Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

Освальд, наверное, от волнения вдруг выразился так по-русски, что не только Шекспиру, но и ревнителям чистоты простонародного русского жаргона стало бы наверняка не по себе. Брамбекин пригляделся и с трудом, причём замеченным окружающими, узнал под толстым слоем грима Святкина.

– В общем, профсоюзный деятель, чёрт бы её побрал, а не Гонерилья! И ещё этот главнюк на тебя бочку катит: «Премьера, премьера, а эта пьянь!» – это он про тебя – которой он жизнь свою доверил!.. В общем, слушать противно. Ну, ладно, нам не впервой! Аркаша, чёрт, ну что с тобой, а? – Святкин заглянул в глаза Брамбекину и вдруг резко, ошалело отшатнулся. Если бы кто спросил Святкина-Освальда, в чём дело, он вряд ли смог бы объяснить это толком. Интуитивно же Святкин сообразил, что что-то такое он уже почувствовал сегодня в соборе. Он как-то разом мгновенно успокоился и странно, задумчиво посмотрел в сторону, где стояли появившиеся из полумрака администратор и главный режиссёр…

Освальда кто-то из этого же полумрака шёпотом попросил подготовиться к выходу. И вскоре после ввалившихся за кулисы Глостера, Эдмунда, свиты и Реганы с её мужем рабочие сцены прокрутили штурвал, меняя проекцию декорации, главный взмахнул рукой, чтобы обеспечить одновременное появление на сцене и Кента, и Святкина. И он, уже Освальд, развязно вывалился в проём между кулисами и там, под ярким освещением, как и утром в соборе, почувствовал значимость этой прелюдии для Брамбекина.

Брамбекин, так рано покинувший гримёрку, всё ещё стоял в странной позе, беззвучно что-то шепча в выщербленную стену. Он не обращал никакого внимания на то движение, которое возникало вокруг него по ходу действия пьесы, но настал миг его выхода. Кент, накурившийся, видимо, своей парфюмерии, сидел в центре в колодках.

«Странно, но люди обездвиженные так похожи на младенцев, но беззащитность здесь ни при чём, их объединяет скорее ожидание свободы движения и просто свободы и упорство веры в неё… – подумалось ни с того ни с сего Брамбекину. – Лезет всякая чушь в голову, только бы не сорваться!» – ещё думал он, как с языка уже неслось:

– Уехали из замка, а гонца

Ко мне не отослали. Непонятно[7]7
  Здесь и далее – перевод Б. Пастернака.


[Закрыть].

Шут, ещё недавно приятель и соперник Брамбекина по турнирам на стаканах, добросовестно изумлялся бестолковости Короля и его самоубийственной затее. На сцене становилось многолюдно. И чего больше пошлости в собутыльниках так не любил Брамбекин, случилось!

Суфлёр с обвязанной сырым полотенцем головой, почувствовавший, как постепенно исчезает потребность в его услугах, только лишь перелистывал сценарий, который был ему известен наизусть, время от времени вполголоса показывая пальцами, кому предназначается следующая ремарка, произносил текст, при этом со всё возрастающим удивлением наблюдая за Королем.

 
Регана Оставьте скоморошничать.
Довольно. Вернитесь к ней.
 

Тут, оглядываясь на режиссёра, выплывает странная синева, из которой, улыбаясь пространству, выходят четыре ещё не испорченных режиссёром «девственницы». Они, клубясь в дыме испорченных колесниц, бегущих по дорожке в Олимпии, стоя на коленях, просят Зевса простить славян!

Есть режиссёры, которые относятся к своим зрителям как к свидетелям, а есть такие, которые подозревают в этих олухах потерпевших. При этом потерпевшие одновременно становятся обвиняемыми. Тогда актёры становятся его соучастниками в этих преступлениях против всех законов искусства. И чем огромнее преступление, тем больше славы и гонораров достается для организованной преступности под вывеской театра. Но бывают исключения, благодаря которым и продолжает существовать наивная, почти детская вера зрителей в высокое и светлое Искусство. И никто никогда не сможет понять и объяснить эти исключения. Для Брамбекина наступило время такого исключения…

Голос Брамбекина рвет всё и опирается на высь, дозволенную только ему.

 
Лир (поднимаясь)
Регана, никогда!
Она мне вдвое сократила свиту.
Смотрела исподлобья на меня,
Словами ядовитыми язвила.
Пусть небеса обрушат месть свою
Ей на голову.
Пламя лихорадки,
Спали её!
 

 
Герцог Корнуэльский
Нехорошо, милорд!
 

 
Лир (в сторону)
Чеснок-то зачем жрать? Лучше уж перегар – привычнее!
Трезвенник ты наш…
(в зал)
Стремительные молнии, сверканьем
Ей выжгите бесстыжие глаза!
Болезнь, испепели её гордыню!
Пары болот, разъешьте ей лицо!
 

 
Регана
О боги! И меня, наверно, так же
В припадке гнева будете вы клясть?
 

Лир, ещё не понимающий своей напасти и совсем не умеющий торговаться по мелочам, не понимающий меру своего унижения, был не то что жалок и смешон, а скорее превращённый в paбa собственного «я», становился понятней и ближе зрителям другого времени.

Король был настоящим среди бутафории и декораций сцены, среди вежливого любопытства этих же зрителей и отупелого, полупьяного бормотания суфлёра. Его величественная фигура с маской неизбежности вместо лица, так хорошо знакомой партнёрам по сцене, в которой уже узнавались жёсткие, высеченные судьбой черты самой власти, становилась уже непомерной, необъятной даже для бессмертного действия, узаконенного Шекспиром, – каторжности поиска человечности в бесчеловечном, населённом людьми мире…

Король, привыкший силой не картонного, а настоящего меча править, не просто решать величину достоинства своей власти, сам превращался в узника обстоятельств, ждущего неотвратимого и потому особенно жестокого наказания за своё преступление против законов и гнёта, да-да, этой же самой власти. Хотя зычный голос Лира, которым он когда-то звал за собой своих воинов на полях бесчисленных в ту пору битв, звучал по-прежнему уверенно, но происходящее уже постепенно подменяло угодливо-льстивый фон голосов его подданных на ропот, переходящий в презрительно-равнодушную тишину. И Король как старый воин в окружении предателей начинал примерять эту тишину на чувства, неизвестные ему раньше…

Лир не был изворотливым и злым, как те тщедушные и слабые телом и духом короли, которые признавали только выгоду своего существования. И потому дерзнул на невозможное, на небывалое – поверить в созданное им же представление о благородстве и благодарности людей.

Первым Лира за кулисами встретил Освальд.

– Браво, Король! – ликующим шёпотом обжёг он невидящий взор Короля.

Лир отстранил его рукой и медленно, величественно пошёл к своему четвероногому другу, забытому почему-то Шекспиром. Детвора за конструкцией декораций по знаку главного била в старый медный котел, изображая приближение бури. Главный терпеть не мог технические новшества применительно к Шекспиру. И демонстративно возводил в непогрешимость свой консерватизм, чему особенно радовались дети по вполне понятным причинам, относясь к прихотям главного как к условию очень важной и интересной игры, а к антикварной бутафории как к игрушкам в этой игре. Король медленно вошёл в гримёрку и сел в кресло. Валет поднялся навстречу и лизнул безвольно повисшую руку хозяина.

– Одни мы с тобой, дружище. Я всех, как бы ни оправдывался, должен предать! Не царствовать устал, а повиноваться! Повиноваться обстоятельствам, – задумчиво прошептал Король.

В дверь тихо, вежливо постучали. Король неторопливо оглянулся и, когда стук повторился, негромко, но внушительным басом пригласил:

– Да, войдите!

В дверь просунулась голова знакомого Королю механика сцены.

– Аркадий, твой сын просил тебя перезвонить ему.

– Хорошо! – усмехнулся, Король.

«Мальчишка вырос, а зачем… И когда успел?» – подумалось ему.

Он сел и из-за зеркала достал старую фотографию, на ней совсем юный незнакомец (Король смутно догадывался, что это он сам, но в какой-то другой жизни, ещё более непонятной) прижимал к себе очаровательную девушку с мальчиком. Валет насторожил уши, но хозяин, не обращая больше на него внимания, вышел в коридор. Валет почувствовал себя несколько неловко за свой случайный сон и за непонятное настроение хозяина. Нет, не нравилось ему сегодня многое в поведении хозяина. Через некоторое время Король вернулся. Валет вопросительно поднял голову.

– Вырос… Опять куда-то вляпался и денег просит… Деньги – это груз беспамятства. Он обо мне вспоминает лишь тогда, когда они у него кончаются. А ведь надо, придётся помочь – свой ведь. Да и внука давненько мы с тобой, Валет, не видели… – Король говорил это тихо с какой-то особой грустью, и только Валет за долгие годы научился воспринимать эту грусть, не унижая Короля сочувствием.

– Квартиру нашу просит продать и переехать чёрт знает куда… Или… – Король вздохнул. Валет покачал головой и задумался вместе с хозяином.

В дверь нервно, но как-то подобострастно постучали, и чей-то голос за ней произнёс:

– Аркадий Михалыч, ваш выход!

Король встал и, протянув руку Валету, пообещал:

– Подожди пока, что-нибудь придумаем…

При появлении Короля сцена заполнила всё пространство не только театра, но и души, и сердца зрителей. Сцена? А может, верёвка на шее судьбы? А Король… Король уже безумствовал и судил себя сам, приговорённый к этому назло всем законам бытия Шекспиром. Он ловил малейший знак провидения вместе со зрителями и слушал сердцебиение самой смерти. За кулисами зачарованно стояли странным образом объединившиеся и переставшие завидовать друг другу актёры. А Лиру уже не нужно было знать, какой играется акт – он только что понял, как близок теперь его конец.

В антракте, когда он, пошатываясь, шёл к себе, его догнал герцог Корнуэльский:

– Простите, я не ел чеснока!.. Это чёртова мазь самодельная на основе чеснока – артрит у меня… Больше этого не будет!

Лир смотрел на него с каким-то удивлением шевелящимися губами герцога, даже не пытаясь вникнуть в смысл произносимых слов. Перед поворотом коридора ему молча, подчёркнуто вежливо уступил дорогу главный режиссёр. Лир своим отрешённым взглядом, обращённым в иное время и измерение, не заметил его. Он был где-то… Он не мог понять, как это он, славянин, и там?!

Свой последний монолог Лир произносил в сгустившейся тишине, освещённой пронзавшей души свидетелей зловещей болью не оправдавшихся надежд.

 
Лир
Мою бедняжку удавили! Нет, не дышит!
Коню, собаке, крысе можно жить,
Но не тебе. Тебя навек не стало.
Навек, навек, навек, навек, навек! —
Мне больно. Пуговицу расстегните…
Благодарю вас. Посмотрите, сэр!
Вы видите? На губы посмотрите!
Вы видите? Взгляните на неё!
 

После похоронного марша, когда дали занавес, участники спектакля, которые не разбредались обычно перед финалом по гримёркам, с замиранием сердца вслушивались в отгороженный занавесом зал. С Корделией уже начиналась тихая истерика, но никому до неё уже не было никакого дела. Ожидание усугублялось тем, что это была всё-таки премьера. К ней готовились, её ждали, на неё возлагались многие надежды, после неё ожидали исполнения многих своих стратегических и таких для всех актёров жизненно важных замыслов. Премьеру ждут, оправдывая значение самого слова, как скрытые от воображения смертных смысл и неотвратимость будущего, но в отличие от реального будущего, малой частью которого и является любое ожидание, премьере обычно назначается срок. Обычная календарная мета, которая может превратиться в праздник или стать чёрным днём – днём позора и унижений…

И как в этот день, чёрт возьми, актёры зависят от зрителей! Тех самых, которыми можно пренебречь в обычные дни, от которых можно в будни отгородиться высокомерием талантливых непонятых детей и можно даже обвинять зрителей чёрт знает в чём, чтоб только не ронять до уровня толпы высокий титул артиста!

Но в зале всё стояла и стояла тишина. Было плохо уже не только Корделии. Главный режиссёр, бледный и суетливый, глотал какие-то таблетки вместе с другими, ожидая или преступления самой судьбы против него, или награду из рук провидения, подчинившего себе зловещее молчание зрительного зала…

Пожарный, Николай Васильич, усатый и по прихоти комитета культуры города облачённый, как и его коллеги, в допотопную форму с медной каской, с выпученными глазами медленно сполз спиной по стене на пол. Несмотря на пытку ожидания, первые, редкие и потому отчётливо слышимые хлопки, вызвавшие тут же ревущий гул оваций, оказались всё-таки неожиданными. Король сидел уже в гримёрке, когда его там отыскал главный:

– Я приношу вам… Впрочем, это всё лишнее! Аркадий Михайлович, насчёт дублера я погорячился – помогите ему, пожалуйста! Хотя бы, чёрт бы его побрал, чтоб внешне был похож на короля! – главный произносил эту тираду, не осмеливаясь посмотреть в глаза Лиру и, уже покидая гримёрку, добавил: – Я видел многое в своей жизни, а вот Шекспира только сейчас увидел, даже не знаю, что сказать… Он махнул рукой и подвёл черту: – Да, и там банкетик, прошу…

Лир медленно повернул голову к нему.

Главный с извиняющимся взглядом поклонился и вышел.

– Ну что, Валет, поторопиться над… – почти прошептал Король и взял салфетку со стола, приготовленную чьей-то заботливой рукой. Он и этому невероятному явлению не придал житейского значения и не стал, как это прежде бывало, изучать дверной замок. Затем размашистыми движениями стал снимать грим. Из-под грима Короля, постепенно выявляясь, смотрело незнакомое, но его собственное лицо… Король то вглядывался в него, то, сдирая салфеткой грим, закрывал глаза, пытаясь отыскать в этом странном видении что-то более знакомое, осмысленное…

В дверь постучали. Валет встал и, виляя хвостом, подошёл к ней, он очень уважал говорливых, степенных старушек-гардеробщиц, одну из которых он угадал сейчас за дверью. Одной её доброты хватило бы, чтобы он навеки полюбил театр.

– Войдите! – устало бросил Король.

– Аркадий Михайлович, сегодня можно будет у вас тут прибрать?.. – спросила худенькая старушка, не осмеливаясь перешагнуть порог.

– Нет-нет, я сам. Да, и… заберите цветы, – сбросив салфетку в мусорную корзину, повелел Король.

Старушка положила перед Валетом вкусно пахнущий свёрток и, развернув его, погладила пса.

– Ешь, Валетик, приходи завтра ко мне в гардероб, понял?

Её тихий надтреснутый голос вновь вывел из оцепенения Короля. Он помог ей собрать цветы и проводил до двери. Затем подошёл к портрету, висевшему слева от столика, на котором вечно молодым оставался облик его матери, и, вздохнув, снял его. Король поискал рукой что-то на стене, и вскоре за оборванным куском выцветших обоев показалась неглубокая ниша. Достав оттуда свёрток, Король повесил портрет обратно. На столик легла странная блестящая петля с небольшим, но очень ярко брызнувшим лучиками света камнем. Лир разложил аккуратно ожерелье и оглянулся на Валета.

– Ты помнишь? Да, именно в тот год и даже месяц мы с тобой нашли друг друга, – прошептал он и вздохнул. Неприкаянность таких людей, как Брамбекин, объясняется просто: непонятную боль в них от утраченного счастливого, беззаботного детства смерть матери не заглушает, а многократно увеличивает, делая пустым, ненужным их существование.

У служебного входа его встретили Шут и Освальд, ничуть не растерявший самоуверенности после позорной кончины на сцене. Он проворно извлёк из портфеля бутылку и стакан. Пили молча по очереди, начавшейся, разумеется, с Короля. Затем Шут снял шляпу и демонстративно поклонился Королю. Следом то же самое проделал Святкин (такой, кажется, псевдоним был у Освальда, если Шекспир ничего не перепутал).

В центре города, где, украшая его, высился театр, располагался привилегированный квартал или, точнее, квартал привилегированных нынешних властителей и жизни, и кошельков со своими свитами. В одном из таких домов Лир остановился перед дверью внушительного вида и нажал на кнопку звонка. Кто-то невидимый стал разглядывать Короля в дверной глазок, затем дверь бесшумно отодвинулась, и показалось лицо известного антиквара, очень уважаемого в городе, даже иногда и за не совсем законную деятельность.

– Здравствуйте, Аркадий Михайлович, проходите, – слегка улыбнувшись, произнёс антиквар.

– Да я… Ненадолго, – вздрогнув от чужого, присвоенного им имени, вымолвил Король и вошёл в прихожую, заставленную предметами, с порога создававшими у гостей представление о вкусе и достатке хозяина. Король вынул из кармана плаща ожерелье и протянул антиквару.

– Решили всё-таки, – с появившимся вдруг неподдельным волнением проговорил антиквар, – я помню его ещё на вашей матушке. Редкая вещь, не пожалеете?

– Нет, – глухо обронил Король. – Время пришло… раньше нужды. Вы, кажется, с моим сыном в капитализм играете?.. У вас есть телефон?

– Разумеется, правда, не здесь, в Москве. Здесь местный. Он показал на телефон, висящий на стене в коридоре. – Только вы, Аркадий Михайлович, не подумайте чего зря! Это была не моя идея…

– Хорошо-хорошо, – прервал его Король.

Пока Король звонил, антиквар со всё возрастающим бесстыдным восхищением разглядывал ожерелье, поворачивая его в разные стороны, каждый новый блеск вызывал в нём еле сдерживаемый стон. Король, поговорив немного по телефону и пожелав кому-то спокойной ночи, положил трубку и обернулся. На его лицо лёгкой тенью вечного грима легла печаль – печаль нищего короля.

– Ефим Абрамович, передайте деньги Виталию, он заедет к вам утром, – неуверенно как-то сказал что-то не понятное ему самому Король и снова отвернулся от антиквара.

– Вы даже не спросили, сколько я собираюсь вам заплатить, – рассеянно отозвался тот. – Вы хоть догадываетесь, что это за вещь? Я имею в виду в деньгах… в презренных бумажках? Это всё равно что купить вечность!

– Я это и делаю как раз, поэтому любая цена будет смешна, а точнее грешна! – ответил Лир.

– Я не обману. Вас я знаю. И знаю, что это для вас значит! Виталий получит всё без баловства, – с каким-то ожесточением в голосе произнёс антиквар и добавил: – Может, вам хоть на карманные расходы… без… в общем… В общем, в стоимость ожерелья это не входит.

Он вынул руку из кармана халата и протянул пачку денег Королю. Тот взял и, вздохнув, не глядя на антиквара, знаком попросил ожерелье. Ефим Абрамович вернул ему ожерелье с понимающим и извиняющимся одновременно взглядом.

Король, не разглядывая, поцеловал блики света, положил ожерелье в протянутую руку антиквара и пошёл к выходу. Валет взглянул на хозяина и, встав, пошёл впереди.

– Правильно, Валет, соображаешь – пора и нам… Эхма, мне выпить, а тебе закусить! – улыбнувшись, подтвердил предположение Валета Король. – Скажи-ка хоть ты, Валет, у тебя больше жизненного опыта, почему Россия Москву любит, а москвичей терпеть не может? Спасу от них бедной матушке России даже на том свете нет…

Идти пришлось недолго, через несколько домов показалась крыша театра, а напротив то самое заведение, где они уже были перед спектаклем. Кафе, вопреки всем ожиданиям, было закрыто. Но в полутьме Король разглядел какую-то движущуюся фигуру и постучал по стеклянной двери вынутой из кармана монеткой. Фигура, приблизившись, остановилась, разглядывая непрошеного посетителя. Затем подошла к двери и, позвякав ключами, открыла дверь.

– Заходи, Михалыч, – пригласил Короля Миша.

– Долг, – кратко буркнул Король, бросив пачку денег на столик перед Мишей. Тот, невозмутимо определив сумму на глазок, положил деньги себе в карман.

– Всех моих арендовали на ваш банкет, там и начальство, и нужные люди, – меланхолично сообщил он Лиру. – А вы что же?.. Там вроде как триумф, все ошалелые такие прибежали… Разговаривая, он, как фокусник, извлекал из пространства под стойкой тарелки с едой, рюмки, бутылки.

– Говорят, вы там… так объяснили всем, что такое в миру Вильям Шекспир! Давненько я таких ошалелых зрителей после спектакля не видел! Жаль, чёрт, я не был… Ну, давайте за вас! – с этими словами он протянул Королю наполненную рюмку и встал. Король, махнув головой, остался сидеть. Миша, не смущаясь, стоя чокнулся с самим Королем и опрокинул рюмку в себя.

Выпил и Король. Закусив чем-то с тарелки, он показал на Валета.

– Ему бы что пожевать, – тихо сказал он.

Миша понимающе кивнул головой, и через минуту перед Валетом лежал целый жареный гусь на подносе…

– Ты только, Валет, не пачкай пол – недавно помыли, – внушительно объяснил собаке Миша.

Воцарилась тишина, которую изредка прерывал хруст косточек в зубах Валета. Миша интуитивно понимал состояние Лира и не мешал ему думать, правда, время от времени он разливал водку, жестом каждый раз сообщал о том королю. Король, не пьянея, пил одну за другой, и Миша впервые за всё время их знакомства вовсю старался не отставать от него. Валет со всё возрастающим чувством собственного достоинства, переходящим в собачье чванство, неторопливо, как и подобает уважаемой собаке уважаемого всеми хозяина, изволил продолжать хрустеть косточками презренного, но очень вкусного гуся. Затянувшееся молчание прервал Миша:

– Святкин не зря намекал ведь днём… Я грешным делом так до конца и не сообразил, что к чему! Супруга была, пришла вся… В шляпе, одним словом. Я такой её ещё не видел. Она же у меня помешана на искусстве. Сама лично банкет оформлять понеслась, и банкет… Давненько такого не было, я уж привык, что в лучшем случае пару ящиков водки и пару бутербродов… Хотя как сказать насчёт женщин… Их лучше покупать, чем завоевывать – деньги надёжней на них действуют, чем… Чёрт, что такое я несу?

Король досадливо поднял указательный палец, давая понять, что ему не до этого. Миша замолчал, но надолго его не хватило:

– Говорят, и ваша супруга со своим… Я думал, у неё так себе с ним, а они уже столько лет… Между прочим, у них законный брак, оказывается, у родителей в Москве всё оформили ещё тогда…

Король, брезгливо поморщившись, с трудом выговорил:

– Смени тему, ты знаешь, какой сегодня день?

– Какой?.. А-а, Покров сегодня был, я и забыл…

– Нет, хотя это тоже… Сегодня день предательства… – Лир произнёс это с какой-то еле уловимой горечью.

– Вот оно что, – понимающе кивнул Миша, и откуда-то появилась ещё одна бутылка.

– Нет, не надо, мне хватит! – ладонью прикрыв свою рюмку, произнёс устало Король. Собеседники замолчали, думая каждый о своём. Паузу прервал глухой бас Короля:

– Мама, мамочка, когда слышу это у других, как-то так, не особо трогает, а сам… Сегодня только вспомнил, как звучит это слово, когда продавал, нет… предавал, – слова Короля падали вместе с каплями усиливавшегося дождя. – И он за мной следом шёл… И всё видел и слышал. Я про Шекспира… Валет может подтвердить – он такие вещи лучше людей распознаёт. Сейчас вот на улице он меня ждёт… Родился в такой древности до меня, а всё про меня знает! И в этом веке меня отыскал – что ему от меня надо-то?

Зыбкий свет дежурного освещения в кафе рисовал причудливые, странным образом осмысленные тени сотрапезников. Валет поводил ухом всякий раз, когда порывом не очень сильного ветра в ближнюю витрину проливались с шуршанием ручейки воды.

– Понятно, но, может, ещё по чуть-чуть? – добродушно предложил Миша.

Лир отрицательно покачал головой.

– И сегодня Шекспир, ну за него-то надо, – не унимался Миша.

Король молча подставил рюмку. Выпили, уже не закусывая.

Миша потёр ладонью лоб, думая о чём-то своём, и, видимо, чтобы избавиться от этих мыслей, стал рассуждать вслух, разглядывая скатерть:

– Шекспир… Кому он сейчас нужен? А с другой стороны… Примитивно жить, конечно, легче. Чёрт, труднее жить так, как хочется душе – искушений много… Когда всё проходит, понимаешь, что все эти искушения – порождение глупости! А настоящее, что-то эдакое, что-то стоящее – всегда, вот всегда в сторонке. Рядом, но в сторонке. И как узнать, что это то самое, стоящее тебя?.. А ведь начиная с Шекспира, может, и пораньше столько примет появилось, отличающих мудрость от глупости, и чем старее мир, тем более непростительна ему та глупость, которая в нём царит:

 
«…Но бархат мантий прикрывает всё.
Позолоти порок – о позолоту
Судья копьё сломает, но одень
Его в лохмотья – камышом проколешь.
Виновных нет, поверь, виновных нет:
Никто не совершает преступлений…»
 

Лир поднял голову, вслушиваясь в свои слова, которые произносил по памяти Миша. Они звучали по-другому, не так, как были сказаны когда-то им самим. Он покачал головой:

– Всё это произносилось на староанглийском, потом уточнили на новоанглийском, потом на других языках… А слово, нет, не слово – мысль и тем более чувства по хрупкости, по точности и количеству граней превосходят алмаз!.. Если бриллиант кто-нибудь попробовал бы перевести в другое состояние и в другое измерение – как бы назвали такого храбреца? Жуликом? А если попался бы на этом, мало бы ему не показалось. А переводчик – ничего, переводит! Бриллиант можно только перегранить, сохранив при этом его красоту, добившись ещё большего совершенства… или… Но для этого надо быть не просто ювелиром! Обидно вместо Шекспира тратить душу на фальшь перевода… – Лир растерянно улыбнулся и добавил:

– Пора уже… Скоро утро, тебе отдохнуть тоже надо, да и нам ещё… Пешком добираться сколько… Он глубоко вздохнул и как-то более отрешенно продолжил: – Когда он со мной, то где-то рядом Шекспир разговаривает. Но если бы ты знал, как мешает перевод – язык незнакомый, а чувства, кажется, те же.

– Кто разговаривает? – оглянувшись по сторонам, изумился Миша.

– Шекспир. И откуда он узнал про меня, про нас с Валетом?

Миша улыбнулся, поднял бутылку и вопросительно посмотрел на Короля, тот знаком отказался.

– Возьми хоть с собой! Опохмелишься потом, – дружелюбно посоветовал Миша.

Король взял бутылку и, завинтив пробку, засунул в огромный карман своего плаща. Миша со вполне понятными русским людям трудностями встал из-за столика и неизвестно откуда появившейся у него в руке тряпкой стал смахивать крошки со столика прямо на пол. Король поднял руку и, скорее благословив, чем, попрощавшись, направился к выходу. Валет чинно ждал его у выхода. Миша последовал за ними и, открыв дверь, неожиданно прижался головой к плечу Короля.

– Прости, Михалыч, если чего не так… – еле слышно, как-то обмякнув, проговорил он. – Кругом на свете… Какой я дурак, ведь знаю тебя, и на премьеру… на премьеру… жену отпустил. А сам… На кой чёрт я тогда их всех здесь держу?.. Официанток, бармена, всех этих?..

Король отстранился от него и, глядя в пространство ночи, открывшееся в дверь, произнёс:

– Рядом с нами есть другая наша жизнь, та, о которой мы иногда узнаём во снах, но мы за неё тоже подсудны… пока… ждём перемен. Зато потом в достатке будет мелочь разменная из наших глупостей и ошибок… Чтобы врать можно было о не зазря прожитой жизни.

Миша долго потом ещё смотрел им вслед, как пошатывались и причудливо изменялись тени, отбрасываемые человеком и собакой…

Король шёл, впитывая в себя горечь и свежесть осенней сырости и сладкий, пряный аромат шуршащих под ногами листьев. Валет, обогнав Лира, обнюхал угол дома, затем, обернувшись на Короля со сконфуженным видом, как бы извиняясь за эту необходимость, поднял заднюю лапу и пристроился поудобнее к этому углу.

– Что, отметился? – спросил, взглянув на него, Король. – Совсем как переводчик на Шекспире…

Валет встряхнулся, освобождаясь от водяной пыли, впитавшейся в шерсть, и, забыв о только что случившемся, побежал по направлению к дому.

– Стой, Валет, не так быстро, и давай вообще через парк, так быстрее! – воскликнул ему вдогонку Король. Валет послушно вернулся к нему и преданно, нежно посмотрел на хозяина.

– Эх, научился бы ты говорить! Ведь умный же пёс, не чета людям, – произнёс Король и вздохнул так глубоко, что Валет остановился и замер. Что-то в поведении хозяина встревожило Валета. Он и вправду не умел говорить, и, если бы смог вдруг что-то и как-то выразить, то позвал бы на помощь не только своих четвероногих собратьев, но и таких иногда странных и бестолковых людей.

– Шекспир… Да бог бы с ним. А мама моя? Знаешь, Валет, я вот всё думаю, конечно, я понимаю, что думать иногда – роскошь. Роскошь, понимаешь, не труд, не обязательная привилегия людей, которой всё равно никто толком и не пользуется, а именно роскошь мыслить превратила нас в людей и объединила нас в сообщество врагов… И знаешь, что я сегодня понял? Шекспир и мама, и не только они – перечислить времени не хватит! Я, кажется, открыл закон: мужчины за свою гениальность наказываются жёнами, а женщины – одиночеством! Вот так-то, Валет. Ну, ладно, хватит о грустном. Шекспир…

– Ну не мог он так бездарно и тускло выражаться, не мог! Да, век был… И посудомойки, и герцогини матерились почём зря! Одна Мария Стюарт чего стоила… Её письма иногда читать – ой-ёй-ёй! Энциклика слишком доступных дам. Мы приукрашиваем всегда прошлое, но хитрость в том, что приукрашиванием может заниматься любой, а гений – он мыслит! Мыслит за истину… За неё родную… И заменяет порой собой, не заслоняет, а именно заменяет истины, которые признают, чтобы отвергнуть позже! А когда человек мыслит так, то куда-то грязь всякая в людях сама собой девается, и вот тогда-то появляются новые истины, так похожие на смысл жизни этих мучеников. Мучеников… Истины… Ты хоть в рогожу их потом заверни, они всё равно прекрасны, потому что истина – это мать красоты! И чтобы её родить, чего только она не должна испытать. По сравнению со всем этим грязь житейская – это такая… Это бальзам, который лечит и калечит реальность одновременно. Я говорю про суету – это действительно грязь. Но никогда и никто не сможет, как бы кто ни старался, не сможет, слышь, Валет, не сможет испачкать родившееся божество и её дочь – истину. Чёрт, кто же это сказал? А плевать!..

Король вдруг упал на колени вечности и почувствовал себя младенцем. Огромное пятно от горящего в лунном свете осеннего облака опустошило ни с того ни сего его сознание.

Валету было не привыкать к рассуждениям вслух своего хозяина, потому он слушал и в то же время внимательно оглядывал темноту, повинуясь сохранённому в нём первобытному ощущению природы. А природа, чудом уцелевшая от собственного приобретения – человека, который был обязан оставаться лишь частью её самой, но вероломно добившийся преимущества и права на неё, хмурилась осенним дождём и явственно шумела на особом языке, возникшем из темноты заросшим городским парком – еле уловимой пародией на самоё себя.

В парке было как-то неуютно, всё-таки сказывается ошибка человека соперничать с природой в её стихии – во всём растущем и живущем на земле. Что-то было искусственное даже в этом, уже заросшем, полудиком парке, естественным было только желание дождя, простое желание достигнуть земли и напитать её влагой. Всё было противоречиво и невысказанно. В природе же, существующей в известных и ещё не открытых законах, такой противоречивости не бывает.

– Эх, Валет, постой-ка немного, – с этими словами Лир остановился на дорожке парка и, достав бутылку, открыл и прямо из горлышка сделал несколько глотков. Затем постоял, восстанавливая утраченное было равновесие, и, засунув бутылку обратно в карман, двинулся дальше.