Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 65 страниц)

Цорндорф, 14 августа 1758 года

Произошло то, что не раз происходило и ещё не раз повторится в нашей истории. К сожалению…

Генерал-аншеф Виллим Фермор несколько дней мучился животом. Лейб-медик Артур Вудсворт испытывал некоторое смущение: гибла его репутация, а следом и карьера в варварской русской армии. Ничем помочь своему соотечественнику он уже не мог – все известные ему средства были испытаны и опробованы на генеральской заднице английского происхождения. Но эта задница не унималась и страдала не скромностью, а самым что ни на есть пошлым поносом. И когда, казалось, всё пропало, случилось чудо! Что произошло, лекарь так и не понял. Но на всякий случай всё произошедшее объявил результатом эффективности английской медицины. Тогда мало ведь кто знал, что диарея – профессиональная привилегия, а не заболевание генералов во время войны. И потому лекарь просто не знал, как объяснить столь быстрое выздоровление своего пациента после проявления столь болезненного и очень вонючего духа англосакса перед битвой.

А ведь всё было так очевидно. Очевидно для всех, но не для светила медицины. Стоило просто генералу взглянуть в новенькую подзорную трубу на позиции прусской армии перед началом сражения, как тут же ему стало плохо с животом. Выздоравливать генерал Фермор стал сразу же, как только оказался далеко не только от места битвы вверенных ему русских войск с прусскими войсками, но и от лагеря с брошенной им штабной палаткой.

Чуть ближе к полудню по безмятежно занимавшим свои позиции русским батальонам ударили, загромыхали пушки прусской армии. У русских было 42 тысячи человек и 240 орудий. Ну и что? У пруссаков, конечно же, было меньше, а как же иначе? Аж 33 тысячи солдат и целых, целых 116 орудий! Это явно перебор не в пользу «русских» генералов.

Мощная канонада прусских орудий снова сделала неэффективными мази, с помощью шомпола от ружья и пакли втертые в больное место Фермора. В это самое время генерал Фермор как истинный британец уже нашёл себе место в каких-то кустах, верстах в пяти от разгорающегося сражения. В минуты настоящей опасности у Фермора непонятно куда исчезал скудный запас русских слов, которыми он прекрасно обходился в мирное время, и которые были вполне достаточны для карьеры и другим, даже урождённым русским генералам. К нему, страдая одышкой, вспотевший от бега, присоединился принц Карл – командующий союзными австрийскими войсками. Глядя друг на друга, они пожимали плечами и разводили руками, как бы говоря: «Силен Фридрих… Ну как тут с ним воевать?».

Армия осталась без командующего. Затем непонятным образом исчезли и многие другие командиры. Полки смешались с артиллерийскими батареями. Рассыпались из плетёных корзин пули и ядра, изорвалось на мундирах позументы русских офицеров – пруссаки хладнокровно под бой многочисленных барабанов шли к невероятной победе над дикими славянами, выряженными в костюмы почти что европейских солдат. Ещё немного, и целый корпус русских солдат разбежался, но другие всё же остались. Из-за бегства этого корпуса и нескольких австрийских батальонов резерва пруссаки получили желаемое преимущество.

В рядах русских батальонов и полков теперь смешалось всё: люди, кони, телеги и лафеты с пушками. В полном хаосе неведомая сила страха бросала людей то в одну сторону, то в другую, то ещё куда-то. Лошади с повозками и с лафетами давили людей и опрокидывались на землю, убитые ядрами и пулями всадники падали на искалеченных и мёртвых солдат.

Фридрих не скрывал своего хорошего настроения: он знал, на что способны и на что не способны русские генералы. Его пушки грохотали, не переставая сжигать небо над русскими позициям. Самим прусским артиллеристам уже ничего не было видно из-за пороховых туч, окутавших поле боя. Фридрих вошёл в палатку и растянулся на своём любимом походном кресле – ему как-то надоело наблюдать за этим кошмаром, сидя на полковом барабане.

В эти самые мгновения что-то неуловимо и неукротимо стало меняться в его судьбе. Вначале в арьергарде русских войск, где меньше всего было путаницы и смятения, образовались новые полки из солдат прежних разгромленных полков. Иногда было непонятно, почему в этом хаосе берёт на себя командование над всеми и солдатами, и офицерами какой-нибудь солдат или сержант, но порядок стал восстанавливаться как бы сам по себе.

Батальоны из солдат в мундирах разных полков, отстроив в шеренги, в бой повели новые командиры. Элита армии – кавалерия – не стала исключением. Остановив уносившихся с поля боя своих офицеров, рядовые драгуны и казаки заставили их возглавить атаку на неприятеля. Русская конница ударила во фланг зарвавшихся пеших пруссаков. Сходу разнеся несколько вражеских батальонов, она пронеслась в обход губительного огня вражеских батарей ближе к лагерю противника, где уже праздновали победу не только солдаты резерва Фридриха, но даже маркитанты, доставившие «победителям» шнапс и дешёвый французский коньяк. Вскоре, пережив свой страх, подобрав брошенные в начале боя орудия и подогнав к ним телеги с ядрами, пыжами и порохом, за дело взялись русские канониры. Их прикрыли штыками и пулями случайно сбиравшиеся вместе группы егерей. Объяснить всё это правилами военной науки было нельзя – это была просто резня. Окончательно перемешалось всё и вся на сравнительно небольшом поле. Хаос властвовал над всем.

Напрасно прусские генералы пытались образумить своих солдат и кавалеристов, чтобы вернуть их в прежние боевые порядки. Одновременный встречный удар врассыпную веером по начавшей до этого скучать прусской коннице и неприятельской пехоте арьергарда русских батальонов егерей и казаков оказался полной неожиданностью даже для самих русских. Свой недавний страх и панику они погнали перед собой своими же штыками и саблями. Русская артиллерия с помощью шуваловских «единорогов» своими ядрами быстро разбросала по ямам дымящиеся грязью и стонами земли вражеские орудия.

К палатке Фридриха со всех сторон понеслись курьеры от командиров прусских полков и батарей.

– Ваше Величество, Ваше Величество!!! – наперебой загорланили фельдъегеря, спрыгивая со своих лошадей.

Изумленный король, успевший к этому часу слегка вздремнуть, ничего не мог понять. Как? Почему? Что случилось? И можно ли всему этому верить?! Фридрих почувствовал неладное. Он знаком подозвал к себе личного лекаря и показал на свои белые в обтяжку атласные рейтузы. Лекарь пожелтел лицом совсем уж в цвет срамных пятен на обтянутых атласом ягодицах короля. Остальное, простите за историческую правду, дурно пахло.

Тем временем положение оказалось более чем неприятным – русские опрокинули весь фронт неприятеля и дорвались до немецких обозных телег. Дикую вакханалию боя остановить было уже невозможно. Началось бегство пруссаков. Нет, воевать они повоевали бы со всем своим удовольствием, но воевать надо по правилам! А здесь и сейчас битва превратилась в бойню – избиение пруссаков, что в одночасье стало обычным ремеслом для русских вояк. Орудия армии Фридриха больше не стреляли: одни были разбиты, другим не хватало ядер и пороха, у остальных не было артиллеристов, да было и непонятно, куда стрелять. Над полем был слышен лишь рёв многотысячного рукопашного боя. Произошло то, что потом не один раз повторялось в нашей истории, даже в Сталинграде: русские солдаты, на время оставшиеся без генералов (такие, может, и были рядом, но их никто не слышал и не слушался), сами меняли ход сражения.

Немцы, горланя то ли гимны, то ли проклятья, смывались в глинистую жижу в нескольких канавах возле деревни Кунесдорф. Канавы затвердевали, поглощая меж своих глинистых берегов трупы прусских солдат и теряли очертания между границами крестьянских наделов, превращаясь в холмики и насыпи будущей памяти об этой странной битве. Не зря же потом эти поля той битвы так старательно, трудолюбиво перепахивали и переделывали, но исторические канавы не трогались.

Но и русским не суждено было одержать безоговорочную победу. Пруссакам удалось к вечеру с превеликим трудом восстановить свои порядки из уцелевших солдат. А тут в дело вмешался… да, вмешался беглый командующий русской армии…

– Ваше Превосходительство! Ваше Превосходительство! – закричал ещё издали вернувший из разведки посланец командующего.

– Прекратите кричать! – взмолился перепуганный Фермор, выглядывая из-за кустов, растущих вдоль канавы, где он размышлял над разницей цен на сукно для мундиров русской армии и армии прусского королевства. По всем расчётам у него получалось в пользу военного ведомства Российской империи. У Фридриха за такие цены можно было попасть на виселицу.

– Ваше Превосходительство, наши войска, кажись, победили!

– Да? Ты уверен? – встревожился полководец.

– Ещё бы, Фридрих отступил! Поле битвы наше!

– Зови сюда всех – будем держать совет, – не совсем ещё веря услышанному, приказал Фермор. В голове у него застучало: «Повоюю ещё за русских. На старость теперь хватит…».

Но перед советом Фермору как истинно европейскому генералу принесли запасное бельё. Вытерев свой зад пучком травы, полководец окончательно пришёл в себя от неописуемого страха, переживаемого им с утра, и переоделся в генеральский мундир. До этого он успел натянуть и поносить на себе какие-то лохмотья, украденные им по пути из сарая на краю неизвестной ему деревни.

На совете решили смертью покарать русских солдат, дрогнувших в бою. Самозванцев-командиров, о которых сообщил посланец, было решено повесить. Так было всегда на Руси: ненужных спасителей надо растаптывать в грязь, дабы не лезли потом с рассказами о своих деяниях и не порочили власть предержащих. Ну, чтобы не сеяли сомнения и подозрения против устоявшихся порядков. Фермор со свитой из беглых командиров обошёл каждое каре из уцелевших батальонов и вернулся к своей палатке.

– Начинайте розыск повинных и приведите всех сюда! – с видом уставшего от своих побед военачальника приказал он своей свите.

Вскоре перед палаткой командующего выстроилось несколько шеренг солдат в окровавленных порванных мундирах. Из числа прислуги, бежавшей вместе с командирами, выбрали палачей. Но после оглашения приговора казни не состоялись – к палатке командующего быстрым шагом с примкнутыми к ружьям штыками подбежали батальоны. С ними были и не сбежавшие офицеры.

– Бунт? Бунтовать, скоты? – завопил Фермор. – Да я вас всех…

Договорить он не успел: рослый гренадер со всего размаха ударил его кулаком в челюсть, и полководец приземлился на пыльную сухую траву. Остальные командиры, обнажившие свои шпаги, тут же повалились в ужасе на землю перед частоколом ещё не очищенных от вражеской крови штыков.

– Господин хороший, вы сами императрице сообщите о своём дезертирстве? Или мы вас всех как трусов обязаны по уставу повесить, – обратился к нему один из офицеров, приговоренный, как и его товарищи, Фермором к смерти. Беглых командиров пинками и оплеухами согнали в кучу за палаткой. Неописуемый ужас уже, казалось бы, забытый, вновь вернулся к командующему. Последствия этого опять проявились на его штанах и сзади, и спереди. Но его и принца Карла просто оставили в палатке под охраной. Некоторых наиболее спесивых беглецов-дезертиров в больших чинах пришлось связать.

Солдаты брезгливо морщились и отпускали шуточки. Собравшись поодаль возле костров, они громко предлагали своему командующему самому выбрать верёвку из числа заботливо устроенных виселиц денщиками и ординарцами беглых командиров. Вечером уже на другом совете из числа героев битвы было решено не казнить беглых командиров. Утром этот совет собрался вновь. Всю ночь связанные и лежащие под открытым небом дезертиры ждали решения враждебного им совета. В своём смертном исходе они не сомневались. Ещё хуже было бы возвращение в столицу в кандалах.

Однако совет решил помиловать их и оставить всё на усмотрение Петербурга, а до того развязать и покормить, но держать под «почётной» охраной. Тут же составили донесение в столицу и позже заставили Фермора его подписать. Тот, обрадованный великодушием своих солдат, был готов и не то подписать. Это чуть было не погубило истинных победителей – императрица приказала скрыть от просвещённой Европы неслыханный позор. А заодно разобраться с этой странной победой. Уж больно было всё нетерпимо и необъяснимо для хроники дворцовых сплетен.

Донесение переписали и отправили в архив. Но Фермор потерял весь свой былой авторитет. Однако даже после потери уважения по правительственной традиции Российской империи и за свой позор он получил сразу два высших ордена империи: одно за сражение, другое за подавление бунта. Некоторых героев всё-таки наградили. Но очень странно… Говорят, шарфами и носовыми платками с вензелями императрицы. Да мало ли что наговорят после такой странной виктории? Но эпизод с несостоявшимся самосудом над беглыми командирами велено было забыть навеки. И только лишь смутными намеками сия история дошла в непонятном виде до потомков.

Именно среди этих участников Семилетней войны объявился Емельян Пугачёв и многие из его соратников. Но вот же совпадение: был ещё один участник событий Семилетней войны. Звали его Суворов Александр Васильевич. Не тогда ли он понял все мотивы и причины, превращающие обычного русского человека в солдата, чей разум и воля во много раз способны превзойти немыслимые пределы самых жестоких испытаний?

Кунерсдорф

Величайшей добродетелью фельдмаршала графа Салтыкова была его откровенность сонливой искренности. Или наоборот – искренность сонливой откровенности?

– Голубчик, ну что вы, право? Не мешайте солдатам воевать! Они там сами разберутся! Не лезьте вы, бога ради, в эту кашу… Скажите им, чтоб потише стреляли! А то так и оглохнуть можно! Солдатам дай отдохнуть! Первая линия пущай стоит на виду, а остальным и прилечь можно. И сменять их не забывай! Да и хлеба им с салом не забудь послать! Фуражиров каких али интендантов, что уличишь в воровстве, – пришли ко мне! Там вон на деревьях уже три виселицы для воров приготовлены. Сообщи им, голубчик… Прощения не будет. А какие фамилии благородством своим к снисхождению проситься будут – мне всё равно. Верёвка их благородия достойна их воровству будет.

Благодаря этому победы обычно доставлялись ему к обеду, в крайнем случае, к ужину! Завтрак он любил проводить с ошарашенными пленными командирами противника на смешанном русско-французском диалекте. Посмеиваясь, он как истинно православный вояка добивал их дух и сознание окончательно своей хлебосольностью.

В таком, теперь уже далёком для него, в своём детстве граф вспоминал пророчества своего отца. Тот часто на вздохи супруги: «Ну, в кого ж ты, сыночек, таким обжорой удался?» Отвечал одинаково: «В армию его надо. Толк из него будет – трофеи там, еда казённая. Прокормится. А пока научу-ка я его охоте. Вон сколько еды вокруг нашего Марфино почём зря бегает и летает…».

И облизывался, поглядывая в окно на румяных молодух с длинными косами, носившихся по двору усадьбы. Охота стала для недоросля-графа необходимостью в мирное время и, как еда, любимым занятием. Впрочем, таких, как он, чревоугодников в высшем свете всегда хватало.

– Что вам, голубчик? Что приключилось? – спрашивал он иногда по своему обыкновению очередного курьера. – С обедом что-то опять не так?

– Нет, Ваше Превосходительство, победа! Виктория!!

– Не кричите так громко, голубчик. А почему обед тогда запаздывает?

Обстоятельства всегда складывались против него. Верно, для того, чтобы он, играючи и посмеиваясь, к изумлению всех извлекал из них пользу для себя. Так сложилось и перед главным в его жизни сражением.

– Нет, ну как понимать? – заворчал граф, принимая пакет из рук фельдъегеря. – Они там, в Петербурге, каждый мой чих регламентируют. Когда мне чихнуть, где, сколько… Братец, ты вот сколько дней в пути?

– Две недели… – недоуменно ответил фельдъегерь. – Дороги такие…

– Дороги-то дорогами… Заезжал куда?

– Да как можно? – замялся фельдъегерь.

– Фамилия-то как? Самсонов, кажись? Батюшку случаем не Василием Михалычем кличут? Имение у него на пути есть, и ты не заглянул в свой отчий дом? Можешь не отвечать… – вздохнул Салтыков и после раздумий неторопливо продолжил. – Так лето сейчас, август. А если распутица, слякоть, снег, мороз? Тогда насколько путь становится дольше? В два, в три раза? А они мне из Петербурга депеши шлют: нам, мол, из Петербурга видней, чем тебе… За тыщу верст им из столицы видней, чем мне здесь, под моим носом. Слава богу, что лист лопуха рукой из Петербурга мне не протягивают, дабы я свой зад подтирал… Вот давеча мне австрияк, генерал Лаудон, приказывать вздумал, мол, отдай ему двадцать тысяч русских солдат. Он, мол, знает, что по приказу из Вены за его трусливыми австрияками-засранцами русские солдаты обязаны ухаживать. Я его просто спросил: а за салфетки, надобные для подтирки австрийских жоп, кто платить будет? Он мне рожу скорчил, что де это не вопрос – платить обязана Россия! Тогда я ему предложил из-под меня кобылу выдернуть. А лошадь у меня казацкая… Посмотрел он на ангельские морды наших казаков и сразу сник. Париком потом занюхивал – до сих пор протрезветь не в силах…

Позже, прочитав депеши из столицы, он и вовсе отдал бумаги адъютанту, которому приспичило по нужде:

– Какая-никакая, а гигиена, братец, вот только бумага чересчур толстая и жесткая – гербовая… Пишут много, для всего штаба хватает чистоты ради. Война уже закончится, а они, стратеги петербургские, ещё долго будут вдогонку ей мудрые мысли на ней изрекать. Так что бери… Там ещё её много. А бумагу бери в две руки и мни, как бельё стираешь. Она тогда желанней для конфуза твоего будет – не обдерёт сраку…

Самое удивительное, что был он лишь полноватым, но не толстым. Но ел много! Конечно, я позволю себе поиронизировать, но в пределах правды.

– Повторю ещё раз: солдаты отдыхают? – вздохнул от тупости гонца полководец.

– Да, Ваше Превосходительство!

– Покормлены? – повернул голову в сторону ответчика граф.

– Да, Ваше Сиятельство!

– Уже Сиятельство – быстро расту! А пруссаки сколько уже на ногах? Не трудись, сам сосчитаю… – стал загибать пальцы полководец. – Часа три-четыре они были на марше, часа полтора-два выстраивались, и сколько, говоришь, они топчутся на месте, на своих позициях?

– Не меньше часа!

– Отзови казачков – пущай и они отдохнут! Хватит им кавалерию Зейдлица пужать! А я пополдничаю, а то до обеда ещё далеко.

Полдничал фельдмаршал скромно, по-походному: жареная курица на костре (в походе всё-таки!), суп гороховый с потрошками и копчёностями свиными же да пару увесистых пирогов с грибами или с ягодами. Ну и там чай из брусники. (Ну, не любил он аппетит перед обедом портить).

Сражение было ещё в самом разгаре, когда в ставку прискакал на взмыленной лошади очередной курьер:

– Ваше Превосходительство…

– Голубчик, присядьте, испейте чайку и потолкуем…

– Ваше…

– Неужели так хреново? – не глядя на гонца, произнёс граф.

– Нам бы воды, Ваше Превосходительство!

– Милок, – обратился генерал-аншеф к адъютанту, – что у нас с чаем?

– На семи телегах по два самовара шестиведёрных!

– Так отправляй же! Да и сахара не забудь – проверю! – лукаво улыбнулся изумлённому курьеру полководец.

Долго ещё потом ветераны из разъездов армии прусского короля вспоминали телеги с самоварами, из труб которых валил дым, и оловянные кружки, передаваемые друг другу солдатами в русских шеренгах. Да и русские старики, вспоминавшие солдатскую молодость, не могли забыть своё чаепитие на виду у пруссаков. Правда, совсем по-другому дело обстояло на левом фланге:

– Бьют? – не ответив на приветствие очередного курьера, спросил командующий.

– Бьют… – устало ответил курьер.

– Ну, пусть пока побьют. Левый фланг должен держаться – заманивайте их, заманивайте. Так и передай Голицыну…

Графу в тот день просто слегка нездоровилось, а вот войскам Фридриха совсем уже было невмоготу. Мало помалу по мере беспокойства артиллеристов с обеих сторон наметилось падение прусского духа. Начиналась гибель прусской армии, а у командующего русской армии начинал возрастать аппетит. Он с недоумением поглядывал в сторону своего повара. А что повар? Ну, увлекся тот (а с кем такого не бывает на войне?) не менее аппетитной служанкой-немкой. И свои страдания он оценил выше, чем терзания над блюдами для какого-то графа. А немка на радостях своих женских стреляла по сторонам глазками во все стороны поточней, чем орудия прусской артиллерии. Вот тут-то командующий стал смутно подозревать, что он останется, ну, не то чтобы совсем без обеда, но без должного при этом гастрономического удовлетворения. То есть ему, Салтыкову, придётся на голодный желудок принимать реляцию о победе и трофеях?!

– Воин, – подозвал к себе повара граф, – прекращай Родину предавать, когда твой командующий голоден. И прекрати её за сиськи и задницу лапать – мы ж всё-таки в Европе…

– Дык Ваше Сиятельство…

– Не блуди, я пока ещё только Превосходительство… Обед кровь из носу, но должен быть вовремя! Война войной, а обед – по расписанию.

Нет, кровь русских солдат ему не была безразлична. Ни в коем случае! Пётр Семёнович никогда не забывал, что он такой же русский, как и те, кто там, на поле битвы совершал историю. И эту историю он не собирался и не мог по духу своему присвоить только себе. А вот излишние потери при всех его странных замашках он себе самому не умел прощать. Он был, пожалуй, единственным полководцем, который за свои победы не получил от монархов ни одного земельного надела вместе с крепостными душами крестьян. Так получилось в силу особенностей его характера. Поэтому он и был таким чужим для высшего света России и не прославленным, невзирая на все свои победы. А ведь он пусть и одержал меньше побед, чем Суворов впоследствии, но так же, как и Суворов, не проиграл ни одного сражения!

Нет, не с Ганнибала, как об этом врали и врут бесстыже наши историки (а им, слава богу, к этому не привыкать!), а с более близкого авторитета стал брать пример Александр Васильевич Суворов. С графа Салтыкова Петра Семеновича.

– Ваше Сиятельство, Ваше Сиятельство!..

– Скачи, братец, обратно! И вон тем полкам – астраханскому, кажется, и московскому – дай команду продержаться до… видишь тень от дерева? Так вот пусть, это я их прошу, постоят до той ветки, когда с неё тень упадет! А будет это, голубчик, примерно через час с четвертью. Не продержитесь – я буду вместе с вами в плену! Продержитесь – буду с вами пировать в шатре Фридриха! Всего час с четвертью…

– Понял, Ваше Сиятельство!

Описание битвы вы найдёте во многих источниках. И как легендарно слетела шляпа с головы Фридриха, когда он удирал с места битвы, и как сожалели потом калмыцкие конники и казаки, которые так увлеклись рубкой врагов, что на клоуна в роскошном камзоле они вначале даже не обратили никакого внимания! Посмеялся тогда только граф Салтыков:

– Братцы, – давясь от смеха и только что выслушав признания хмурых запыленных всадников, сообщил им полководец, – мне не его кобылка и тряпьё были нужны! Ну, что мы с вами, крохоборы, что ли? А вот побеседовать с ним не помешало бы. Говорун он, сказывают, отменный. Искусства тож всякие там любит. На скрипочках пиликает. Эх, послушал бы я его…

В это время король Фридрих был уже далеко, но ещё не пришёл в себя. До конца своей жизни он чувствовал себя кроликом перед таким удавом, как граф Салтыков. Но хорохорился и прятал свой кроличий страх перед далёким фельдмаршалом за плоскими остротами…

– Когда этого проклятого графа уберут? – топал он своими ботфортами перед тайными агентами. – С Фермором хочу воевать, с европейцем. С австрийскими идиотами, наконец. Воевать желаю по своим правилам, правилам европейского военного дела. Чем вы занимаетесь в Петербурге?

– Нам не хватает денег, – заикнулся было агент с явным курляндским акцентом, но тут же замолк под гневным взглядом короля.

– Чушь. Денег нам, как обычно, не хватает, но среди русских царедворцев всегда было много влиятельных вельмож, искренне ненавидящих свою страну. Им платить не нужно, они сами нам заплатят за любой вред, который мы нанесём их стране. Желаю, чтобы все интенданты русской армии были из наших людей или из числа русских воров! Эту армию надо разорвать изнутри, ну а с тем, что останется, мы справимся. И самое главное, убирать из русской армии русских полководцев! С нас Салтыкова было достаточно…

В армии под началом графа Салтыкова было не так, как у других полководцев. С умыслом или без оного даже субординация становилась по-домашнему уютной, снабжение налаживалось без воровства, по-хозяйски, внешний лоск мундиров исчезал под напором добротности и практичности, полевые лазареты пустовали – лекарей, чтоб не унывали, отправляли надзирать за кухнями и чистотой в солдатских палатках, чинодральство признавалось умопомешательством. Говорят (как принято авторитетно говорить в подобных случаях), что он ел с солдатами из одного котла… (Сомневаюсь). А вот то, что за свою службу отечеству граф выгоды особой не имел, так это правда.

На военных советах, которые собираются и в мирное время, соратники дерзили ему, поносили власти империи за слишком продолжительный мир и делились между собой стратегией и тактикой освобождения чужих замужних женщин в округе от видимости приличий и способами спасения своей чести от совращенных ими девиц. Присланные из столицы соглядатаи военного ведомства приходили в ужас от увиденного безобразия и по возвращении добивались в очередной раз отстранения графа от должности. Салтыков каждый раз с героическим спокойствием воспринимал отставку и, раздарив лишнюю кухонную утварь и салфетки с коврами, на облезлой карете неспешно удалялся в свое имение.

Иногда он сам посещал столицу, но очень редко и ненадолго. Если не было войны и не предвиделось ничего похожего, торопился поскорей вернуться в своё село. Жена его, Прасковья Юрьевна, жила вся в хлопотах: надо было устраивать судьбы трёх дочерей, после свадеб навещать их почаще, на богомолье какое со своими знакомыми сходить, а со здоровьем у неё было всё хуже и хуже. Редко они стали видеться. То она в Москве, а он на войне, то она в Петербурге, а он в своём имении Марфино, то он опять на войне, а она у одной из дочерей. С сыном было проще: обучили, сосватали в армию – и как с глаз долой! Хотя отпрыск иногда их навещал, редко когда заставая родителей своих вместе.

– Граф! – окликнула однажды императрица спящего ветерана в кресле. Тот с досадой спросонок отмахнулся и захрапел пуще прежнего.

– Граф, ну помилуйте!! – теряя уже терпение, окликнула старика Екатерина.

– Это ты меня, матушка? – удивился спросонок Салтыков. – А я-то думал, что какого-то иноземца спесивого зовут. За тебя перед таким неучем хотел было встать да постоять, да вот, видишь, немного вздремнул по дороге…

– Пётр Семенович! Чем я могу отблагодарить тебя за труды твои во славу отечества? Говори сам.

– Матушка, а что желать? Фельдмаршала я давно получил – спасибо и на этом! А вот курятник мой у меня в имении аккурат на Масленицу сгорел! Мне бы твоих курочек… На развод.

– Выбирай! – махнула веером в сторону нескольких своих служанок императрица.

– А-а, – а курочек настоящих нет? – разочарованно спросил фельдмаршал.

– Других не держу… Думаешь, у настоящих куриц больше ума? – шёпотом ответила императрица.

– Ну, тогда вон ту, тёмненькую! – смущённо улыбнувшись, выбрал граф.

– Забирай! Больше ничего? – с иронией оглядела графа с ног до головы императрица.

– Да и так милостью твоей, матушка, не обделен… – застёгивая воротник мундира, ответил фельдмаршал.

– Ну и ступай в Москву – отдохни и порядок наведи там. Назначаю тебя губернатором Москвы! И дом там свой в порядок приведи. А то стыдоба, говорят, там у тебя. Чай, не бедствуешь, – взмахнула веером Екатерина.

– Спасибо за доверие, матушка, – растерялся от неожиданного назначения граф.

– Курочку прихвати… – лукаво улыбнулась императрица.

Долгий путь из одной столицы в другую он скрасил себе опять на время вошедшей в моду игрой в шахматы со своей новой служанкой. Дома в Москве Салтыков плотно, очень плотно отужинал, приведя этим в окончательное уныние бедную девушку, да и отправился на боковую. Лишь на третий день во время обеда граф обратил внимание на неё.

– Голубушка, придётся тебе привыкать ко всяким трудностям и, – тут он с самым серьёзным выражением лица поднял ложку вверх. – обязанностям воинской службы! Ты кто у нас будешь?

– Служанкой у Её Величества была!

– Ну, это… – задумался граф, машинально вместо ложки отправив в рот пирог. – Это будет соответствовать сержанту. К ним, – тут он опять выждал гастрономическую паузу, – разрешено применять телесные наказания. Вот если бы ты фрейлиной была, так это другое дело – офицерское! Их тоже пороть не возбраняется, но там такая бумажная волокита всякая возникает… Но всё равно садись за стол поближе. С завтрашнего дня начинай учить Устав Петра Великого – спрашивать буду. И не обессудь, если на порку пошлю.

Вся в слезах девушка убежала в отведённую ей комнату и не появилась даже к ужину. Вечером граф не высказал никакого удивления, посмотрев на свободное место за столом. Хотя, закончив ужин, он обернулся к дворецкому:

– Прикажи этому сержанту в юбках встать на караул у двери в мою опочивальню. Сменишь её, как полагается, через… четыре часа. Не в холоде, чай, стоять вам придётся. Без дисциплины нам никак! – негромко, но с тоном, не терпящим возражений, закончил ужин фельдмаршал.

Несколько дней служанка выходила в караул у дверей спальни полководца, пока однажды среди ночи из спальни не донеслись звуки колокольчика. Заспанная служанка заметалась по коридору, не понимая, что ей делать. Вскоре дверь открылась и на пороге появился граф в ночной рубашке, в колпаке с кисточкой, держа в руках горящую свечку:

– Часовой! – обратился он к девушке.

– Да, Ваше Сиятельство…

– Да вы никак спали на посту?! – узрев кресло возле двери со скомканным пледом и подушкой, возмутился фельдмаршал.

Служанка окончательно растерялась и покорно последовала за жестом графа в спальню.

– Приступим к телесным наказаниям! Проступок ваш ужасен! Спать на посту… Спать на посту, подвергая своего фельдмаршала опасностям ночных вылазок неприятеля? Сними-ка эту дурацкую форму непонятного полка и…

Девушка со страхом повиновалась. На пол слетел лёгкий халат, следом ночная рубашка.

– Ну, и что мы стоим? Зажги-ка ещё те свечи! – Салтыков показал на один из канделябров у входа и протянул ей горящую свечку.

Девушка выполнила его просьбу и замерла в нерешительности, боясь повернуться. Стало светло. Тени от двух фигур так значимо легли на огромную постель.