Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 65 страниц)

А город утопал в бесчисленных деревьях и источал волшебный, только на Руси возможный аромат цветущих лип… (Может, и в иных странах бывает липа, но там ей так пахнуть не суждено). Всякий раз, когда Петрович (эх, как это было приятно и вроде так недавно) читал на ночь сказку своему внуку Лёшке, то на его вопрос: «А что такое «здесь русский дух, здесь Русью пахнет?»» – как на исповеди отвечал: «Доживём до весны, ближе к началу лета, когда липы зацветут, тогда и поймешь сам!».

Проехавшая мимо машина загадочной, не известной Петровичу марки заставила всех посторониться. Мужики неприязненно посмотрели вслед новым хозяевам жизни. Петровича вдруг осенило: «Да это ж Колька Матвеев! Что отец его был всю жизнь выжигой, что сынуля… Чёрт этот. Яблоко от яблони, как говорится, недалеко падает. Точно его харя была в машине!». Ему не пришлось долго объяснять собеседникам, кто такие Матвеевы. Их и так все ненавидели с незапамятных времён. Кажется, с царских. Что же касается читателей, то многие из вас знают таких умеющих жить людей, что всё умение заключается в том, что они готовы всегда и везде пойти на что угодно ради выгоды. Такие, по мнению бабы Мани, и с богом, и с чёртом договорятся, а надо будет, так и обоих продадут, если такая оказия случиться, да ещё их же самих в продажности обвинят.

И автор, не подумайте, что сплетник какой деревенский, совсем нет. Я бы и сотой доли не сумел рассказать того, что знаю о Епишеве и его обитателях, да и не хотел бы сиднем сидеть со стариками и старухами на завалинке и судачить обо всём, что кстати и некстати. Просто если начал притчу про Петровича, так надо, чтобы обстоятельно, как говорится, всё было и понятно. А Колька – он не зря не только в жизни, но и в моём рассказе проехался на этой самой машине. Он был человеком… Странно. Даже Петрович, всю жизнь воевавший с епишевской ребятней, и тот иногда удивлялся практичности и увёртливости Кольки Матвеева. Потом, когда Колька Матвеев отслужил в армии и здоровенным бугаем вернулся домой, Петрович обнаружил в себе непонятную в таких случаях холодность к нему и полное безразличие к самому факту. Хотя других мальчишек он и провожал со всем селом, и по соседской привычке встречал бывших супостатов из армии.

Супостаты как-то быстро женились, обзаводились детишками и садами, строили себе новые дома. А здесь, в этом вопросе, Петрович был незаменимым знатоком – черенки тех самых плодовых деревьев, с которых он ссаживал супостатов-воришек, надо было со знанием дела пересадить во дворы прежних сорванцов. Вот так Петрович приобретал союзников среди бывших супостатов. Но у бывших супостатов появлялись новые банды фруктовых разбойников. И что? Объедались зелёными, совсем-совсем зелёными фруктами назло медицыне! (Именно так – медицыне.) А дальше даже скорую помощь неоднократно вызывать приходилось. В таких случаях Петрович с бабой Маней даже свои рецепты потерпевшим раскрывали. Лечили с согласия родителей. Но обиды Петровича и даже его слёзы по поводу обломанных веток приводили в бешенство родителей-супостатов в отношении к своим чадам-супостатам. В ход шли подручные средства: руки, валенки, пощёчины, подзатыльники и угрозы вселенского масштаба.

А вот с Колькой Матвеевым было всё не так. Не женился он, хотя девку им порченую привёз из армии. Потом куда-то увёз её и где-то в большом каком-то городе оставил с ребёнком. Из-за чего между ним и всем селом разорвались все человеческие отношения. Колька, впрочем, не сильно мучился по этому поводу.

Колька хоть и пристроился где-то на районом рынке непонятно кем, но жил постоянно, где очень скоро нашёл уют и урон своей репутации (если таковая у него и была), у трижды разведёнки, известной не только в Епишеве, но и во всей области, – Светки Мизулиной. (Та ещё… прости господи).

Мимо Петровича прошла странная для русской провинции парочка: жутко смуглый в возрасте мужчина с иссиня-чёрными волосами и пухлая девушка с копной светло-русых волос. Синяя юбчонка на ней изображалась как элемент одежды. При ходьбе из-под неё выглядывали белыми краешками трусики.

– Тьфу, ты… – сплюнул Петрович. – Ну что за одежда? Шла бы сразу голой…

– Отстаёшь от жизни, Петрович, – улыбнулся один из собеседников. – Ты хоть телевизор-то смотришь?

– А на кой чёрт он мне? – пожал плечами Петрович. В комнате стоит, да шуму от него, и сплошная брехня, политика да жуть всякая…

– Вот видишь… – улыбнулись собеседники. – Завтра, может, война случится, а ты будешь всё в своём саду ковыряться…

– А кто это? Иностранец? – обернулся в сторону уходящей парочки Петрович.

– Да нет, это гроза русских девок – вечный пациент венеролога. То ли цыган, то ли азиат – кто их разберёт, чёрных? Мыться им – скучно и неэкономно. А то ещё девки русские их разлюбят и не дадут… – скривился собеседник.

– Ну, зря ты на людей… – махнул рукой Петрович.

– Ну почему же зря? – слегка обиделся собеседник. – Я напротив бани живу, сейчас на пенсии – времени много. Дома – скучно, но вот именно этого кадра ни разу в бане не видел. Может, брезгует нашей баней?

– А может, он в ванной моется? – буркнул Петрович, пытаясь сменить тему.

– Да ты чё? – вступил в разговор молчавший до этого другой собеседник. – Я же эту Дашку с детства знаю, какая ванная? У неё дом с удобствами во дворе…

На другой стороне улицы, шатаясь, появились местные бродяги. Петрович при виде их вспомнил, что собрал для таких бродяг узелок ношеной, но крепкой ещё одежды. И обувь, пусть тоже поношенную, но приличную, не рваную. Он забрался под грузовик, где в пространстве между бензобаком и коленвалом был втиснут небольшой, туго свёрнутый пакет. Потом он знаками, чтобы не привлекать к себе внимание, подозвал горемык. Эти люди, опустившиеся на дно и пытающиеся каким-то невообразимым ухарством скрыть растерянность и невольную покорность сложившимся обстоятельствам, без слов и лишних жестов забрали пакет. Петровича они знали. И сам Петрович знал многих из них. Были они когда-то обычными нормальными людьми. Таких Петрович хоть и не уважал по-прежнему, но как-то по-человечески их жалел. Просил неведомо кого об облегчении участи этих горемык. Он был лишён в силу своего жизненного опыта того осуждающего взгляда, что так свойственен людям недалёким и жестоким.

На рынке Степан с Петровичем, обойдя уже все почти прилавки в поисках чего необходимого для дома и кухни, стали свидетелями обычной ныне сцены: общий их знакомый Колька Матвеев на полусогнутых ногах, как-то сразу потеряв привычную спесь, подбежал к какой-то сверкающей краской дивной машине и подобострастно стал слушать чей-то ленивый гортанный голос, доносившийся изнутри машины. Петрович с любопытством вглядывался в происходящее, пока Степан, не дёрнув его за рукав, не отвёл в сторону ближайшего прилавка.

– Хозяева это его и пялиться нечего – ну их, чернозадых! – не глядя в сторону машины, объяснил Степан. – От своих бандюганов продыху нет, так ещё эти братцы-народцы… Пошли, всё уже вроде купили, а то тебе ещё ехать. А может, ко мне? У меня не как у брата… Семья, а не варьете! – добавил скороговоркой Степан. И решительно взяв под локоть старика, потащил его к выходу.

– Только мне ни-ни, я за рулём! – согласился Петрович, оглянувшись ещё раз на занятную сценку.

Домой Петрович приехал поздно и, в очередной раз помянув крепким словцом дорожников, впритык с углом участка, расширившим дорогу, свернул резко, но аккуратно и тютелька в тютельку пристроил машину у своего забора. Выйдя из машины, он удовлетворенно крякнул, довольный самим собой, оглядел её и дорогу и, убедившись, что никому не мешает, достал свёртки из кабины и, захлопнув дверцу, направился к дому. В кухне Петрович сложил всё на стол, поколебавшись немного, достал из кармана бутылку.

– Всё растратил, ты вроде как и за халтуру получить должон был? – поинтересовалась вошедшая супруга.

Петрович кивнул и выложил деньги на скатерть.

– Давай поужинать…

И пока баба Маня хлопотала, Петрович рассказал все новости за день. Баба Маня почти не слушала и отвечала, если нужно было, невпопад. Петрович, привыкший и к этому, в который раз неодобрительно разглядывал развешанные повсюду иконки и высушенные венички каких-то растений. Их он беззлобно называл сорняками. Особенно он не любил бессмертники и колючки перекати-поле от сглаза. Впрочем, он давно уже примирился с внезапно появившейся причудой жены, справедливо полагая, что не ему судить об этом. Его подковыристая терпимость не раздражала бабу Маню. Забавляли ещё Петровича запрятанные грамоты, значки и медали и его, и её за икону Божьей Матери. На окладе этой же иконы она умудрилась святотатственно, но очень простодушно прикрепить большую фотографию времён далёкой теперь молодости. На ней молодые ещё супруги Петрович и баба Маня смотрели, точнее, вглядывались из толщи времён на всё происходящее с ними и на самих себя, стареющих год от года. Фотография уголком своим почти закрывала и без того трудно различимые руки Богородицы, не заслоняя, правда, лицо младенца Иисуса.

Потому, молясь, баба Маня молилась как бы на себя с супругом. Но это её ничуть не смущало – в такие минуты она общалась, как она в это верила, только с Богородицей, которая хорошо понимает старых русских женщин и не обидится на какую-нибудь оплошность или что заветное в человеческой памяти и не стирающуюся в них до самой смерти. Уж ей ли не ведать и не понять те беды и страдания, которые обычно сразу после молодости обрушиваются даже на благополучно живущих русских женщин.

– Петрович, – негромко вдруг оборвала раздумья мужа баба Маня, – вчера получка была в мастерских. Народу в пруду побывало и не сосчитать. Сходил бы за должком – леснику ведь за дрова надо, да и брёвна не помешали бы. Вон сарай грозишься лет десять как перебрать – сгнил ведь совсем… А то уголь он и есть уголь – печка от него растрескивается и разваливается. Там вот до твоего приезда кто-то полоскался. Кажись, Попов старший был. Он же одну только песню и знает – «По диким степям Забайкалья…».

Петрович отмахнулся от неё, и баба Маня без слов поняла: должка и на дрова, и на брёвна вряд ли хватит. Что нужно подождать немного, а там что-нибудь придумается. Да и весна на дворе, а не осень, чтобы так суетиться. Автор ничего не выдумывает за Петровича – так они на самом деле общались всегда между собой. И по жестам, и даже просто не видя друг друга, угадывали мысли, настроение и пожелания другого и так же могли их без лишних слов сообщать по мере надобности другому. Вы знаете, чем похожа любовь на дружбу, а чем отличаются? Любовь и дружба – это, прежде всего, бескорыстие! Это их и объединяет. А всё остальное может только разъединять…

Только Петрович опрокинул вторую стопку, как за окном послышался грохот удара. Так кувалда бьёт по пустому железному коробу. Баба Маня выглянула в окно и оторопела:

– Петрович, в нашу машину…

Петрович вышел из дома босиком, потом он вернулся к крыльцу и, кряхтя от натуги, натянул на ноги резиновые галоши. Баба Маня всё это время стояла как вкопанная, перебирая руками занавеску и пытаясь что-то разглядеть в пыли, оседавшей после такого столкновения с их машиной. В стоящем человеке у легковушки Петрович узнал Кольку Матвеева, чуть поодаль от него в шатающейся фигуре была угадана и Колькина подруга – Светка Мизулина. Колька, быстрее других пришедший в себя, подошёл к Петровичу и неожиданным резким ударом свалил его с ног.

– Правильно, поддай ему ещё, поддай! – посоветовала откуда-то из темноты Светка. Колька уже ногами шустро замолотил по старику, не забывая при этом сообщать в подробностях, что будет дальше. Выбежала баба Маня и с невероятной силой для своего возраста отвесила такую оплеуху, что Колька, потеряв равновесие, отлетел прямо в пышную грудь своей женщины и бычьей тяжестью своего веса снёс её на проезжую часть улицы.

– Так вы ещё драться? – ошалело с вмиг покрасневшей щекой и толстой шеей удивился Колька. – Убью!

Баба Маня хладнокровно откуда-то из-за изгороди выхватила вилы. Петрович уже стоял на ногах и, приняв вилы, с немой яростью, с тем правом, что даёт русскому человеку последняя обида в жизни, переполнившая великую чашу терпения, выданного каждому из нас с рождения, пошёл напролом на парочку. Колька, ошалев от ужаса, прикрылся своей женщиной. Из-под его ног предательски зажурчал ручеек.

Неизвестно, чем бы закончилось дело, но пролетавшая по трассе машина с мигалками на крыше вдруг резко затормозила и дала обратный ход.

– Ну-ну, дед! – предостерегающе произнёс, выходя из патрульной машины, гаишник. – Так, ну что же, разбираться так разбираться! Вилы-то брось… – добавил он и узнаваемым каждым водителем жестом потребовал документы у Кольки и Петровича.

– Документы, документы на машину… – уже нетерпеливо вслух повторил инспектор.

Баба Маня поспешила в дом, и пока второй гаишник демонстративно доставал рулетку и какие-то приспособления из своей машины, принесла свёрток, всегда хранившийся в комоде. Тут только Петрович сообразил, что он опять ездил без документов, но было не до запоздалого удивления. Старший патруля отвел Кольку в сторону и о чём-то стал расспрашивать. Петрович потянулся было за ними, но напарник, сутуловатый и худощавый инспектор, приняв из рук бабы Мани свёрток, знаком подозвал его к себе. А там, куда порывался Петрович, шёл, по его выражению, охмурёж гаишника. Не осталась в стороне и Светка, чей хрипловатый прокуренный голос без всякой логики обвинял стариков на всю улицу во всех смертных грехах, подстерегающих путающихся под ногами порядочных людей.

О чём же именно беседовали Колька и гаишник, Петрович так и не смог угадать. Гаишник сосредоточенно кивал изредка головой и оглядывался на Петровича. Выражение его лица становилось всё более государственным – вопрошающе-угрожающим. У Петровича стало ныть всё побитое тело, и где-то в глубине его появился незнакомый прерывистый холодок.

Баба Маня своим платком обтёрла его лицо от крови и пыли и напряжённо всматривалась в его глаза. Петрович рукой отодвигал её за плечо, пытаясь разобраться в том, что происходило, и понять, почему его-то никто не хочет выслушать. Наконец троица умолкла и, что-то решив, направилась к нему. Напарник вопросительно взглянул на подходивших участников происшествия и, всё ещё держа документы Петровича в руках, из поставленной у своих ног сумки достал трубочку. Действия гаишников были слаженными и добра нарушителям не сулящими. По каким-то только им понятным знакам и взглядам, еле уловимым намекам инспектора, уже не разделяя обязанностей, приступили к составлению протокола. Оба, как хорошие актёры, изобразили удивление, по очереди посмотрев при свете фар на трубочку. Светка, одобрительно взглянув на старшего, деловито-возбуждённо вновь разорвала восстановившуюся тишину:

– Да пьян же он, скотина! А я что говорила? И будет врать, что за рулём не был!

Петрович начал объяснять, что он только что принял стопку, но за рулём же не был и вообще, почему только его проверяют на алкоголь? Поведение Светки и Кольки тоже ещё проверить надо… на трубочке. Однако его никто не слушал, кроме супруги. Старшой уже деловито что-то писал и досадливо отмахивался от всех. Поднялся снова обычный в таких случаях шум, в котором каждый, не слушая никого и хватаясь за детали одежды своих собеседников, доказывает свою правоту. Гаишники вместе с участниками спора стали совершать ритуальный танец, целью которого было желание, двигаясь по кругу, найти неизвестное спокойное место для себя и для предложенной ими видимости законности.

Петрович ещё какое-то время участвовал в этом, но потом понял, что не в силах изменить происходящее в свою пользу. Было слишком очевидно враньё Светки и Кольки и то преувеличенное внимание, которое уделялось им со стороны озабоченных поисками справедливости гаишников. Баба Маня с изумлением человека, никогда не сталкивавшегося с людьми при исполнении ими своих официальных обязанностей, не выдержала и назвала происходящее комедией, чем усугубила раздражение, перешедшее в непогрешимое великодушие гаишников. Петрович как во сне подписал какие-то бумажки вместе с Колькой и как-то незаметно под наблюдением сердобольных соседей, собравшихся на шум, всё и закончилось.

Ночь прошла не то чтобы в тревоге, но в каком-то судорожном, неоднократном переживании случившегося. Утром Епишево (провинция – она и на полюсе провинция) во всех подробностях было осведомлено о событии: кто жалел, а кто и не очень, но равнодушных не было. В дом к Петровичу под разными предлогами заглядывали знакомые и как бы невзначай выведывали подробности, пытаясь отделить чужие выдумки, чтобы освободить место для своих предположений и фантазий. Им это обыкновенно удавалось, а Петровичу уже порядком осточертело в незнаемо какой раз и для чего рассказывать одно и то же.

Ожидание, ожидание чего-то неизбежного и не сулящего ничего доброго пропитало воздух и само движение вокруг дома Петровича. Петрович как-то через силу, чего раньше никогда не бывало с ним, поработал немного в саду и еле дождался прихода жены. Она сама решила сходить домой к механику, в чьём подчинении находился Петрович со своей машиной, и попросить совета, как это делается по-житейски, совета и помощи. Нет, она не то чтобы верховодила в таких делах, просто посмотрев на мужа, вздохнула да и пошла. Петрович не возмутился, так как он и сам ощущал в себе не только растерянность, но и странные приступы слабости: перед глазами иногда всё плыло, сердце сжималось и внезапно освобождалось от боли высокой звенящей нотой. Втихомолку он уже несколько раз глотал таблетки, подсунутые ему догадливой супругой.

Баба Маня тихо вошла, растерянно пожала плечами и присела у входа на стул.

– Вроде как помогут чем смогут, но с гаишниками связываться… – махнула она ладонью в сторону двери и добавила: – Светку видела, сейчас Колька придёт. Вся такая намазанная, чистая стерва!..

Чай из высушенных трав и плодов шиповника пили молча, бережно ухаживая друг за другом. Словно угадав, что все помыслы хозяев только о нём, в дверях властно без стука возник Колька. Долгого разговора не было. Петрович не глядел даже в сторону гостя, и разговаривала его жена. Колька сообщил, что за машину он ещё не выплатил все деньги и потому лишь его неслыханная доброта да чувство почти родственное к односельчанам, которыми к его сожалению являются и баба Маня, и Петрович, не позволяет ему давить на полную катушку.

Старики дали ему понять, что его раздумья вслух им не очень-то по нраву, и не лучше ли поближе к делу и с глаз долой. Вот тут-то и возникла заминка, так как и Петрович, и тем более его супруга туго, по мнению Кольки, соображают, и что такое баксы (хозяева долго вслух, путая всё на свете, пытались отгадать, что это такое), и какие цены на запчасти к иномаркам… Можно, конечно, было бы заставить их взять машину себе, а ему отдать денег на новую, но он не живодёр! Потому и цифра в тысячу этих самых треклятых баксов не кажется ему огромной, ведь машина нужна ему для работы, позарез причём нужна. Старики пообещали и выпроводили безо всякого якова ненавистного гостя.

Потом сидели старики и решили только, что придётся хоть так, хоть этак, но побеспокоить сына, живущего в городе. Всё равно ведь сообщать надо, хотя откуда он-то сможет достать такие деньги, но баксы-то всяко он знает, и обмануть его трудно будет этим выжигам. А надо будет, жаль, конечно, но деваться некуда, можно будет дом продать, а там… Сын всё-таки неплохой, слава тебе, господи! Приютит, привыкать только тяжело будет. Да зарплата какая у инженера, но, может, на что и пенсии их сгодятся, в тягость не будут. На том по-стариковски и порешили.

Баба Маня пошла позвонить и разведать что на почту, а Петрович следом направился завести машину, да отогнать её в гараж. Он хотел было подвезти жену, но ему надо было в другую сторону, да и сама баба Маня и близко подходить к машине не захотела. Петрович еле доехал, всё плыло, да и руки дрожали от пережитого волнения. В гаражах почти никого не было. Петрович перекинулся несколькими словами со старым знакомым сторожем, одноруким ровесником, чуть ли не по прихоти своего начальника цеха потерявшим руку, но не потерявшего оптимизма русского весельчака, чем и был интересен окружающим. Однако даже он не нашёл ничего весёлого в ночном происшествии. И Петрович, сдав ему ключи от своего бокса, пошёл по пыльной дороге непривычно сгорбленный и подавленный.

Разные мысли, приходившие ему в голову, в конечном итоге выворачивались наизнанку и оказывались сопричастными, смешавшимися с ночным событием. И никак не удавалось отвлечься и забыть хоть на минуту, и никак не удавалось понять логику гаишников, так лихо повернувших всё дело в пользу этого мерзавца. Но по наитию русского человека он понимал, что с властью спорить на Руси бесполезно – её или просто сменяют силой, либо в бессилии напяливают на свою жизнь как дармовой саван и влачат под ним странные мощи несбывшихся надежд и мечтаний.

Дома он снова сел у окна, выходящего в сад, и, нацепив очки на нос, стал коротать время в ожидании жены разглядыванием жизни в саду. Ждать пришлось долго, но Петрович на этот раз не возмущался и не ворчал по поводу этого возмутительного обстоятельства, что обычно делал раньше. Ну, встретила кого-нибудь… Подумаешь, делов-то… Хотя его всегда искренне возмущала привычка женщин и их способность при встрече с кем из знакомых болтать о чём угодно и по нескольку раз об одном и том же, не заботясь о свежести темы разговора.

Баба Маня с расстроенным видом прошла на кухню и, погромыхав кастрюлями, сообщила, что вчерашний борщ уже прокис и надо что-то быстро приготовить. И вообще придётся ему потерпеть. Петрович сам пришёл в кухню и стал помогать ей, что он так редко делал не только в эти весенние дни.

Как обычно, негромко, так, что Петровичу иногда приходилось напрягать слух, баба Маня рассказала о телефонном разговоре, примешивая к нему мнения повстречавшихся с нею знакомых людей об этой беде. Сын, как они и предполагали, поможет, и оставалось только ждать внука Лёшку с деньгами, а потом они как-нибудь помогут выплатить долг, главное, что продавать дом ни к чему. Да, оставалось самое тяжкое и ненавистное в таких случаях – ждать.

Однако ждать пришлось недолго. Чувствуя себя виноватыми, старики не решались лишний раз звонить в город и беспокоить сына, хотя было невыносимо заходить за покупками в магазин и встречаться там со Светкой. Вначале они вообще не хотели туда заходить, собираясь прожить до приезда Лёшки и без хлеба – потребности у супругов были скромные, и вполне можно было обойтись без этих громогласных упрёков и напоминании о деньгах и сроках. Но потом, как-то посидев и обдумав всё, старики всё же решили ходить – стыдно на старости лет прятаться, да и незачем.

Ждать, однако, пришлось недолго, хоть время и растянулось во всю звенящую муку ожидания. Всего-то прошли ночь, день и ночь после разговора с сыном. Наступило однажды утро, и старики, хоть и вглядывались попеременно на дорогу, ведущую от автобусной остановки к их дому, но как-то проглядели высокую ладную фигуру своего внука, возникшую внезапно перед калиткой.

Первой с вечной радостью и любовью к внуку, свойственной всем бабушкам на свете, навстречу ему выбежала баба Маня. Петрович серьёзно, как подобает дедам, степенно поздоровался, оглядывая и любуясь внуком с еле скрываемым чувством гордости. Лёшка, как обычно, смущённо обняв ещё раз бабушку, стал расспрашивать подробности случившегося. По вопросам, которые он задавал, стало ясно, что он не знает всего и хотел бы разобраться.

Петрович взглянул на жену, и этого стало вполне достаточно, чтобы старики приняли решение не вмешивать внука в это событие. Поэтому разговор был очень странным: Лёшка расспрашивал, а старики уклончиво, со ссылкой на то, что его отец всё знает и что не всё ещё им самим ясно, безмятежно переводили разговор на самого внука, расспрашивая о его жизни, о планах, о работе. Лёша понял, что старики почему-то не хотят его помощи, но пообещал вместе с отцом приехать ещё раз через пару дней. Он явно чувствовал себя по-особенному неловко. Причину первой поняла баба Маня – только ей известными способами она дала знать мужу о девушке, прогуливавшейся по улице: она явно была нездешней…

Лёша передал им свёрток с деньгами, рассудительно объяснив, что это и есть тысяча баксов, что беспокоиться деду с бабушкой нечего, он с родителями сумеет отдать этот долг. Главное, чтобы все были живы и здоровы. Петрович понимающе отнёсся к словам внука о том, что он немного торопится и что пока нечего говорить отцу про то, что он не остался хотя бы на день здесь, не надо. Он сам потом всё объяснит. Тут баба Маня с невинным видом заинтересовалась красавицей, в который раз проходившей мимо их дома. Лёша, внимательно посмотрев на своих стариков, рассмеялся:

– Ну, ничего от вас не скроешь! Понимаете, ну, дело такое, к её родителям надо, потом всё расскажу на обратном пути. Надоела свобода, вот и решили мы с нею…

– Да ладно-ладно, ваше дело, только надо бы и о семье её узнать! – встревожено проговорила баба Маня. Петрович недовольно покачал головой, как бы говоря ей: «Оставь ты его ради бога в покое, не видишь, что ли, ему сейчас не до нас…».

За окном, несмотря на столь раннее время, кто-то, радостно взвизгнув, шумно плюхнулся в пруд. Лёша задержался на минуту, улыбнувшись, кивнул головой в сторону пруда:

– Традиция… Не изжили… Только чего это с утра пораньше?

Петрович махнул рукой:

– Э-э, получку никак до дому неделю донести не могут, но, кажется, уже выдохлись, реже полоскаться стали.

Всего этого времени хватило, чтобы баба Маня, засуетившись по комнате, незаметно, как ей казалось, подошла к внуку и, сунув ему что-то в карман, зашептала о чём-то ему на ухо.

– Э-э, вы о чём это там секретничаете? – шутливо возмутился Петрович. Баба Маня, не посмотрев на него, отмахнулась. Лёша, улыбаясь, попрощался с дедом и вместе с бабушкой вышел на улицу. Вернувшись, баба Маня присела возле мужа и мечтательно улыбнулась.

– Дед, а дед! Ты Сизикиных из Ивантеевки знаешь? Ну, у них ещё Пашка, что на автобусе работал, ну, который утонул-то года три назад? – спросила она, взглянув при этом почему-то на икону с семейной фотографией.

– Знаю вроде… – отозвался Петрович. – Они же сродственники какие-то Ивановым.

– Путаешь ты всё, – возмутилась баба Маня, – это другие Сизикины, однофамильцы. Да знаешь ты их…

Начался обычный в таких случаях неспешный стариковский разговор, в котором без тщательного разбирательства всех родственных и семейных связей нескольких деревень, а то и областей, нескольких поколений просто ничего не понять. Разговор этот хорош тем, что по этой, извлекаемой из памяти стариков, летописи можно судить о том, как на самом деле выглядит пресловутая память поколений. И что именно женщины с их дотошностью являются главными хранительницами бесчисленных, крайне запутанных сведений, столь необходимых для проявления в людях чувства вины и чувства принадлежности к своему народу. Хотя и баба Маня порой задумывалась и возвращалась к вящему удовольствию Петровича к исходной точке в своих воспоминаниях и начинала исправлять неправильно вдруг появившуюся чью-то линию родства.

Из этого привычного, но такого редкого состояния душевного равновесия и неосмысленного ими житейского счастья общения их вывел гул грузовика, сворачивающего с большой дороги на их улицу. Старики заторопились, засуетились, баба Маня с трудом вспомнила, куда подевала свой платок, а Петрович, критически осмотрев свой пиджак, принялся очищать его от пыли и ворсинок. Уже выйдя из дома, Петрович вспомнил:

– Погоди-ка, подруга, а чё это ты в карман Лёшке засунула?

– Что-что! Деньги, конечно. С девушкой всё-таки едет, не оборванец какой! А девчушка-то какая! Вот не думала, что у Сизикиных такой цветочек вырастет! А на Лёшку-то как смотрит! Да, дед, правнук не за горами! Кажется, к Новому году поспеет!

– Да хватит тебе наговаривать! Лёшка – парень ответственный, серьёзный, не прохиндей какой! – отозвался Петрович.

– Молодые ещё, какая уж там серьёзность, себя вспомни, чего только не обещал, как только не уговаривал меня, только чтоб… сподобиться! – восстановила справедливость баба Маня. Петрович, несмотря на давность этого укора, засмущался так, как будто это было совсем недавно.

В магазине кроме Светки был ещё участковый Сашка, не просто хороший знакомый, а, кажется, ещё и друг детства сына Петровича. Петрович, встречаясь с ним, всегда вспоминал два случая: как он его и заодно своего сына выпорол однажды за бандитский налет на кладовую, где хранились банки с вареньем, и как долго он однажды разнимал дерущихся друзей, которые не поделили соседскую девчонку, ставшую в итоге невесткой Петровича.

– Ну, долго ещё ждать? – развязно поинтересовалась у вошедших стариков Светка. Баба Маня молча положила на прилавок свёрток. Светка брезгливо взяла и, развернув, принялась пересчитывать.

– Да сосчитанные, Лёшка не обманет, – возмутился Петрович, поворачиваясь к выходу.

– А ну, подожди-ка, – внезапно вмешался в происходящее Сашка, – давай сюда деньги!

– Ты чего? Не много ли на себя берёшь? – недоумённо спросила у него Светка.

– В самый раз, – ответил Сашка, отбирая деньги. – А ты, Петрович, так никогда деньги не бросай, особенно таким вот… – кивнул он в сторону Светки. – Потом же ничего не докажешь, сколько давал и почему не хватает.

– Что-о?! Что ты тут из себя гнёшь? – взорвалась Светка. – Очумел, или погоны задницу жмут?

– Деньги я, Петрович, принимаю под расписку, – не отвечая ей и написав что-то на листке, вырванном из блокнота, внушительно объяснял Сашка. – Показания соседей, свидетелей, как этот мерзавец (кивок в сторону Светки) хорохорился, у меня уже есть. А сейчас ты или баба Маня – ко мне, и заявление, пожалуйста, а завтра в район и в поликлинику, и в суд со мной вместе, понятно? Там и с гаишниками разберёмся, больно чудно они всё состряпали!

– Ну-ну, полегче, у нас и акт, и всё такое, а после драки кулаками не машут! – отозвалась растерянно Светка.

– Машут, да ещё как машут, законы уважать надо! А их применяют как раз после, а не до драки! Года три я Кольке обещаю: кое-что и по его делишкам на рынке всплывёт, я позабочусь, долго терпел эту вонь бизнесменскую, пришло время. Надо только начать, а там посмотрим, как эта крутизна штаны пачкать будет! Да и ребятам из ГАИ не поздоровится! Так что сидеть пришла пора твоему Кольке – значит, сядет! Я в районе уже кое-что проверил и с твоим сыном поговорил, – уже обращаясь к Петровичу, расставил все точки над «и» Сашка.