отозвался хозяин.

Вскоре, обсудив ещё всякое по мелочам, гость покинул гостеприимный дом Козырева. К утру у Аверкия Дормидонтовича ужасно разболелась голова, потом началась жуткая рвота. Он хрипел, хватаясь за горло руками, и вытаращивал налившиеся кровью глаза. Под утро он затих в вечном упокоении. Его смерть в череде такого количества жертв обороны города никто толком и не заметил. Расследование никто и не собирался проводить. Тем более, что тюрьма давно уже пустовала: с продовольствием было плохо, кормить просто так арестантов? А при осаде действовали законы военного времени. За серьёзные преступления карал военный трибунал, за мелкие провинности людишек просто пороли и отправляли на передовую.

Нескоро, но Севастополь всё-таки пал. Но не весь… В северной части ещё были русские войска, но война остановилась. Выстрелы прекратились. Союзники сделали вид, что не замечают ничего после такой-то «блестящей» победы. А затем и вовсе проигнорировали эвакуацию уцелевших защитников Севастополя. Вместе с защитниками ушли и многие жители города, но не все… (Жизнь налаживалась?) За Балаклавской бухтой и в Инкерманскими высотами разместились лагеря для военнопленных. В самом Севастополе, среди уцелевших домов и обугленных пожарами деревьев, поселилась мирная тишина. По ночам почти мёртвая. Это всё было так не похоже на довоенную жизнь изуродованного обстрелами города, что даже волны Чёрного моря траурно шелестели и по ночам скрывали в своей пучине плачущие звёзды.

…Иногда благонравный глава семейства, действительный статский советник Андрей Михайлович Козырев начинал сомневаться в порядочности женщин своей семьи, разглядывая своих назойливых негритят. Тогда дамы, ехидно улыбаясь, сами ему неприкаянно начинали жалобиться на свою горемычную судьбу. Попутно они начинали рассуждения вслух: о сыром порохе, который так скомковался, что стал похож на булыжники в бочках и разбивать его молотком в требуемый порошок было смерти подобно, о странных суконных мундирах для солдат, которые расходились по швам после первой же стирки и превращались в лохмотья, о подзорных трубах, в которые было видно только исподнее белье прачек на пристанях, но не видны были позиции врага. Не он ли ко всему этому сам приложил свою руку? Ко всем этим подрядам и контрактам? При этом они начинали распускать руки. Совсем как дворовые девки на своего обессиленного от доводов разума хозяина.

Нет, беззащитными дамы в его семье не были.

– Лярвы? Потаскухи? – изумлялась Люси в таких случаях. – А кто Анзорика Вахтанговича пользовал, как женщину? Нашего бедного Анзорика?

– Да, – вступала в диспут обиженная супруга, – если бы не мы, не наше скромное молчание… Что бы было с вашей карьерой, сударь?

Козырев делал виноватый вид и соглашался со всеми приметами благородства и с чудным воспитанием своих дам.

Тем временем городские простолюдинки совсем страх потеряли – хватали так за шивороты и ширинки своих насильников и так насобачились в этом, что многие англичане и французы по возвращении домой жаловались своим жёнам и невестам, что стали они импотентами и пассивными гомосексуалистами только потому, потому, что… у них там больше ничего нет. Евнухи, мол. Это не шутки. Однажды сам командир пехотного полка сардинского королевства еле добрёл одним чудесным утром до позиций турецких войск. Там знали толк в таких ранениях. Турецкий брадобрей зашил, заштопал полковника так, что тот впоследствии под псевдонимом мадмуазель Б*ля Туш упрочил славу парижской оперы своим прекраснейшим контральто. (Ах, какие были прежде бакенбарды у полковника!)

Козырев всё больше и больше начинал беспокоиться за свою честь, и свои смутные подозрения он старался обналичить в валюте оккупантов, требуя от своих домочадцев доказательств их беспорочности в фунтах стерлингов и франках. Доказательства своим шелестом приносили ему нужное успокоение, но только на какое-то время. Глава семейства тогда опять становился раздражительным, хныкал и начинал жаловаться на происки неведомых, но очень влиятельных врагов своих, кои беспрестанно пишут в столицу его бывшей родины на него – на патриота – немыслимые доносы. В таких случаях он с обиженным видом поправлял на своей шее ленточку с орденом Св. Анны с бантом. А в городе тем временем по законам капитуляции давно уже по-хозяйски освоились победители.

Всюду их вроде как приветствовала часть населения на английском и французском языках. Прочие же людишки гнусно и подло норовили придушить парочку-другую оккупантов, неосторожно шлявшихся не только днём, но и по ночам среди развалин города с благородными русскими дамами. Заодно перерезали горла крымским татарам как изменникам. Татары отвечали им тем же. Атмосфера безысходности ненужной победы разваливала дисциплину союзных войск Европы.

– Василий! – привычно подозвал к себе однажды Андрей Михайлович одноногого дворника. Глава семьи только что вернулся со службы, где помогал оккупантам восстанавливать мирную жизнь. Уж очень ему понравилось вести по-иностранному дела.

– Да, ваше благородие! – нехотя отозвался дворник и прислонил свою драную метлу к водосточной трубе. Василий на всю округу слыл самым просвещённым дворником, книгочеем.

– А скажи, братец, гости сегодня у нас были?

– Гости?.. – задумался было Василий. – Нет, гостей не было! Были… как их это счас зовут? Ах, да – клиенты!

– А есть какие ещё новости? – поморщившись, сменил тему Козырев.

– Ну, какие новости? Много их счас! – рассудительно ответил Василий, присев на лавочку у входа в свою каморку.

– Ну, что поважнее… – щёлкнул пальцами Козырев.

Дворник достал из кармана трубку, обтёр её об несвежий фартук и стал рассуждать:

– Ну, про цены на базаре, вам, верно, не интересно. Про драки в развалинах тоже… Да, арапчонки ваши у меня в полном порядке. Кормилицы ихние только пьянствуют шибко. Девки из борделя… тьфу ты… из публичного дома… Ну, эти… Ну, что остались без дохтурского присмотра. Как его? А-а, акушера… Аборты эти самые им же делать и не положено, и некому… Вот и пьянствуют…

– Да ну тебя! – махнул на Василия рукой хозяин дома и пошёл было к парадной.

– Погодь, ваше благородие! Адмиралов наших разжаловали! – вдогонку ему воскликнул Василий.

– Что?! Каких ещё адмиралов? – остолбенел Козырев.

– Знамо, каких: Нахимова, Корнилова, Истомина и других… – угрюмо ответил Василий и тяжко вздохнул.

– И много ты сегодня выпил? – с презрением поинтересовался Козырев у дворника.

– Ни в одном глазу! – добросовестно икнул дворник. – Союзники закрыли собор, вытряхнули там из могил гробы и посдирали с мундиров покойничков эполеты и ордена – всё ж из чистого золота сделано. Драка, говорят, у них там из-за золотишка произошла отменная. Насмерть бились. Вонь, сказывают, была – не приведи, Господь! Покойничков-то недавно захоронили…

– Ну, бред какой-то… – не поверил Козырев.

– Не-е, ваше благородие, никак нет. Англичане победили. Всем французам носы расквасили и всё себе забрали. А про оклады на иконах вовсе молчу – чистый погром!

– Бред. И не повторяй больше этого. Союзники – народы культурные! Не может этого быть…

– Да, ваше благородие, не может быть… Только случилось, как случилось. И вот ещё что – к вам на постой завтра янычар приведут и зуавов. Казарма у них тут будет, – окончательно огорошил Козырева Василий, спокойно раскуривая трубку.

– Что?! Да ты пьян, скотина! Мне же обещали?! Я у союзников не последний человек в администрации коменданта!

Ошарашенный этим известием Козырев развернулся и бросился бегом обратно в резиденцию коменданта.

– Дом, сказывали, большой и хорошо сохранился для казармы… – ухмыльнулся философ с метлой. – Куды побёг? Бойся данайцев, дары приносящих. Во как. Поживёшь на кушетке…

Но Андрей Михайлович его не слышал. Он уже бежал, придерживая свой большой живот руками, к будущим спасителям от казарменной скуки.

– Во-те на… Ну куды, куды побёг? – раскуривая трубку, флегматично буркнул дворник. – Они уже флигель заняли. Особняк-то большой – комнат всем хватит, для казармы и борделя.

Оккупанты вежливо, но твёрдо объяснили необходимость расквартирования всего-то двух полурот солдат – зуавов и янычар в домовладениях Козырева – не в руинах же поселять триумфаторов? Получив ещё одну оплеуху, Козырев так и не смог найти более сильных доводов в защиту своих интересов. Но он с ужасом сопоставил легкодоступность женщин своей семьи с бесцеремонностью союзников… Вывод был неутешительным. Женщины, как показало время, были иного мнения.

Оккупированный Севастополь – город русской славы – постепенно возвращался к мирной жизни. Вновь в уцелевших или отремонтированных на скорую руку особняках загремели балы, на которых победители приглашали на танец женщин побежденного народа, искренне не понимая, почему остальные туземцы изумляются этому, почему норовят двери подпереть палкой и дом, пусть даже с непрошеными, но всё же с гостями поджечь?

Местные аристократы, те, кто кнутами привыкли пороть своих крепостных, в отместку за свои и за потери оккупантов взялись за старое и не давали спуску бывшим защитникам города. Особенно доставалось искалеченным на войне мужичкам. Им в этом ничуть не уступали русские чиновники, устроившиеся в туземную администрацию города. Это всё помогало им возрождать такую привычную, довоенную мирную жизнь…

Англичане попытались было поднять корабли русского флота, героически затопленные нашими моряками со дна Севастопольской бухты, но вскоре раздосадовано махнули на эту затею рукой – неведомо куда исчезли и без того скудные средства, выделенные парламентом Англии. В довершение ко всему после очередной осенней бури пропал фрегат «Чёрный принц» с казной союзных войск. Крым превращался для союзников в «аукцион неслыханной щедрости».

Больше всего забот и обязанностей выпало на долю мальчишкам и девчонкам, уцелевшим после осады города. На них мало обращали внимания оккупанты, а зря. Эти проныры скользили, как тени, по руинам и замысловатым разрушенным улочкам на окраине и были лучшими добытчиками для своих семей. Не один раз плевались и бушевали квартирмейстеры и фуражиры союзников, обнаруживая порванные мешки с крупой и зерном, разломанные ящики с бутылками вин и с глиняными кувшинами, доверху заполненными оливковым маслом. По запаху жареной рыбы вояки из Европы лишь вертели головами, пытаясь определить, из развалин каких посёлков и окраин города доносится этот запах, смешанный с запахом украденного у них оливкового масла.