Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 65 страниц)

Отец Кирилл с сумрачным видом полез было на помост виселицы, но передумал, встретившись взглядом с учительницей. Зато он сразу же отметил её упругую обнажённую грудь в изорванном платье и усмехнулся: «Тварь, могла бы ею зарабатывать в офицерском казино, да и мне сгодилась бы для исповеди на явочной квартире».

Он отошёл от ступенек, ведущих на виселицу, и замахал кадилом. Стоявший рядом изрядно выпивший дьяк загнусавил и вместо отца Кирилла прочитал заупокойную. Погода была мерзкой: валил хлопьями, сбиваясь под порывами ветерка в целые охапки, снег, незаметно крепчал морозец, затягивая грязные лужи ледком. В такую погоду и простыть было проще простого, потому священник и пожертвовал чужой глоткой.

Вечером бургомистр лично засвидетельствовал своё почтение отцу Кириллу и подарил попадье от долгожданной, такой родной власти совсем новую, почти не ношенную беличью шубу с воротником из горностая. До поздней ночи в доме рядом с церковью веселились гости и большая семья почитаемого пастыря.

…Несколько дней ветер раскачивал тела повешенных. А на паперти церкви среди кучки нищих и калек батюшка иногда, если находилась у него свободная минутка, утешал новоявленную, в кровоподтёках, сумасшедшую женщину словами о смирении и терпении. В благодарность за утешение она развязывала иногда свой носовой платок, связанный узелком, и, доставая оттуда вместо денег булавки, пуговицы и остатки каких-то бус, пыталась одаривать ими нищих. В саму церковь её было велено не пускать…

Смилуйся над нами, Господи!

P. S. Одной из главных причин в поражениях РККА в 1941-42 годах была религиозность многих красноармейцев и населения. Если это неправда, то откуда у фашистов появилось свыше полутора миллионов полицаев и карателей на оккупированных территориях? Ведь при наборе в полицию или в карательные отряды попробовал бы кто из пленных или граждан на оккупированной территории доложить оккупантам о том, что он не верит в Бога… Его бы расстреляли как коммуниста или комсомольца. Немцы хорошо понимали, что можно ожидать от таких советских людей, не верящих в Бога. И именно из бывших верующих военнопленных были сформированы и карательные отряды, и полицейские участки, и подразделения хиви в вермахте. Коммунисты и комсомольцы к этому не причастны. И все карательные отряды были сформированы в 1941-42 годах. Попытки попов присосаться к великой победе – это попытки алчных кровососов в рясах выдать белое за чёрное, а чёрное за белое. Если бы это было не так, то немцы не комиссаров и Жидков, а верующих со священниками расстреливали…

Дети карнавала. Фестиваль 1956 года

«Вдруг видим, – вспоминал один из его сопровождающих, – мужик ведёт по дороге корову, всю обвешанную сосисками. Украл на комбинате сосиски, а чтобы перевезти их домой, заодно спер и корову. Охрана Микояна хотела его арестовать, но Анастас Иванович не позволил. Стоит, смотрит и говорит: «Какой талантливый у нас народ! Разве можно такого изобретательного человека сажать!» А корову с сосисками обратно на комбинат отправили».

Из открытых источников.

Москвички обрадовались. От такого, такого количества желанных иноземцев, жаждущих их объятий, у какой из них голова кругом не пойдёт? И началось… Московские милиционеры вскоре потребовали от своего начальства объяснения происходящему и дополнительные служебные инструкции. Начальство вместо объяснения и юридической помощи пообещало молоко и усиленное питание за необычную вредность их ночных бдений, то бишь дежурств, в парках и скверах столицы.

Днём на встречах жителей столицы и гостей фестиваля было как-то более романтично и официально – сказывалась усталость от ночных сексуальных кошмаров. На ВДНХ для всех гостей столицы открылись многочисленные новые выставки достижений советской страны, слегка прикрывавших срам дефицита в её многочисленных провинциях. Впрочем, это мало интересовало случайных посетителей – там было слишком пафосно от увеличенного числа милиционеров и людей просто в штатском…

Вот так шёл день за днём, делегаты целомудренно позировали бесчисленным фотографам, давали интервью для репортёров всех мастей, веселились на концертах и экскурсиях по заводам и фабрикам, а по ночам Москва превращалась в огромный бордель! Такого даже Содом и Гоморра не всегда видывали. Подворотни, бульвары и пустыри превратились в ночные сексодромы – москвички оттягивались по полной программе. Нет, не гости столицы совращали аборигенок (зачем же так опрометчиво легкомысленно судить о москвичках) – это сами с виду невинные московские школьницы и женщины воинственных возрастов обучали делегатов премудростям и искусству полового сношения. Таких храбрых и влюбчивых, готовых на все жертвы проституток, изумлённые иностранцы у себя на родине не знали. Почти любая идущая по улице особь женского пола, независимо от возраста и внешнего вида, немедленно соглашалась со всеми главами неизвестной им тогда Камасутры после малейших намеков на любовь со стороны гостей столицы. Согласны были и на одиночные совокупления, и на групповые – было бы только исполнено желание гостей столицы великого государства. Гостеприимство и щедрость москвичек не знало границ. Никаких: ни городских, ни государственных, ни нравственных, ни венерических…

Нет, такие женщины есть в каждом втором городе страны, но там они составляют малую, любопытную только для озабоченных сплетниц, часть. А в Москве проститутки оказались в таком большинстве, что ошарашенные милиционеры стали отказываться дежурить в общественных и не в очень общественных местах. Ну а что говорить о народных дружинниках, которыми усилили правопорядок в городе? Их просто тошнило от отсутствия официального признания секса в Советском Союзе. В государстве по-прежнему приветствовалась и воспевалась в искусстве для масс по-киношному бескорыстная любовь. Но то, на что они нагляделись в те дни в кустах бульваров и скверов, в подворотнях и на Патриарших прудах, и вправду никак не походило не только на любовь, но даже на секс. Где, в каком анатомическом атласе и кто бы нашёл и увидел бы такое издевательство над человеческой природой?

Москвички превзошли самих себя. Ну, столько вокруг арабов, негров и прочих иностранцев. И все они в одном шаге доступности среди скучной, пресной, лишённой даже намека на извращения плоти советской действительности. И раньше-то репутация у жителей Москвы в глазах провинциалов была поруганной всякими свободами и правами, недоступными остальным гражданам страны, а тут… Им завидовали и не забывали при этом презирать.

У центрального входа в раздумьях остановилась группа иностранцев. В руках одного из них была раскрытая карта города. Перепутать, откуда были иностранцы, вряд ли кому бы удалось. Сам внешний вид чужестранцев выдавал их. Это были уроженцы чёрного горемычного континента. К ним быстрым шагом, скорее даже бегом, направились две москвички школьного возраста.

– Ду ю спик инглиш? – обратился к подошедшим девочкам старший группы, свернув карту.

– Да какой там дую… – отмахнулась рукой девочка повыше.

– Вы там, где и должны быть! – кокетливо поддержала подругу полненькая москвичка, теребя рукой длинную толстую косу.

– Жвачка есть? – поинтересовалась высокая и, показывая на свой рот, демонстративно пожевала. – Без жвачки в рот не беру.

Негры переглянулись и сразу оживились. Девочки повели гостей к входу парк и, не удержавшись, показали языки милицейскому наряду. По дороге старший стал играть в считалочку со своими земляками, по всей видимости, устанавливая очередность их общения с девочками.

– Может, задержим, а, Саш? – спросил у напарника милиционер помоложе.

– Да ну их. На этой неделе этих уже задерживали. Школьницы. Приехали родители и забрали из отделения. Родители, кстати, из интеллигентов будут. А там и так в камерах мест нет. На нас ещё и наорут, что детей забираем. Забирать надо кого посерьёзней – спекулянтов, мошенников, хулиганов. Не хочу я на взбучку от начальства нарываться… – равнодушно ответил старшина милиции и с презрением сплюнул вслед школьницам. – Мокрощёлки бесстыжие. Может, эти дырки пожалеть хочешь?

– Но они же малолетки.

– Старшеклассницы, а значит, комсомолки. Вот пусть комсомол за них и отвечает. Комсомол же это международное блядство затеял? Так? Пошли отсюда, – приказал умудрённый московской жизнью милиционер.

Все укромные места в парке, похоже, были заняты. Группе негров под предводительством двух московских школьниц пришлось немного подождать у зарослей шиповника. Оттуда вскоре вылезли индусы в шароварах, в тюрбанах, но в костюмах. Оправляя на себе юбки и кофточки, следом показались их подружки.

– Девчонки, расчёска есть? – прикусывая шпильку и пытаясь привести в порядок свою причёску, спросила одна из подружек индусов.

– Свою надо иметь… – с раздражением ответила пухленькая школьница.

– Слышь, малая, тебе давно больно не было? – огрызнулась помятая индусами девушка.

– На, возьми… – примирительно произнесла высокая школьница и протянула расчёску растрёпанной девушке.

Пухленькая уже залезла в колючие заросли, толкая перед собой толстозадого негра одной рукой и другой таща в кусты за собой ещё более толстого негра. Растрёпанная, небрежно причесав свои взлохмаченные волосы, очистила расчёску от застрявших в её зубьях волосинок и вернула высокой. Та дрожащими от возбуждения руками взяла гребень и пристроила его на голове.

– Ты смотри, малая уже вовсю… причмокивает… – хихикнула подруга индусов и обняла за плечи не очень приглядное создание в тюрбане. Сразу три негра потянули в кусты высокую школьницу. Индусы, довольно улыбаясь, неспешно пошли со своими москвичками по аллее, иногда оборачиваясь на страстные звуки, доносящиеся из кустов шиповника.

В одном из кабинетов дома на Лубянке, за плотными шторами на окнах которого зашифровалось полуденное летнее солнце, сидели и дружно потели два собеседника.

– Нет, ну эти русские бабы, клейма на которых ставить негде, – туда же! В светлое будущее обрюхаченное… А у нас ведь есть процедура стерилизации наших сотрудниц. Опять врачебная ошибка? Как, говоришь, эту шлюху зовут? – прогнусавил толстый лысый человек в кресле начальника кабинета.

– Ну, это же не для красного словца будь сказано… – меланхолично попытался ответить высокий худощавый подчинённый, сминая папиросу в пепельнице.

– Хорошо, хорошо, а как папашку ребятёнка звать? – прервал его на полуслове толстый.

– Тамадой или… Нет, ну по-японски как-то – Такимахи… Хакимодо… Чёрт бы побрал этих япошек… Ну, в общем, «комодо» какой-то.

– И чё теперича?

– Япошка-то нам как бы нужен и не нужен – давно уже сотрудничает с нами, да и шлюха эта… Куды её теперь девать, дуру такую? Но это ладно, задолго до фестиваля, видимо, произошло! Может, абортом обойтись?

– Зачем? Родит и из-за этого ублюдка пойдёт на всё! На любой подвиг во имя любви, – тут толстый с нескрываемым злорадством хмыкнул, – к Родине! Ведь не просто ублюдок какой, а иностранный! Радость-то какая для неё! У нас тут как раз объявился дипломат из Африки – людоед, кажись… Кормить-то его надо – голодный он. Ноты протеста начнет писать…

– Ну у тебя и шутки! – скривился тощий.

– Шутки не шутки, а вот ты теперь сюда глянь! – протянув толстенный ворох бумаг лысому через стол, оживился толстый.

Худой взял бумаги и стал с задумчивым видом их перебирать, бегло оглядывая машинописные строки.

– Мать твою! – вырвалось у него на половине прочитанной корреспонденции из агентурной сети. – Даже школьницы? Но сейчас ведь школьные каникулы? Они же должны быть в летних лагерях…

– А в пионерлагерях да спортивных, читай дальше, остались, считай, одни мальчишки. Мы городских проституток на время фестиваля из города за 101-й километр выпроводили – остались только наши проверенные кадры. И тут на тебе! – возмущенно отозвался толстый, вытирая носовым платком испарину со своей лысины.

– Да, прокол невероятный. Ну, ладно женщины на иностранцев просто как на диковинки бросаются – это их московская порода. Но… Понимаешь, что происходит? Это же дикость! Тут же, в этих паршивых делегациях, голытьбы пролетарской раз-два и обчёлся! К примеру, африканцы. Они миллионами в год от голода дохнут. Откуда у негра, который месяцами голодает, появятся деньги на билет и на проживание здесь? А ведь ещё сувениры всякие покупать надо, на карманные расходы? Ты понимаешь, кто приехал? Дети чиновников туземных властей, вождей и шаманов племён. А Латинская Америка? Даже из Европы, как ты думаешь, кто приехал? В лучшем случае дети врачей, учителей, инженеров, адвокатов – интеллигенция. Одним словом, средний класс. А теперь представь себе балбеса из такой семьи. Представил? И что такой шут гороховый нашей молодёжи, своим ровесникам, будет рассказывать о своей жизни? Что у него, помимо квартиры в каком-нибудь городе, есть ещё загородный дом и, может, даже с бассейном, и у папы с мамой есть машина, а то и две? И это будут слушать дети наших рабочих, служащих и колхозников? Врачей и учителей? Которые все живут в коммуналках на три, четыре, пять семей? А удобства, сортиры то есть, могут быть и во дворе? Ты можешь себе представить силу пропаганды от незаинтересованных в этом детей из среднего класса западных стран? Доходит? Нет, я не против фестивалей молодёжи, но здесь провал. Вся наша пропаганда к чертям собачьим рухнула. Причём за наш счёт и с нашей помощью. Во сколько этот фестиваль нам обошёлся? Даже по деньгам… Ты только послушай, как в западной прессе нас хвалят за наше гостеприимство – так на Западе хвалят только идиотов – это наш диагноз!

– Подожди, не горячись… – уныло прервал его собеседник. – Всё же наверху не одни же дураки сидят. Может, так задумано – нас ведь вряд ли в эти детали посвятят. Замысел, может, такой, а мы тут умничаем…

– Да нет, при Сталине по-другому б организовали. Делегации только по спискам от компартий были бы. Золотую молодёжь и на порог бы сюда не пустили! А тут? И, поверь, если бы приехали голодранцы, то стыдобы этой не было бы… – показав рукой на стопку бумаг, вздохнул худой. – Зачем столичным барыням московским голозадые иноземцы? Они наших-то голозадых передовиков производства терпеть не в силах, а тут ещё и приблудных…

– Ну, то при Сталине. А сейчас мы кто? Комитет госбезопасности при Совете министров и точка. Сколько таких комитетов? Комитет по радиотелевещанию, Комитет по международным Ленинским премиям, Госкомстат, Комитет по физической культуре и спорту… Мать твою, да сколько их развелось? – заёрзал в кресле толстый.

– Ты ещё комиссии перечисли… И все при Совете министров. И у всех равные права и статус.

– Какая страна – такая и безопасность… – шумно вздохнул толстый.

Собеседники рассеянно уставились на листы донесений. В тишине кабинета пробили куранты напольных часов. Время неумолимо и безжалостно наносило хлам и мусор на память великих дел недавнего прошлого…

…А фестиваль продолжался. Чтобы не портить светлый образ страны, заранее были переловлены все карманники и прочие уголовники – и никаких таких решений суда по каждому аресту. Так, на всякий случай пересажали по камерам будущую элиту будущей страны. Москва хорошела даже со смятыми по ночам клумбами цветов, с разбросанными, поваленными тогда же лавочками в скверах, все закоулки города пестрели от потерянных накануне женских трусов. Но зато было по-праздничному шумно, многолюдно, весело. Лишь поздним вечером добропорядочные, уставшие, но очень довольные праздником горожане заполняли светом бесчисленных окон дома огромного города и только редкие, запоздавшие прохожие на ночных улицах испуганно, но привычно шарахались от громких стонов и женских визгов, доносившихся отовсюду, из всех тёмных укромных углов.

Обессиленные от неимоверных половых потребностей москвичек иностранцы пытались спрятаться от них за спины милиционеров и кагэбэшников, но не тут-то было! Нет такой силы на свете, которая бы остановила москвичку при виде иностранного мужского достоинства!

В ЦРУ с восторгом читали отчёты своей агентуры из осаждённой свободным миром вражеской столицы. Свершилось! И не нужно никаких изощрённых, головоломных тайных операций – русские сами сделали то, до чего их умнейшие, опытнейшие аналитики ни за что бы не додумались! Самая грандиозная победа среди тайных операций холодной войны была преподнесена Западу в самоубийственном экстазе несговорчивым, но глупым врагом – Никитой Сергеевичем Хрущёвым. Именно от того фестиваля и нужно вести отсчёт предсмертного периода страны. В череде бесчисленных его личных – Никиты Сергеевича Хрущёва – достижений в борьбе против ненавистной ему советской страны Всемирный фестиваль молодёжи и студенчества занимает особое место. Это кульминация его подлости и глупости. А потом появились дети карнавала. У многих из них были даже официальные советские отцы, правда, были они, как есть – с зарослями рогов на головах.

…Раскинув руки навстречу набегающему ветру, москвички неслись к неграм и арабам. Те из них, кому обитатели пальм или пустынь не доставались, довольствовались иностранцами поплоше. Спустя много лет кто-то из тогдашних гостей фестиваля, вспомнив московских своих подружек, повторил это в сценарии фильма про тонущий корабль в Атлантике – какой жалкий плагиат!

Только у печали самые прекрасные песни

Весна или, как говорят здесь, бахар… Предрассветные звёзды молчаливо и как-то по-особенному грустно исчезают одна за другой в рассветающей дымке нового дня. Над Кировабадом, городом древним и потому не особенно жалующим суету, присущую городам помоложе, заиграли лучи ещё не видимого солнца. Они отражались от срезанной когда-то землетрясением верхушки Кяпаза и проникали в сумеречные, извилистые улицы города еле уловимой, полупрозрачной, воздушной тканью. Этими оттенками света ткань, сотканная, казалось, не только из воздуха, но и из бесчисленных легенд и сказок Востока, укрывала от чужих глаз дороги влюблённых. На улицах, свежих от столь непривычных, редких и случайных весенних заморозков, нет, да и не может быть шальных или заблудившихся прохожих. Всё только готовится проснуться и не торопясь приступить к соблюдению обычаев и приличий, прошедших испытание веками…

Фирюддин, балагур и казнённый людским пренебрежением лентяй с перевязанной щекой и вспухшими от бессонницы глазами, пошатываясь от боли, боясь дотронуться рукой до челюсти, тихонечко подвывал и косил озлобленным взглядом на облезлого подслеповатого пса Агдаша. Пёс по-своему понимал хозяина и завывания человека посчитал для себя вызовом. Точнее, приглашением к соревнованию по вокалу. Агдаш по части вытья в эту ночь явно превзошёл хозяина. Последний, оценив преимущество собачьего горла, только и находил в себе силы обещать этому ненормальному старому псу очередные и более утончённые кары, выдаваемые им за кары самого Аллаха! Агдаш, не знакомый с зубными болями человека, вертелся на цепи перед будкой и чего-то явно ждал. (Столько сладостей, сколько поедает человек в дни Новруз-Байрама, не в состоянии осилить даже свинья – животное, проклятое Кораном, и которое, как утверждают люди сведущие и бывалые, ест всё подряд, и шайтан его знает, сколько!)

Пёс миролюбиво посматривал в сторону хозяина и за столь трудную и шумную, но достойно проведённую ночь ждал, по всей видимости, награды в виде солидной, сахарной, желательно, бараньей косточки. Фирюддин, отчаявшись на понимание псом мусульманских проклятий, показывал ему фигуру из трёх пальцев – кукиш, который он неплохо выучил, как складывать, ещё со времён своей службы в строительных войсках. Там его выучили не только этому, но и искусно прятаться от всяческих неприятностей и ненужной работы, потому он и вспоминал аскеррий (как тут говорят) с особенной теплотой.

Агдаш, брезгливо уступив дорогу кошке с котятами, понуро поплёлся в свою конуру – хозяин был не просто бестолков, а невероятно глуп и жаден. Агдаш, как и хозяин, прослыл среди своих собратьев настоящим тямбялом[2]2
  азер. Тямбял – лодырь, лентяй.


[Закрыть], но очень при этом сведущим в вопросах городских помоек. Хозяину в этих делах было далеко до своего пса, но район Кировабада, называвшийся Бахманляром, в просторечии Бахманом, не мог и дня прожить без очередных беспрерывных приключений своего Фирюддина – тамбяла. Иначе и день пропадал зря, если Фирюддин не веселил очередной непутёвой выходкой всю округу.

Так и сейчас он, не на шутку измучившись с зубами, не столько собирался их лечить, сколько собирался отомстить соседям, накормившим его чересчур сытно пахлавой и щербетом. В этом, просидев всю ночь с Агдашем, как он мог убедиться без всяких доказательств, просматривался злой умысел лицемерных соседей. В мозгах Фирюддина никогда не было злобы, просто жизнь воспринималась им как борьба запретов и шуток, и всё, что оборачивалось для него злом, всегда объяснялось каким-нибудь запретом, а то, что умножало его весёлость, связывалось с шуткой, подаренной ему и окружающим то ли жизнью, то ли Аллахом. Как бы то ни было, но сейчас жизнь была для него гoршe оплеухи вечного врага – Исмаила. Его он даже как и простил бы, попадись он под руку, занятую увесистым камнем или не менее увесистой дубиной… Было больно…

За забором, примыкавшим к развалюхе Фирюддина, послышался приглушённый мужской голос, и в ответ звенящими осколками утренних лучей рассыпался еле слышно девичий смех. Фирюддин даже и не заметил, когда это у него прошла боль – всё в нём напряглось и вдруг замерло в смутном ожидании нового приключения. Сомнения исчезли вместе с болью – за забором прощались влюбленные!

Какой-то парень в тени ветвей хурмы с набухающими почками прижимал к себе тонкую девичью фигурку. Парень, как ни силился рассмотреть Фирюддин, остался неузнанным, а вот девушка… Её Фюрюддин мог узнать и среди всех девушек земли: не раз и не два она снилась ему самому в бесстыжих холостяцких снах – Наргиз! Девушка, при виде которой у всех мужчин любого возраста подгибались колени, заворачивались шеи вслед ей и терялся дар речи.

Угораздило же Фирюддину оказаться соседом Сабир-даи, отца Наргиз – сурового и беспощадного к людским порокам, истинного мусульманина, наплевавшего на все ограничения советской действительности. Фирюддин медленно, как и полагается совсем уж здоровому мужчине (только что выздоровевшему), поплёлся в дом. Там без всяких объяснений горемычным домочадцам, вместе с ним с трудом пережившим эту ночь, плюхнулся на ковёр, разостланный на земляном полу, и замер в ожидании завтрака в позе новообращённого мусульманина: согнутые колени под собой, с выпученными глазами от осознания важности произошедшего события.

После завтрака (мотал пендира со сладким чаем и лавашом), даже не заметив исчезновения не без помощи самого маленького и наглого племянника остатков сыра и сахара, рассеянно встал и, пробормотав: «Ну и мерзавка! А строит из себя невесть что… Недотрога… Шлюха последняя, а всё туда же метит!», пошёл одеваться. Как обычно, надел костюм, кепку и шарф – предмет зависти других, таких же, как он, лоботрясов, доставшийся ему по случаю от какого-то пьяного русского офицера из многочисленного гарнизона города тогда ещё единой страны. По пути ему, как обычно, пришлось раздать несколько подзатыльников многочисленной многодетной родне и недобрым словом помянуть плодовитость повзрослевших (шайтан теперь только знает, сколько их на самом деле) братьев и сестёр.

Он прошёл через несколько улиц в сторону реки, делящей город почему-то на три половины: Алюминийстрой, Армянская часть и – да-да, сам город, который делился уже на кварталы и микрорайоны. (Ну, кто его знает, как это может быть, но, нравится это или нет кому, в Кировабаде даже побольше половинок. Попробуйте сказать только кому из местных, что тот живёт в меньшем, чем половина, кусочке города!) Фирюддин увидел своего… ну не так чтобы заклятого врага, а кумира среди врагов – Исмаила! А Исмаил… (Ну, тут у всех так: кто-то кому-то обязательно приходится родственником. А если и Адама с Евой вспомнить – нет, это уж слишком будет. Когда это мусульмане были родственниками и христиан, и евреев?) Исмаил был настоящим родственником, пусть и очень дальним, самому Сабир-даи!

Фирюддин с независимым видом приблизился к огромной туше соседа и, достав сигарету, стал прикуривать от спички, зажжённой о подошву своего сшитого на заказ полуботинка. Исмаил покосился на него и сплюнул на землю. Из распахнутых ворот выкатилась машина «ГАЗ-21», особо ценимая на всём южном пространстве бывшего Союза. За рулем «Волги» сидел младший брат Исмаила – Октай. Исмаил, влюблённо глядя на свою машину, просто забыл о существовании такого… даже не знаю, как и назвать скромное существо с разинутым ртом и с сигаретой в руках, наблюдавшее за священнодействием владельца автомашины. Да, два брата друг друга стоили. Фирюддин на деле признавал, что Октай – ещё более наглый выродок, чем Исмаил, но пока не такой взрослый и сильный. Исмаил видел, как, суетливо прихорашиваясь, покуривал рядом Фирюддин, и не мог только понять, чего ему самому хочется: сразу двинуть этому Аллахом избранному лентяю по уху или просто плюнуть, не тратя сил и хорошего собственного утреннего настроения?

Фирюддин рассматривал машину с вожделением, выдававшим в нём самую заветную мечту любого азербайджанца. Но дело есть дело. Почему это он должен терпеть эту семейку, в которой завелась такая, пусть и красивая, дрянь? То, что красивая, так это ещё хуже! Он неспешно докуривал, растягивая в известном смысле двойное удовольствие: от сигареты и от предстоящего своего сообщения. Мужчины, которые проявляли неслыханную нежность к машине, несопоставимую с нежностью даже к любимым домочадцам, переглядывались и перешёптывались с таким расчётом, чтобы только самое оскорбительное для слуха из их разговора достигало любопытства Фирюддина. Фирюддин откашлялся, стерпев в очередной раз унижение от них, бросил окурок и наобум, как обычно, принялся мстить. Толком он ещё не знал, чем всё это обернётся ему самому, но поспешное желание мстить было во много раз увеличено в нём завистью и к этой машине, и ко всему благополучию своих врагов:

– Исмаил, ты знаешь, что сегодня с утра пораньше произошло?

– Послушай, лентяй, шёл бы ты куда подальше! Ты что, не видишь, люди заняты, даже вон воробьи безмозглые тоже чем-то заняты, а ты? – ответил Исмаил, чувствуя, как в нём закипает злость против этого пустоголового создания.

– Исмаил, это разговор мужчин, пусть Октай отойдёт пока… – вальяжно распахнув пальто и засунув руки в карманы, предложил Фирюддин.

– Октай, – Исмаил почувствовал в храбрости собеседника какую-то неясную, но вескую причину для беспокойства, – Октай, – повторил он, медленно растягивая свои толстые губы, – будь другом, сходи в дом, принеси сюда йод, вату и остальные лекарства для нахалов. Автоаптечку жаль тратить, придётся скоро лекарства из-за этого олуха килограммами покупать – одно разорение от такого соседа!

Октай, огрызаясь в адрес Фирюддина, не спеша отправился в дом, хотя переполнявшее его любопытство и было уязвлено приказом старшего брата, но не подчиниться он не посмел.

– Давай выкладывай, но поскорее, времени нет!

– Исмаил, я бы на твоём месте повежливей разговаривал с людьми, у которых нет в роду… – тут Фирюддин замялся, подыскивая подходящее определение, затем, осенённый внезапной находкой, хлопнул себя по голове и продолжил: – Гулящих баб!

Исмаил побагровел и, мгновенно схватив за шиворот болтуна, приподнял его одной рукой. Ноги Фирюддина беспомощно болтались в воздухе, говорить он почти не мог, но с невероятным усилием сумел всё-таки просипеть в лицо врагу:

– Я правду говорю!

Исмаил вернул его на землю и грозно прорычал:

– Я на это очень надеюсь, даже больше, чем ты!

Фирюддин, отряхиваясь, в очередной раз проклял судьбу и свой страх перед Исмаилом, но очень быстро пришёл в себя и успел забыть только что проявленную беспомощность:

– Сегодня рано утром я сам своими глазами видел вашу Наргиз… с парнем. Мне говорить или нет, чем они занимались?

– Нет, не надо… Держи язык за зубами, пока я сам всё не выясню!

Фирюддин не посчитал за счастье возможность удалиться – просто его голова уже была занята новыми идеями. Он вспомнил, что хоть праздник и закончился, но люди есть люди: обязательно найдётся возможность среди них чем-нибудь поживиться, и заторопился к дружкам, которых у него числилось великое множество – от Индии до Москвы. (Он мог глазом не моргнув рассказать о своей дружбе с любым индийским киноактером. Шаха соседнего Ирана он и вовсе признавал своим родственником по отцу. А в Москве, судя по его признаниям, проживало множество его засекреченных родственников.)

Исмаил, внутренне потрясённый, но не сдавшийся окончательно обрушившейся на его голову беде, постарался ничем себя не выдать, когда вернувшийся Октай с самым невинным видом попытался узнать, о чём шёл разговор и каким образом босяку удалось уйти от причитавшейся трёпки.

Исмаил сел в машину и, внезапно переменив планы, дал новые поручения мальчишке и новые адреса, по которым, если надо будет отыскать его, он будет находиться. Октай и так понял, что всё происходящее каким-то образом связано с Фирюддином.

Исмаил не долго раздумывал и сразу же поехал к Сабир-даи. Событие могло не просто навредить репутации, что само по себе непростительно в условиях и в обычаях Востока, пусть даже и советского, оно могло превратиться в гораздо худшее – в кровную месть между родами. (Если только увиденное соседом было правдой). Фирюддин – балаболка, но у него тоже есть в окрестных деревнях, пусть и дальние, но всё же родственники. И хоть сейчас они не больно-то жалуют этого балбеса, но в случае стычки (а в том, что она уже неизбежна, Исмаил не сомневался: простить такой позор Фирюддину не смог бы самый последний трус на свете) обязаны будут вмешаться. Да и с этим чёртовым незнакомцем ещё разбираться придётся, а смывать такую обиду опять-таки надо будет только кровью, а не водой.

Сабир-даи по обыкновению своему с утра пораньше был на своём месте – в кабинете заведующего столовой у старого базара. Причём, и это не секрет для южан, столовая лично принадлежала ему, и плевать было всем на видимые приличия, связанные с советской действительностью. Главное, это приносило помимо дохода ещё и уважение и респектабельность в глазах окружающих. И только увидев его, Исмаил опомнился:

«Как же ему сказать? Ведь про его дочь такое сказать надо!» – пронеслось у него в голове, но решения не нашлось.

– Здравствуй, Исмаил! Что-нибудь случилось? – проницательный взгляд Сабира-даи встретился с встревоженными глазами гостя и замер. Затем Исмаил нутром ощутил, как этот взгляд стал продираться в потаённые уголки его души. Такое всегда вызывало у него чувство беспомощности перед хозяином, и хотя за свою жизнь Исмаил привык к этому, но на этот раз, пряча глаза, он что-то невнятно пробурчал и, сказав, что зайдёт после и всё объяснит, так же, как и вошёл, будто во сне, поплёлся к выходу. Сабира-даи хоть и обеспокоило поведение дальнего родственника, но особого значения визиту он не придал.