Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 65 страниц)

Но соваться туда, откуда доносились эти запахи, они не осмеливались. Злобные взгляды женщин и детей в этих посёлках и сёлах отбили сразу же всякую охоту у союзников ходить по этим смертельно опасным для них улочкам и переулочкам. Жизнь города приобрела черты непонятной двусмысленности: днём – власть оккупантов, как стемнеет – все казармы и палаточные городки союзников превращались в отдельные гарнизоны с круговой обороной.

Потому патрули союзников и татарские конвои предпочитали другое, более приятное для себя развлечение – хватали и тащили за руки фланировавших в поисках приключений местных дам и барышень прямо с набережной в укромные, охраняемые места. А тех, которые жеманничали и не хотели отдаваться задарма оккупантам, загоняли в городскую кутузку. Уцелела она, уцелела родимая, эта самая кутузка, как это ни смешно. Стоит себе, такая всем властям надобная, в окружении бесчисленных развалин. Целехонькая, невредимая, развратная вся такая…

– …Гля-ка, Дунька, они за тобой идут! – воскликнул босоногий мальчишка, пробегая мимо девушки с длинной косой с деревянной шайкой выстиранного белья. Дунька скривила губы в презрительной улыбке и боковым зрением ещё раз убедилась, что удача на её стороне. Она завернула по воображаемой улице, обозначенной грудами битого кирпича и мусора, и увидела своих нескольких друзей и подруг, тенями тотчас скрывшимися в развалинах. Её догнали:

– Дэвишка, – обратился к ней сухопарый верзила в форме пехотинца Её Величества, – дэвишка хочьит виски?

– Чево?.. Самогон, что ли? Сам пей эту погань… И не хватай меня за руки! Не видишь, белье несу? Так, давай без рук.

– Дэвишка, ай лав ю… – бормотал возбужденный англичанин, грубо тиская податливое тело. Двое других переминались нога за ногу в двух шагах, но не вмешивались…

– Ладно, чёрт с тобой! Так, давай туда, там хоть трава есть… Не на камнях же… Этим скажи, чтобы ждали своей очереди здесь… Пусть вот тут посидят… И чтобы не подсматривали. Отвернитесь, кому сказано?

Она указала англичанину на его сослуживцев, приставила два пальца к своим глазам, а затем ими же указала сторону, куда они должны смотреть…

– Йес, йес, – забормотал и коротко объяснил остальным джентльменам, куда им следует обратить свои взоры. Поворчав, англичане уселись поудобней рядом с тазиком с бельем на каких-то обломках стены разрушенного дома и отвернулись в требуемую сторону. Верзила затащил девушку за полуобвалившуюся стену дома и повалил в кусты.

На Дуньке было очень запутанное в веревочках исподнее белье, с которым, зверея на глазах, пытался разобраться оккупант. Две тени, выбрав себе по жертве, скользнули по руинам. Удары двух огромных дубин слились в один глухой короткий стук. Третья дубина со всего размаху опустилась на голову уже бесштанного любителя виски. Тот в этот момент слегка приподнял голову, наконец-то нащупав нужное место между ног девушки.

– Ну, Дунька, ну и Дунька… – с восхищением произнесла одна из подруг, прижавшаяся к коротко стриженому парню, взвалившему на своё плечо так кстати пригодившуюся ему огромную дубину.

– Да ладно вам… Хорошо хоть успели, – улыбнулась Дунька, сваливая с себя бездыханное тело незадачливого повесы. – Тех тоже добейте, чтобы не очухались случайно, как вчерашние…

– А уже всё… Добили… – бесстрастно, услышав её пожелание, сказал один из двоих седоусых мужиков, появившихся из-за полуобвалившейся стены разбомблённого дома.

– Ну, что, Анфиса, – обратилась Дунька к подруге, – надо мужикам помочь затащить мертвяков куда подальше… А вон и ребята идут…

– Ребята, эй! – крикнула Анфиса и помахала им рукой.

Группа босоногих юношей остановилась и, оглядываясь по сторонам, пошла на зов. Вскоре мирные жители побеждённого города непонятно куда поволокли за ноги мёртвых победителей, оставшихся в одних кальсонах.

Более доступных, томных представительниц только нарождающейся богемы и интеллигенток англичане, как старшие по коалиции, не успевали тупо, по-солдатски соблазнять. Французы тут всё-таки были посноровистей – всех опережали! Всё это порождало дополнительные разногласия в стане союзников. А какие драки меж союзниками происходили на поэтических вечерах, где обнажённые барышни богемы читали стихи и музицировали в разных позах на этих оргиях во славу победителей… Разрушенное здание женской гимназии наспех привели в порядок, и гимназистки прилежно, согласно расписанию уроков, стали постигать премудрости европейской цивилизации. Союзники повзводно, поротно брали на себя обязанности учителей и наставников. За день на каждую учащуюся приходилось от восьми до пятнадцати учителей со спущенными штанами. Что только не писалось и не рисовалось мелом на чёрных классных досках этими учителями и ученицами. Да-а, после занятий школьная форма гимназисток в оккупированном Севастополе была далека от требований циркуляров «Об опрятности…» Министерства народного образования Российской империи. Но каждое утро без опозданий по расчищенной от обломков имкирпичей тропинке, испытывая неутолимую тягу к знаниям, направлялись к женской гимназии ученицы. Они были примером кротости и невинности, что так высоко (то есть бесплатно) ценилось у союзников. Их постные личики наглядно являли собой целомудрие благородного воспитания.

А вот с развалинами было куда гнусней с точки зрения народившейся на крымской земле европейской демократии. Там оккупантов только успевали разве что окликнуть. Исчезали… исчезали. Зато на барахолках у греков союзники всегда могли выкупить мундиры пропавших. В нормальном виде: отстиранными от крови и с заштопанными прорехами на них от ножевых ударов. Да и с климатом как-то у союзников не заладилось. Уже тогда европейские вояки хором проклинали жуткие крымские морозы, от которых у них даже летом зуб на зуб не попадал. Даже крымские татары перестали видеть в этих мародёрах и насильниках людей. Всё это окончательно расшатывало физическое здоровье и неустойчивую психику победителей.

Особый казус на очередном смотре союзных войск и вовсе ни в какие ворота не пролез. Британский генерал, благодаря особой подставочке, торжественно, как и полагается представителю великой, непобедимой нации, воссел на свою кобылу. Он обскакал поочередно батальоны своей армии и уже у строя последнего подразделения почувствовал себя не в своей тарелке. Генерал, боясь поверить своему предположению, не глядя под себя, рукой провел у себя меж ног… Седло – творение лучших ювелиров Англии – исчезло.

– Солдаты! – кричал генерал, выплюнув толстую сигару. – Мать вашу королеву, верните по-хорошему! А то я из вас таких леди наделаю!..

Он случайно коснулся рукой своей обвешанной орденами груди и… Гордость старого вояки окончательно испарилась сквозь дырку в его мундире – отсюда только что пропала ещё и звезда рыцаря-командора ордена Бани. Но лента от ордена осталась…

Солдаты из шеренги напротив были экипированы по-колониальному: некоторые стояли в носках, другие вместо ружей держали в руках стволы разных саженцев без ветвей, были и такие, кто в силу обстоятельств носил татарский малахай вместо положенной медвежьей шапки. Вопли генерала слегка проредили строй доблестной армии. Оставшиеся в строю сомкнули ряды, чтобы не падать поодиночке от жутких головных болей после столь длительного празднования победы над русскими. Не от их ли общего вдоха и выдоха генерал упал с лошади?

После очередной традиционной (о, как в Англии чтят традиции!) бурной потасовки в британском парламенте было принято историческое решение о выкупе седла на секретном международном аукционе в городе Одессе. Об этом собравшимся перед дверью Палаты общин журналистам сообщил спикер. Он выполз на четвереньках с подбитым глазом и торжественно произнёс:

– Джентльмены, Палата общин приняла-таки решение о выкупе Седла империи на аукционе в Одессе.

После чего он париком вытер пот и сопли с лица и заправил под парик свои пейсы. Журналисты хоть и прикрыли из вежливости и своей воспитанности глаза, но успели разглядеть за ним поле (а после и посмаковать в своих заметках) парламентского побоища: разбросанные бездыханные тела депутатов, переломанную мебель и двух помощников спикера, повисших на люстре…

На аукционе, что проходил в одесских катакомбах, было тесно и шумно. (Забежим немножко вперёд). Все ждали главный лот – Седло империи. Такого беспорядка никогда ещё не было на этом тайном торжище. Некоторые клиенты предлагали даже срочно вызвать для наведения порядка жандармов и казаков. Весьма важные господа в цилиндрах и котелках долго не могли успокоиться и ссорились по каждому пустяку. Наконец торги начались. Много чего втюхали любителям диковинок до появления седла. Но вот раздался общий вздох восхищения, от которого заколыхались дымные огоньки множества свечей. В большую пещеру, в которой ещё с библейских времён проходили аукционы, на специальной подставке, покрытой тёмно-красным бархатом, два человека внесли Седло империи.

К распорядителю быстрым шагом подошёл хорошо одетый человек в чёрной полумаске. Участники торгов напряглись. Человек что-то стал шептать на ухо распорядителю. Лицо распорядителя повторило гримасу кастрированного кота, которому предложили поймать хотя бы одну мышь во время мышиного карнавала в амбаре с зерном.

– Хаспада, – выслушав незнакомца, обратился к посетителям катакомб вечный распорядитель аукциона Изя Книперсон, – нам тут от имени Бхританской импехрии пхредлагают капитуляцию, тьфу ты, конфискацию. Седло, говохрят, вохрованное…

Поднялся шум и гам. Нет, с капитуляцией (или как там её ещё) дело всегда решаемое, но… так, чтобы… Ведь в таких случаях начальная цена лота взлетает до небес. Дураков ведь нет. Это ж сколько придётся переплатить? И кто на это рассчитывал? Где столько денег взять простым одесским портным и сапожникам? Ведь налицо чистая афера одесских музыкантов и врачей – этих кровопийцев – угнетателей простых одесситов. Ведь это же явный сговор между ними. Это же дискриминация во всём, даже в половом вопросе.

– Додик, – обратилась к мужу дама с пышными телесами, – делай, как учит Тора, или я буду учить тебя.

– Дохрогая Хрозочка, но ты ещё до своего хрождения мечтала о соболиной шубе как у импехратхрицы.

– Пхри нашем климате седло заменит шубу. Хотя… Шубу тебе никто не забывает-таки… Додик, ты только пхредставь себя. Ты – хрядом, я – на лошадке с таким-то седлом и…

– И в шубе?

– Да… – томно улыбнулась дама соседней парочке.

– Дохрроггая, – поперхнулся Додик, – такие вхремена… Мы только что сдали Севастополь. Скхромней надо жить в такой стхране…

Собравшиеся в катакомбах люди разделились на две общины по интересам. Одни требовали вернуть седло враждебной стране, хитро подмигивая друг другу. Другие требовали послать куда подальше любые претензии Англии к одесситам, подмигивая при этом чаще соперников и показывая им и друг другу кукиши. Пришлось, как полагается в таких случаях, обратиться за помощью к вере. Раввин появился как из-под земли в этом… подземелье. Он знаком подозвал выбранных им участников аукциона от каждой стороны и уединился с ними в соседней штольне. Вскоре они появились и вручили распорядителю письменное решение. Посетителя в полумаске отправили под присмотром нескольких дюжих охранников в штрафную штольню. Убедившись, что посторонних больше нет, Книперсон сообщил присутствующим решение. Оно было принято всеми с общим вздохом облегчения. Если избавиться от тумана за дальностью времени этого события, то было принято решение за недельный срок изготовить ещё два седла. Одно отправить в Лондон. Другое седло подарить губернатору в знак уважения к государственному трауру по случаю сдачи Крыма и Севастополя и годовщине смерти венценосца. Что делать с настоящим? Продолжить аукцион…

В Лондоне, приняв Седло империи, слегка скривились депутаты, потом задумались лорды, закрывшись в своей палате с дежурными санитарами. Ну, аж в самом Букингемском дворце, осмотрев седло, стали пристальней рассматривать свои украшения. И точно: даже на королевской короне времён коронации королевы Елизаветы I обнаружили штамп: «сделано в Одессе».

Андрей Михайлович и тут в накладе не остался: на вырученные деньги от продажи ордена Бани он купил себе и супруге роскошную парижскую обувь прямиком из Одессы и шёлковые чулки жене и дочери. А тут ещё осталось Седло империи… Да уже не одно. Козыреву пришло обычное для него решение в подобных случаях – оставить себе подлинное седло. Правда, его вначале терзали сомнения: гувернантка союзного коменданта Циля, графиня Дамасская, белокурая девушка с чёрными глазами и с безупречной фигурой, уверяла его, что добытое её знакомыми седло подлинное, но уж он-то, Андрей Михайлович, знал, с кем дело имеет.

– Графиня, вы уверены, что это седло подлинное? – разглядывая и ощупывая оба седла, спросил Козырев.

– О чём ви такое храссуждаете? – отозвалась графиня, пробуя на зуб очередную монету из кошелька Козырева.

– Если бы не ваше произношение, ну, эти ваши чудесно гроссирующие интонации, я бы принял вас за самозванку…

– А ви шо – пахрле ву фхранцез?

– Францез, францез… – был бы парле, был бы в Петербурге. Ну, да ладно, что уж там… Так говорите, что это то самое Седло империи? – поводил очами Андрей Михайлович.

– Век воли не шмонать! – капризно надула губки графиня.

– Другое дело. А это, второе седло от цыган? Они подозрительно так похожи меж собой… – пощёлкал в задумчивости пальцами Козырев, уставившись на седло, почему-то вызывающее у него сомнения. – Один в один. Как такое может быть?

– Так то цыгане мине, мине, бхрошенной на пхроизвол судьбы невехрным мужем, дали на дохрогу… Концы с концами свести. Ви же сами хразхрешили мне пхровести неделю в их табохре… – недовольно надула губки графиня.

– Запутанная история… – призадумался Козырев. – Сколько же на свете Сёдел империи?

– А ви думаете, шо мне так легко, как вам, хрусским? – заныла графиня, заметив сомнения Козырева.

– Хватит жалобиться. Значит так, вот второе как раз и оставите мне… на память. А с этим седлом я вам помогу добраться до Одессы, и с него мне двести, нет, триста фунтов стерлингов. Вашего папашу я оставлю, как турки говорят, в аманатах, в заложниках, чтоб вам было понятно… – принял решение Козырев.

– Чей папашья? – всплеснула руками от удивления графиня.

– Ну, ваш… – с хитрым выражением лица подмигнул Козырев графине и погрозил ей пальцем.

– Кто-и? – с изумленным видом привычно открестилась от всего ненужного ей графиня.

– Ну, ваш отец. Или я что-то плохо стал соображать? – удивлённо поднял брови Козырев, разведя руками.

– И ви подумали, шо этот поц, пхрошу пхростить, босяк – мой папа́? – возмутилась графиня. – Да как ви смеете? Это мой… слуга. – Циля даже заплакала от такого несправедливого к ней отношения.

– Но у вас были такие отношения… – виновато пробурчал Козырев.

– Ви читали мои хрекомендательные письма? И хде тама било сказано, шо я дочь босяка? – всхлипнула от обиды графиня.

– К рекомендациям претензий нет, – успокаивающе погладил её по плечу Козырев. – Хотя в дамасском языке я не очень силен, – он вздохнул и уже более суровым, деловым тоном продолжил: – Давайте ближе к делу. Вечером за вами зайдут. Скажут нужные слова: «За веру, царя и отечество!». Вы ответите: «Честь имею!».

– К чиму такие сложности? – пожала плечами графиня.

– Мадмуазель, времена такие. Вы же не против путешествия в Одессу? – улыбнулся Козырев. – Как я вам завидую… В залог я всё-таки оставлю этого… слугу. Не возражаете?

– Как вам будит угодно… – дёрнула плечами Циля.

Он без всякого стеснения похлопал графиню по крутым, упругим бёдрам и отправил её собирать вещи.

Притаившись за скалой, Козырев наблюдал, как садится на фелюгу его посланница, как грузят её пожитки и как при скудном свете масляных фонарей какой-то толстый турок в своей дурацкой феске поднимает её на руки и несёт куда-то в темноту. Козырев не зря волновался. В одном из саквояжей был неприметный пакет, содержимое которого не должно было ни при каких обстоятельствах быть предано огласке. Этот пакет должен был попасть к знакомому человеку Козырева в российскую столицу. Андрей Михайлович очень рассчитывал на это. И старость, как предполагал Козырев, ему будет обеспечена этим, таким нужным, счётом в Английском банке. Он погладил рукой поросшее зелёными водорослями и плесенью своё каменное укрытие и взглянул на море: последние лучи солнца, будто пересчитывая обманчиво безмятежные волны, вплетались в изумрудно-чёрную полосу горизонта. На душе у Козырева было утомительно тревожно.

* * *

– …Беня, ви-таки пхриняли хрешение пхродать эту чудэсную, но бесполезную в хозяйстве вещь? Есть заказ? – вертя в руках звезду ордена Бани, обратился старый дантист к своему коллеге, измученному жизненными обстоятельствами гинекологу.

– Да, очень, очень выгодный заказ. Дохрогуша, лэжите спокойно, – успокоил женщину с раздвинутыми ногами в кресле собеседник, – я вам так скажу, Соломон, шо это в том хозяйстве, – он кивнул в сторону промежности вспотевшей женщины, – эта вэщь ни к чему, а в нашей с вами жизни… А ви, Цилечка – умница! Пхронести спхрятанную в таком месте эту вэщь… такую остхрую… через вси кохрдоны военного вхремени!

– И нэ такое пхриходится дэлать хради семьи… Самое тхрудное било с тем похручиком… Я так боялась хразоблачения, он же с миня до ухтра не слазил… – ответила женщина, ни на минуту не упуская из виду орден. – Не техряйте мне мою долю…

– Не забудем, Цилечка. Бедный похручик! – перемигнулся Беня с Соломоном.

– Почему бедный? Он-таки бил в востохрге и считал, что я – девственница. Ви знаете, сколько било кхрови? И моей, и иво? Обещал жениться, даже в долг у миня взял тхри хрубля на обхручальные кольца…

– Я имею интехрес знать, Беня, а где наша Цилечка пхрятала седло, на котохром было столько камушков? – подняв брови, спросил дантист у гинеколога. Оба врача с профессиональным любопытством уставились между раздвинутых ног графини Дамасской.

Всего с полгода с небольшим после взятия Севастополя победители похозяйничали в городе. И с удивлением узнала вдруг Европа, что пора отдавать Крым обратно – ну так получилось… Идти войной на север, к Москве и Санкт-Петербургу? Идти наобум? В Палате лордов уже царила лёгкая паника: как и чем оплатить эту экскурсию? Россия побита, но не капитулировала. И оплачивать без реальной полной победы над ней продолжение кровавого банкета за свой счёт не собиралась. На Камчатке и вовсе прогулка союзников захлебнулась кровью. Идти прямиком на Кронштадт? Но уже после Севастополя это даже вояки признавали полным безумием. Да, это не война в колониях… А содержать полуостров было как-то не по-европейски накладно. Да и кормить многотысячную армию, столь стремительно превращавшуюся в крупнейшую в истории банду уголовников? Поставками провианта из Европы? Дороговато как-то… Согласие между союзниками кредитовать никто не захотел. Пришлось царю, скрипя зубами, забирать обратно Крым без единого выстрела возмездия по супостатам. Царь сопротивлялся. Видит Бог, сопротивлялся!

…Козыреву не повезло так, как повезло другим его сослуживцам. Вместо серьёзной награды за оборону Севастополя и за исполнение своих обязанностей при любых обстоятельствах, в число которых вошло и служение оккупантам, он получил всего-навсего орден Святого Станислава. Несколько его подчиненных (вы понимаете, подчиненных!) получили за это же ордена Святой Анны с мечами. Ну, как это прикажете понимать?!

Зато во всём остальном справедливость восторжествовала: ему была обещана выплата жалования за весь срок работы в оккупации (день за три) и назначение на должность помощника губернатора с повышением общего годового жалования. Он сумел добиться и компенсации за пользование его имуществом союзниками.

Вскоре, получив таким образом пусть хоть и частями, но большие денежные суммы за добросовестное служение Отечеству, он выкупил большой участок земли у Алушты и принялся там обустраивать себе усадьбу. Негритят по судебному иску Андрея Михайловича («какое доброе сердце!» – признали в Петербурге) зачислили в штат его семьи воспитанниками. Ему как опекуну над ними был назначен пенсион в половину его годового жалования. Люси с матерью вскоре родили ещё и мулатов… На что в кулуарах суда ему было прямо сказано:

– Батенька, совесть надо иметь! Ну, негритят куда ни шло, но мулатов вам зачем? Што вы с этим зоопарком делать собираетесь?

Доченьку свою Лизу, подтвердив её целомудрие стопками ассигнаций (в фунтах стерлингов, разумеется) Козырев сплавил своему подчинённому – Порфирию Никакакиевичу Бляшко. Жених был молод, хотя и плешив. Расторопен. Был у него один недостаток – никак наследство не мог получить после нечаянной смерти своего дяди, Аверкия Дормидонтовича Клисторко. А наследство немалое. Впрочем, с таким уважаемым тестем это вскоре решилось само собой. Порфирий был на седьмом небе от благонравной и неискушённой в вопросах даже чистой любви невесты. Это для неё была не просто какая-то там любовь, а поэзия без супружеских обязанностей. Но Порфирий как мужчина своего всё-таки добился через полгода воздержания и ухаживаний.

К тому времени благодаря тестю он стал начальником департамента отхожих мест. Негоже было зятю человека такого ранга, как Козырев Андрей Михайлович оставаться чиновником для поручений. А так как все достойные места были заняты не менее достойными людьми, то Козыреву пришлось приложить немало усилий, дабы убедить Санкт-Петербург не только в важности оного департамента для улучшения государственного устройства, но и выбить приличный бюджет под это дело. Так в подчинении у Порфирия оказался немаловажный департамент со штатом в тридцать чиновников и двумя заместителями. Молодые, получив наследство, тут же обзавелись двухэтажным особняком и съехали от родителей. Крым стремительно стал тонуть в нечистотах…

Однажды на пляже подросшие негритята удрали от своих нянек и, бултыхаясь в воде, увидели полузанесённые песком недалеко друг от друга скелеты. На их вопли собрались взрослые. Собрались и ужаснулись. Дамы попадали в необходимые в подобных случаях обмороки. Андрей Михайлович дождался пристава с полицейскими и принял участие в кратком расследовании.

Когда полицейские стали собирать в мешки найденные бренные останки, из костяшек руки одного из скелетов выпали деревянные чётки с буквами. Козырев, узнав их, невольно поднял брови, но тут же взял себя, что называется, в руки. Но это не удивило видавшего виды пристава:

– Что-то знакомое вам? – с флегматичным видом вытирая пот на лбу носовым платком, спросил он.

– Да нет… Боже упаси, просто жалко вот стало этих простолюдинов. Дешёвые чётки, дешёвая судьба… Sic transit gloria mundi[1]1
  лат. Так проходит слава мира.


[Закрыть].

– Что вы сказали? – обернулся к Козыреву пристав.

– Так проходит мирская слава… Ну, и с нею жизнь… – посмотрев в морскую спокойную даль, освещённую заходящим солнцем, ответил Андрей Михайлович Козырев – истинный патриот своего Отечества.