Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 65 страниц)

Часть вторая

Есть выражение, известное каждому русскому человеку: наступать на грабли. Мы считаем самих себя умными, иногда даже грамотными, но как мы свято блюдём собственное самомнение, наступая по многу раз на хорошо знакомые нам грабли. К чему бы это?

«Мистификация дю грабли» – это жизнь на дне купола неба под присмотром собственных привычек. Вредных и даже очень зловредных. Разница между ними – и есть то добро в нашей жизни, что оберегает нас от скуки.

– А не наступить ли нам на грабли? – спрашиваем мы каждый раз, оказавшись в трудной ситуации.

– Да, да! – сразу же соглашаются с нами и друзья, и враги всех национальностей. Ну как же без грабелек падать голым задом в лужу… И скулить вовсе не обязательно. Не-е, по-другому вам жить нельзя!

И мы со всеми нашими долгами перед всем человечеством и с нашими возможностями, с нашей цивилизованностью славянской с радостью с этим соглашаемся. Мистика какая-то… Для нас и для всех них. И нас это не пугает. А вот их… А вот их, недалёких соседей, эта наша исконная забава с граблями пужает и… радует! Пока мы с граблями воюем, мы далеко от истины. Но нас это не смущает – а вдруг в это время остальным народам повезёт?

Но на ледяной трон Арктики не зря всё-таки уселась и замёрзла когда-то в ожидании лучших времён истина. И мы живём, живём, похоже, только для того, чтобы ей некогда было скучать…

Идиллия прощённого позора

Вглядываясь в сумрачное переплетение барокко и готики парижских улиц, князь Узбеков вздохнул и робко перекрестился. Наконец-то от него отстали кредиторы и адвокаты. Но надолго ли? Вот куда, куда подевались его счета в стольких банках? Куда? Ему только что предложили работу таксиста… Они что, с ума тут все в Европе посходили? Он же был, возможно, самым богатым человеком в Российской империи! (Ну, не считая, конечно, царя-батюшку).

В России чем больше он тратил, тем больше ему причиталось. А здесь всё наоборот: чем больше он тратил, тем больше он должен оставался. Он тратил бумажный франк, а чтобы выкупить сдачу с него, платил ещё десять франков золотом. А в России он тратил рубль, и ему ещё оставались должны сто рублей. Вот эту-то разницу в жизненном укладе России от Европы он никак не мог взять в толк. Да и не только он один не мог понять это, но и другие важные персоны Российской империи, удравшие от революции. Но как здорово его облапошили! Такое было богатство, и за несколько лет… Где денег взять? И как, как всё это прикажете понимать? Даже фамильные ценности пришлось распродать. Ведь, кажется, совсем ещё недавно его повсюду встречали как господина, равного всем монархам земли. А всего два часа назад его пинками вышвырнули из долговой тюрьмы.

Во дворе дома, куда князь Узбеков перебрался жить из апартаментов квартала набережной Лефевр, его встретила понурая пугливая дворняжка. Узбеков вздохнул, дал ей хорошего пинка и вошёл в мрачный вонючий подъезд. Собака с визгом унеслась прочь. Он не успел опомниться, как два чернокожих амбала со словами «мёсьё не любит животных?» ему самому выдали несколько пинков и оплеух и отобрали портмоне, в котором ничего, кроме ключей от съемной квартиры и долговой расписки на его имя, не было. (Париж издавна втайне брезгливо относится к диссидентам-иммигрантам).

Судя по времени, дома его должна была ждать дочь, жена вряд ли уже пришла с работы, куда её устроил знакомый сутенёр. О-о, это порядочный человек! Такой воспитанный и такой ещё деловой. Человек чести с гвардейской хваткой, кавалер ордена Святого Георгия (не знака ордена для нижних чинов, а самого ордена!) и прочих орденов Российской империи, сразу понявший выгоду от такого количества воспитанных дам и барышень, прибывших в Европу из рухнувшей в тартарары империи. Они как-то незаметно и быстро стали более желанными проститутками для парижан и гостей французской столицы по сравнению с грязными, необразованными парижскими потаскухами и наркоманками-куртизанками из французских колоний.

В Европе тогда была мода на худых измождённых бледных барышень, которые, чтобы достичь такого эффекта, по совету популярных косметологов-врачей глотали яйца солитёра. Ничего необычного в этом тогдашняя европейская медицина и культура не видела. Ну, подумаешь, глист в кишечнике длиною в восемь-десять метров, зато какая худоба, какая таинственная, чарующе-серая бледность…

Из России же прибыли женщины и девушки, не испорченные ещё европейской медициной. Задницы у них были чистые, чем с радостью и воспользовались мужчины Европы.

Князю невероятно повезло с женой – на свете не было, нет и не будет художников, способных передать её неземную красоту. Победительницы современных конкурсов красоты в сравнении с ней – молодые свинки в руках пьяного повара: съесть можно, но без удовольствия. С Ириной по красоте могла соперничать только её дочь Лиза. Их внешность заставляла сходить с ума ангелов, что уж там говорить о простых смертных. Волшебство их обликов невероятно усиливалось даже случайными гримасами и мимикой – мало кто оставался в здравом уме, случайно по велению судьбы став свидетелем этого явления красоты.

Князь остановился на площадке своего этажа и, держась рукой за разбитое лицо, с трудом вспомнил нужную ему дверь. За дверью слышались звуки веселья. Ему показалось, что один из голосов принадлежит жене. Он постучал. Веселье продолжалось. Он постучал ещё громче. Голоса стихли, и послышались шаги за дверью.

– Ирина, – позвал жену, стоя перед запертой дверью, Узбеков. – Ирина!

– Папа? – с французской гнусавостью отозвалась за дверью дочь. И, приоткрыв дверь, удерживала её на цепочке.

– Да я это, я! – принюхиваясь к запахам из прихожей, ответил князь.

– Папа́, – с ударением на последнем слоге ответила дочь. – Подожди немного. Папа, а вы что, не знаете, что мама ещё не пришла? (Ударение в слове «мама́» тоже было на последнем слоге).

– Открывай! – теряя последние силы для культурного диалога, прорычал Узбеков.

Дверь открылась. В проеме двери возникла полуобнажённая фигура его дочери, едва прикрытая халатом:

– Папа, в чём дело? Откуда такая агрессия?

– Ты тоже стала шлюхой?! – поразился Узбеков, забыв про свои синяки и ссадины с кровоподтеками.

– Папа… Какая шлюха? Это работа такая, – несколько удивилась дочь и позвала кого-то из неосвещённого коридора. – Силь ву пле, мёсьё! Давайте, господа, прощаться…

Из коридора к выходу гуськом пошли люди: два негра в кальсонах, очень толстый, невысокий и совсем лысый турист с чемоданом, на котором не хватало места для таможенных наклеек, и два ажана (полицейских) в кителях, но без брюк. Брюки и ботинки с носками они держали в руках. Кто-то из них засунул мятую купюру за воротник порванной рубашки князя Узбекова. Прямо на лестничной площадке господа привели себя в порядок и, галдя и толкаясь, спустились по лестнице.

– Ты… Ты… ты тоже шлюха? – повторил князь, любуясь дочерью.

– Папа… Вы не забыли наше финансовое положение? На прошлой недели не вы, а мы с мама́ сидели в участке, когда попытались получить в банке деньги по вашему чеку. Или вы уже всё забыли? Кстати, а почему вас выпустили?

– О-хо-хо-хо-о… – вздохнул князь, разглаживая купюру от благодарных клиентов и, не отвечая на вопрос, возмутился: – Погоди-ка… А почему доллары, а не франки? Ты хоть знаешь, какой счас курс? В Америке же Великая депрессия. Чего это счас стоит, а? Мусор! Десять долларов на пять человек… Это же изнасилование!

– Папа, в нашей республике всех девушек с жёлтыми билетами обязали раз в неделю работать на общественных работах. Так что какая вам разница? Эти деньги всё равно нужно сдать в полицию и получить квитанцию. Если не сдадим, то выдворения в Алжир не избежать. А я не хочу в колонии работать. Там расценки копеечные… – пожимая плечами и пытаясь причесаться фамильным гребнем из малахита, устало объяснила дочь.

– Да… – вздохнул князь. – А как же школа?

– Какая ещё школа? Образованные нищие никому не нужны. А мне приданое нужно, чтобы замуж выйти. Вы когда деньгами швырялись, о чём думали? Обо мне? Нет, только о себе. А здесь, папа, вам не Россия. Это в России вам деньги не нужны были – сами с мама́ рассказывали. Тут ещё в полицию сдавать надо вот эти чеки… – сказала Лиза и, достав из тумбочки в прихожей пакет с бумагами, протянула отцу.

– Какие ещё чеки? – удивился князь, рассматривая пачку бумаг.

– Каждый клиент обязан расписаться и выставить балл за выполненные услуги по прейскуранту. В самом низу, там сумма… И относить в участок. По два доллара…

– Не соображу… У тебя тут по пять баллов? – с удовлетворением хмыкнул князь.

– Ну, да. По пятибалльной шкале, – изогнулась перед сколотым по краям зеркалом в прихожей Лиза.

– Ещё бы… Ты у нас такая красавица.

Далеко за полночь появилась и Ирина. Жена была, как всегда, элегантна и загадочна. Она сняла свой яркий красный берет, положила его на дырявый диванчик в прихожей и скинула с себя плащ. Струей с неё спустился белоснежный шарф. Она была не совсем голой: ажурные чулки, туфли и бюстгальтер на ней всё-таки были.

– Тебя уже выпустили? – удивилась она, увидев мужа в коридоре.

– Как видишь…

– Мишель, а я без денег… Теперь один день в неделю…

– Знаю, – прервал её муж и, обняв, повел на супружеское ложе. Сама мысль, что его жену весь день по-всякому использовали разные мужчины, его как истинного аристократа возбуждала и заводила. Это не было извращением. Это было модно. Ведь если женщина своей внешностью не привлекает других мужчин, то зачем она нужна в качестве супруги аристократу? Тем более, что такой образ жизни приносил вполне сносный доход. Ему можно было не переживать о хлебе насущном. И он не чувствовал себя альфонсом, хотя тоже наравне с другими обожал её прекрасное тело. Но обожал искренне, не думая о деньгах в моменты этого самого обожания. Этими правилами жизни была довольна и Ирина:

– Милый, – с трудом переводя дыхание от телесных фантазий мужа, прошептала она. – Нам надо поговорить.

– О чём? – недовольно буркнул князь, не переставая ласкать прекрасное тело жены.

– Как дальше жить…

– Ну, завтра пойду устраиваться в такси. Нет, можешь себе представить, всего полгода назад у нас отобрали «Бьюик», а до этого у нас и «Роллс-Ройс» был, и «Кадиллак», а сейчас я буду водить какое-то там паршивенькое «Рено». Другой работы не нашлось… – князь с недовольным видом отстранился от жены и, повернувшись, лёг на спину.

– Так это же замечательно! Ты себе не представляешь, но теперь шансов избавиться от Георгия Вольдемаровича гораздо больше. Зачем я ему должна платить двадцать процентов с каждого клиента? Это обдираловка! Ты будешь подбирать и возить к нам клиентов. Такая перспектива… И зависеть ни от кого не будем, – шёпотом произнесла Ирина, приподнявшись на локте.

– А Георгий? Человек он серьёзный, – вздохнул князь, – надо подумать.

– Да ну его с его бандитами… Знаешь, как надоело фланировать по улицам и в слякоть, и под дождём в поисках клиентов. А потом вести их в эти грязные каморки… Там такая грязь, такая вонь. А здесь мы оборудуем будуар, ванную комнату… И совсем другая такса будет… – Ирина снова откинулась на спину и завела руки за голову.

– А когда это Лиза жёлтый билет успела получить? – приподнялся князь, заглядывая в глаза жены.

– Давно уже… Месяца три-четыре назад… – спокойно ответила Ирина.

– Хм… А школа? – хмыкнул князь, ничуть не огорчаясь спокойствием жены.

– Какая школа? При её работе… Хочешь, чтобы её бесплатно эти сопливые школяры пользовали? Нечего ей там делать…

– Нет, давай-ка, всё-таки в церковь сходим, когда мы там в последний раз были? – сменил тему разговора князь и очень тяжело вздохнул. – Может, нам чего-то для удачи не хватает?

– Да вроде недавно были, – удивилась Ирина, – и вообще, мы сколько в России церкви отдарили? А здесь, не помнишь? А то, что мы приютам и храму столько дали… А воскресным школам? Да мы на них всё своё потратили. Теперь что? Мы – на паперти, а они в тёплых шикарных храмах? Чего-то ещё нам после этого не хватает?

– Замолчи! В Бога верить надо. Он не подведёт… Подмаслить его надо только. Так наши предки всегда делали. А то всё наперекосяк, как сглазили. Я – из древнейшего, знатнейшего рода, с нами Романовы за честь считали породниться. А теперь? Хожу вот в обносках, не снимая – весь гардероб судейские описали… Наденешь завтра платье поскромней и… Давай спать… – обняв податливое тело, ещё крепче прижался к жене князь.

Всю ночь князю снились привычные сны: вот он на именинах великого князя, вот он с Ириной на костюмированном балу в Зимнем дворце по случаю 300-летия дома Романовых, а вот он в Крыму, в собственном дворце, стоит перед спальней своей супруги, дожидаясь своей очереди удовольствий после посла Османской империи. Посол платил неплохо… Впоследствии его обвинили в растратах. На кого-то же надо было списать неудачи турецкой армии в Закавказье в Первую мировую войну? Посол был старым, немощным, и княгиня Ирина Узбекова старалась, как могла, чтобы ослабить мощь Османской империи. Каждую ночь посол тратил такие средства на Ирину, что потом уже ничто не могло спасти османов. В Европе русские терпели одну неудачу за другой, а против Турции… Да что там говорить… Какие полководческие таланты Российской империи? У турок не то что снарядов, хлеба в Закавказье не на что было купить. Всё посол турецкий потратил. Вот нет бы такие таланты Ирины на европейских врагов России обратить… Но был патриархат, и не было тогда всесильных феминисток. Врагов империи тогда выбирали мужчины…

Церковь была небольшой, с маленьким сквером у входа. Она была деревянной, но очень уважаемой. Церковь Серафима Саровского. По пути к ней даже в своих скромных одеждах Ирина с Лизой вызывали откровенное восхищение у прохожих-мужчин и нервный тик у терявших сразу дар речи проходивших мимо женщин. В церкви Узбеков подошёл к иконе Николая Угодника, перекрестился и приложился к ней. К нему подошли жена с дочерью, покрытые шалями. Ирина передала ему купленную у входа свечку и встала поближе к нему. Князь зажёг свечку и долго её пристраивал к иконе. Потом, едва заметно шевеля губами, стал шептать молитву.

На выходе их остановил знакомый священник, отец Игнатий:

– Здравствуйте, чада мои. Давно я вас не видел в храме… – на испитом бородатом лице священника образовалось подобие улыбки.

– Здравствуй, батюшка, – вразнобой поздоровались с ним Узбековы, поочередно лобызая протянутую им руку.

– Как живёте, почему так давно не причащались, на исповеди не были?

– Да… – махнул рукой князь. – Столько напастей свалилось… Некогда было.

– Слышал, слышал про ваши беды. А всё от того, что храм стороной обходите, – завздыхал священник, продолжая разглядывать фигуру Лизы. Его рука как бы случайно оказалась на плече девушки и, скользя, опустилась до её талии. – Но возрадуйтесь, в Германии новый канцлер.

– И что из того? – удивился князь.

– После поджога рейхстага все коммунисты сосланы в тюрьмы. Опять-таки Рейнская область возвращена в Германию. Дуче, на которого мы столько надежд возлагаем, тоже большевистскую заразу искореняет под корень. Грядёт, грядёт буря, которая сметёт большевистскую чуму с земли! – отец Игнатий при этих словах, как заправский актер, орудующий по новомодной системе Станиславского, воздел руки под своды церкви. – Помолимся о здравии вождя немецкой нации…

– Извини, батюшка, но денег сейчас нет… – потянула за рукав мужа Ирина.

– Дочь моя, не токмо деньгами храму помогать надо. Вот сегодня после вечерней службы можно было бы помочь в уборке… Вот дочка ваша и пригодилась бы… Я б её исповедал и причастил… бесплатно… – последнее слово далось священнику с видимым затруднением.

– Ну уж нет, батюшка, оральный секс нам ни к чему! – резко оборвала святого отца Ирина, ничуть не смущаясь мужа.

– Ну, а другой способ нам… Париж всё-таки, постыдных болезней опасаться всем нам надо… – ничуть не смущаясь, ответил отец Игнатий.

– Да иди ты… Пошли, Мишель… – уже изо всей силы потянула мужа за руку Ирина.

– Неразумно глаголешь, дочь моя. Это раньше вы о нас ноги вытирали… Говорят, князь, что супружница твоя и доченька славно на панели трудятся? Что ж выкобениваетесь тогда? Гордыня – грех великий! – покачал головой священник.

– Се ля ви, отче. Отчёта о наших пожертвованиях мы требовать не будем. Но в морду дам… – с недовольным видом ответил князь и подтолкнул свободной рукой Лизу к выходу.

– Ещё приползёте, чада мои… – с презрительной гримасой на лице, которую не скрыла даже ухоженная борода, прошипел отец Игнатий. – На коленях приползёте.

– Ну и зачем мы сюда приходили? – недовольно морща носик, спросила мужа Ирина.

– Мама, а что, у вас с ним оргия была? – с присущим ей откровением и легкомыслием обратилась к матери Лиза.

– Да нет, – усмехнулась Ирина, – ты Юлию не забыла ещё?

– Нашу горничную?

– Да, её… Она несколько раз попадала к нему на исповедь. Так он её голову епитрахилью накроет, рясу задерет с подрясником и… Никто ж не поймет со стороны, что происходит…

– Прямо в церкви, что ли? – лукаво улыбнулась Лиза.

– Да нет, место какое находил. А туда под каким-нибудь предлогом заводил всех. Он же не с одной Юлией такое вытворял, со многими прихожанками так обращался, – Ирина достала платочек и стёрла какую-то пылинку с лица дочери.

– Но он же… женат? – обняв мать, поинтересовалась Лиза.

– Женат. Во второй раз. Первая давно умерла. Дети взрослые есть от неё. Где они сейчас обретаются, не знаю…

– Да, нынешняя попадья ничего… – причмокнул князь.

– Она теперь работает по высшему разряду. В «Мулен Руж». Псевдоним – мадмуазель Пума. Акробатка. У неё такие клиенты… Даже банкиры из Англии и Швейцарии приезжают на свидание к ней по приглашению. Нам далеко сейчас до неё… Хорошо устроилась… – позавидовала Ирина.

– А ведь это я её туда рекомендовал. Ничего, будет, будет и не раз и на нашей улице ещё праздник, – успокоил жену князь.

Энергичность и трудолюбие Ирины и её дочери вскоре дали свои результаты. Они сняли в том же квартале квартиру побольше, где появились будуар, ванная комната, роскошный туалет с фарфоровыми ночными вазами, дорогое постельное бельё, были наняты негритянка-прачка и семейный врач – специалистка по венерическим заболеваниям. Мадмуазель Сосьи, как её звали, была не прочь совмещать свои прямые обязанности с возможностью подработки во внеурочное время. Благо и возраст, и внешность, и благородное воспитание позволяли ей добиваться иногда (не без помощи очень богатых марокканцев и алжирцев) ошеломляющего успеха в стенах борделя. С её помощью стал просто решаться и вопрос с нежелательной беременностью для всех работниц борделя, начиная с самой хозяйки.

Князь едва успевал доставлять клиентов – жена и дочь работали на двух кроватях, не щадя условностей общественной морали. Остальным наёмным работницам выделялись кушетки и раскладные кровати. Работы иногда затягивались до утра, и князю всё чаще и чаще приходилось укладываться спать в прихожей на небольшом диванчике под аккомпанемент сладострастных вздохов, стонов и визгов. Да и клиенты пошли более денежные, более образованные и культурные. До этого Ирине с Лизой выбирать не приходилось: рады были всем, кто был платежеспособен.

Клиентов становилось всё больше и больше. Пришлось упорядочить процесс оказания платных услуг. У дверей спален на тумбочках были установлены шахматные часы. Левая кнопка при включении левого циферблата открывала клиенту доступ к прелестям или Ирины, или Лизы (это смотря у чьей спальни стояли часы). Правая кнопка правым циферблатом закрывала доступ. Переключениями занималась негритянка-прачка. Подойдя к часам, она нажимала правую кнопку и ждала под дверью условную фразу: «Мёсьё желает продолжить?». И если слышала ответ «о-о, уи» (что означало да), то запускала часы заново. Если же слышалось «всё… я умираю…» или что-то в подобном роде, то гардеробщица принимала одежду следующего клиента, встречала предыдущего и возвращала ему его одежду. А негритянка, сверяясь по книге учета посетителей, запускала нужный циферблат. Главное было не перепутать одежды, когда из спальни одновременно выходило двое: от Ирины и от Лизы. Такое бывало частенько. Часы вначале были выставлены на полчаса, потом время доступа потихоньку сократилось до пятнадцати минут. Время же простоя (правая кнопка на часах для правого циферблата) оплачивалось по сниженному тарифу. Счёт клиентом оплачивался по сумме активности и простоя. Длительные разговоры или просто разговоры по душам клиентам с дамами запрещались. Ирина была настоящей аристократкой. Она выходила из себя, когда кто-то из простых эмигрантов обзывал её куртизанкой. Просто была уверена, что то, чем она занимается, для неё не является ремеслом. Потому требовала называть её, мужа и дочь… кутюрье.

Но бывали и неприятности. Ну, так по мелочи… То князь заявится домой с расквашенным носом и синяками под глазами:

– Нет, ну это ни в какие ворота, – объяснял он жене, – мне стыдно даже! Меня, князя Российской империи обвинили в краже автозапчастей! А я всего лишь фару свинтил… Моя же разбилась… Плебеи!

То придёт с распухшей физиономией, благоухая странным ароматом:

– Меня, князя Российской империи, и рыбой по морде! Лавочники… Торгаши проклятые. Да я бы заплатил, так он сам по рядам, уродина проклятый, шастал… Ну, что за нравы?

А то и просто привезёт вместо клиента чемоданы с чужими вещами:

– Пассажир куда-то запропастился… Это как бы в оплату… – бормотал князь, с трудом стягивая с распухшей кисти кастет. – Глянь, что там нам сгодится, а остальное – на барахолку.

Он за короткий срок стал настоящим таксистом – грозой для беззащитных пассажиров низкого сословия и писсуаром для серьёзных людей.

Но однажды поднимаясь с очередным посетителем в свою квартиру, князь почувствовал себя не в ладах с собственным желудком – ему срочно захотелось в уборную. На его лестничной площадке стояли два типа сумрачного вида. Они не проронили ни слова, когда князь с клиентом, основательно подвыпившим, жизнерадостным парижским буржуа, входили в квартиру. Из будуара доносились привычные для князя звуки. Но гардероб был пуст, часы стояли. Князь приоткрыл дверь. Что могло быть хуже того, что он увидел? Георгий Вольдемарович совокуплялся с Лизой в огромном кресле, ещё один верзила управлялся с Ириной прямо на полу. Картина обычная для князя, если бы это были просто клиенты…

– О-о, батенька, где ж вы пропадали? – не прекращая активные действия и сверкая своими потными ягодицами, спросил князя обманутый сутенёр. – Я вас замучился искать по всему Парижу.

– Каждый выживает, как может… – промямлил князь.

– Сколько вы мне задолжали? – ухмыльнулся Георгий Вольдемарович, зажимая рот стонущей от удовольствия Лизе.

– Я… я думаю, что… – замялся князь, виновато оглядываясь по сторонам.

– Ты не думай, ты плати! – задрожав на женском теле от особого удовольствия, выдохнул Георгий Вольдемарович.

В это время за спиной князя послышались шаги. Один из громил, вошедший в квартиру, грубо оттолкнул изумлённого всем происходящим француза и вломил в челюсть князю. И тут буржуа с невероятной для пьяного человека ловкостью выхватил из подмышки пистолет и выстрелил в затылок обидчику. Затем так же, не раздумывая, выстрелил в его ошарашенного напарника, стоявшего в коридоре. Сутенёр с испуганным видом успел только привстать с лежащей под ним княжны, как тут же получил свою пулю в спину. Такой же участи не избежал и насильник на Ирине, попытавшийся рукой закрыться от дула пистолета. Пуля попала ему точно в лоб. Наступила тишина.

– Только… Только этого нам не хватало… – выплюнув несколько зубов, простонал князь окровавленным ртом. – Мёсьё, что ж вы наделали?

Дальнейшее для князя было как в тумане: соседи, чьё терпение лопнуло из-за криков и визгов перепуганных женщин, сбежались в беспокойную квартиру с явным желанием поквитаться с обитателями ненавистного им притона и стали свидетелями случившегося. Вызванная ими полиция с оставшимися в живых участниками сей драмы не церемонилась – все были доставлены в участок и после первых допросов отправлены в тюрьму. Всё время, пока длилось следствие, Узбековы, надеясь на лучшее, отдавались кому могли и как могли. Про жизнь Узбековых и их страдания во французской тюрьме стало известно даже Господу. На стене одной из камер, куда в который раз за свою рабочую неделю в тюрьме попадал князь, вскоре появился превосходный по качеству рисунок. Тема рисунка была необычной: очень похожий на него натурщик стоял перед Всевышним на четвереньках, осёдланный мускулистым ангелом с крыльями, с нимбом и татуировками. Господь задумчиво взирал на кающегося грешника, явно не одобряя его одновременный оральный секс с другим ангелом. В правой руке Господа был фужер, по всей видимости, с шампанским, которым он осенял происходящее. (Тюремные художники во всех странах редко меняют темы своего творчества). Увы, обычная ситуация для аристократов белой эмиграции.

…Прокурор, как водится у французов, был пламенным романтиком-гомосексуалистом, и князь ещё до суда первым оказался на свободе. Но уже через месяц семья в полном составе объединилась на свободе. У французского правосудия, оказывается, накопилось немало вопросов к Георгию Вольдемаровичу, но со смертью оного дело отправили в архив. К его громилам вопросов было ещё больше, но изысканная особенность французского правосудия терпеть очевидное покойников уже не волновала. Поэтому к Узбековым отнеслись по-французски тактично: налоги они платили аккуратно, указания полиции выполняли добросовестно и потому какие к ним претензии было предъявлять? Убийцу просто оштрафовали, благо он был очень состоятельным гражданином Франции. Хотя и подумывали вначале о его награждении…

Узбековы стали единственной семье в среде эмигрантов, которую криминальные элементы стали обходить стороной. А это происшествие, посеявшее хаос на страницах парижской прессы, очень укрепило репутацию семейного борделя и во много раз увеличило число состоятельных клиентов. Из перечня постоянных клиентов на конкурсной основе и был выбран жених для Лизы.

Свадьба была незабываемой и прошла в одном из пасторальных уголков Франции. Даже без намёка на скандал. Зато было много полевых цветов, из которых молодожёнам соорудили постель в амбаре. Было много вина и добровольно обменянных на одну ночь супругов из разных семей. Церемония, между прочим, прошла в родовом поместье жениха. Жениха выбрали исходя из самых придирчивых критериев. Анатоль де Кома почти не имел недостатков в глазах родителей невесты. Из древнего рода, достойно воспитан, прекрасная внешность, немного гомосексуалист… Может, и был недостаток в том, что он был беден, но это было поправимо, по мнению Лизы. Родственников было много, гораздо больше, чем гостей. Трёхэтажный ветхий дом не вмещал многочисленное семейство новой родни Узбековых. После свадьбы Лиза уже под неусыпным присмотром мужа продолжила трудиться в семейном предприятии. Возможности борделя расширились благодаря бесчисленным трудолюбивым родственницам супруга Елизаветы. Но Ирина с Лизой были и оставались звёздами этого пространства продажной любви.

Да, тяжело и бедно жили русские эмигранты в европейских странах. Нет, инженеры, конструкторы, изобретатели, учёные не пропали – их таланты были востребованы. А вот аристократам, духовенству, дамам и барышням и просто воякам было тяжело – работать они не привыкли. А Запад стал заставлять их зарабатывать на хлеб своим трудом. И в ход пошли самые простые, востребованные профессии: проститутки, мошенники, убийцы по найму, доносители, лжесвидетели в судах. Все эти профессии требовали в совершенстве постичь науку лицемерия и подлостей разных степеней терпимости. Они с этим справились…

Сам князь Узбеков втянулся в работу, ко многому привык и уже ничему не удивлялся – по совместительству он уже давно сотрудничал и с французской полицией, и ещё с кем-то… Он не всегда даже понимал, с кем приходится сотрудничать. Но разве это так важно? Главное, что иногда, редко, правда, но вполне сносно платили. Тогда он с тоской вспоминал свою прежнюю жизнь в России, где ему хватило бы власти, чтобы осадить любого наглеца, который посмел бы искоса взглянуть без разрешения на его жену. А теперь он по очереди с зятем стоит и сторожит дверь в свою квартиру, где принимают клиентов его жена и дочь, чтобы эти насильники не удрали, не расплатившись по счёту. А что делать прикажете? Всем бесплатную любовь подавай… По совету, который ему дал комиссар полиции 37 квартала, князь Узбеков зарегистрировал бордели филиалами своего предусмотрительно учреждённого модного дома. Это была обычная практика французской столицы, сохранившаяся до наших дней.

Война пришла незаметно для посетителей парижских салонов и борделей. Бравых французских вояк сменили более скупые и привередливые немецкие офицеры. Про капитуляцию республики князь узнал случайно, подобрав и прочитав оброненную кем-то в его таксомоторе газету. Это был для князя последний день работы в таксомоторном парке. В оккупированном Париже стало больше порядка и меньше стыдливости. Оккупанты мирно уживались с жителями города, не беспокоя их даже комендантским часом. Парижанки отчаянно флиртовали с немецкими офицерами и солдатами; текла Сена в своих берегах, собирая на своей глади блики их радостных улыбок, работали, как всегда кафе, рестораны, театры и бордели, не пустовали кинозалы. Иногда на стенах мальчишки писали всякие гадости в адрес немцев, что вызывало у оккупантов лишь снисходительные улыбки. Сопротивление? Не, не слышали…

Узбековы работали уже как признанные мастера своего дела. Они к тому времени обзавелись двумя высококлассными борделями в более приличном квартале, уютным кафе и небольшим, но очень прибыльным магазином модной одежды. Доходы их росли. Про очередную войну, войну уже с Россией они узнали от клиентов. Князь срочно по сходной цене купил на блошином рынке икону всех святых и лампадку. После работы он включал радиоприёмник и слушал новости. Всё шло на лад: немцы вот-вот должны были взять Москву, потери Красной армии были колоссальными, и князь уже обдумывал свое возвращение на родину. Он истово молился на икону, желая окончательной победы немцам над проклятыми большевиками. Лондонское радио семья игнорировала, предпочитая слушать передачи из Берлина.

Князь смутно стал подозревать, что как-то всё идёт не так, как хотелось бы после зимнего контрнаступления Красной армии. Но берлинское радио объяснило эту передышку в натиске на восток достаточно убедительно и правдиво необходимостью выравнивания линии фронта. Тем более что весна и лето 1942 года принесли столько радостей и надежд, что князь окончательно уверовал в скорое возвращение на русскую землю законов и порядков просвещённого мира. Шампанского не щадили: оно брызгами расплёскивалось по стенам борделя в такт весёлой музыке, доносившейся из новенькой американской радиолы.