Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 65 страниц)

– Придумал? – вскинул голову Пётр.

– Придумал… Сбежал ночью из своего королевства. Долго мыкался по белу свету, пока не нашёл королевство, с которым не воевал и где его не знали, и нанялся… шутом к чужому королю.

– Вот те раз, – наморщил лоб Пётр, – а как же дети, трон?

– А за детей пусть отвечают их родители… – от лукавой улыбки Екатерины сходил с ума не один Пётр.

– Догадался, значит? – усмехнулся Пётр. – А трон? А-а-а, триста государств и вольных городов…

Екатерина обняла его за голову и притянула её к своим коленям.

* * *

А вот опера спаслась несокрушимой верой в свои идеалы. Когда где-нибудь в пыточной мастера заплечных дел никак не могли выбить показания из преступников, туда срочно стали отправлять заезжего итальянского тенора-кастрата (пидораса). И тогда происходило запротоколированное не раз чудо: после первой же арии негодяй, рыдая и плача, как юная монашка, пойманная на месте своего первого в жизни прелюбодеяния с поличным, каялся как на духу во всех своих земных преступлениях. То ли уж слишком изверги земли русской страдали и страдают от своей не защищенной ничем душевной чувствительности, то ли уж опера была для них страшнее любых пыток. (Кто его знает?)

Потом оперу от безвестности тюремных обязанностей спасла война 1812 года. Вначале на русской земле зазвучали арии голодающих бродячих французских баритонов и их несчастных союзников на всех языках Европы. А потом задрожали теноры и фальцеты, замерзающие на просторах Российской империи даже не от самих морозов, а от окоченевших вшей на телах неудавшихся завоевателей. Опера сия очень понравилась крестьянским партизанским отрядам, дирижировавшим французским нашествием своими дубинами и рогатинами. И уснула великая армия Европы в России, как засыпают мухи по зиме.

И блистательный поход русской армии в 1814 году в Европу окончательно восстановил оперу в её правах. Как часто ход мировой истории меняет какой-нибудь казус или просто мелочь… Так было и в тот раз. Какой-то кавалергард пропил в корчме золотой тубус с картами Главного штаба. Нет (честное благородное), он бы выкупил на следующий день всё обратно, если бы вспомнил название заведения, а главное, где оно находилось. Владельцы всех питейных заведений, глядя честными глазами на русские пудовые кулаки, клялись своими пейсами, что никогда не держали в руках секретные карты русской армии. Пришлось русским генералам на матерном французском расспрашивать дорогу на войну в местечке Ватерлоо у местного населения.

Население шибко ненавидело французских оккупантов и как-то сразу сообразило: «Ба! Да это же очередной трюк великого Наполеона Бонапарта… Переоделись в форму русской армии, оккупанты проклятые, и как бродяги теперь шастают по Европе. Да катитесь вы обратно к себе в Париж!»

Так вопреки всем планам военной кампании русская армия, благодаря подсказкам народов Европы, вошла в Париж. Но по пути всё-таки повоевали. Какой-то сброд под знаменами армии Наполеона оставил русские войска без-з-з… Ну, вы поняли. После неудачной кампании в России французы переоценили возможности коньяка и шампанского как болеутоляющего в случае применения русских штыков против панталон французской гвардии. Несколько дней гнались войска русской армии за этими алкашами. Догнали. На переговоры о разделении винных погребов не пошли, заподозрив благородных мёсьё в жульничестве. Били их жутко. И что вы думаете? Правы оказались те, кто не поверил в благородство французских пьяниц – погреба встретили русских вояк затхлостью, плесенью и разбитыми бочками. Ни капли, ни капли не досталось победителям. Вот так с сушняком во рту и пришлось русской армии входить в Париж. Но есть Бог на свете, а точнее, народ, назначенный самим Господом на роль спасителей всех мастей. Да-да – евреи… И по рецепту в Библии превратили они всю воду в Сене в вино. Вскоре казаки на всех улицах отплясывали канкан с горожанками, а гвардейцы с французскими аристократками разучивали арии в кустах Версальского парка.

А в это время в несколько сотнях километрах от своей столицы Наполеон рвал и метал. Рвал он эполеты с себя, а метал барабаны в своих маршалов.

– Где эти чёртовы русские? Почему они не пришли на стрелку? С кем теперь нам драться? Опять с европейцами? С этими какими-то союзниками? – кричал он в ярости. Потом затих и попросился у великих держав в монархи-отшельники на остров Святой Елены, где принял постриг и условия мирной жизни. Силу оперного искусства Россия оценила. Много тогда парижанок переселилось из кустов своей родины на сцены домашних театров бывших русских офицеров.

…И чему теперь удивляться, когда у нас до сих пор нет-нет, но вместо последнего слова какой-нибудь подсудимый начинает:

– «О, дайте, дайте мне свободу, я мой позор сумею искупить!»

В последний раз такое было недели две назад. Полуголый, звериного вида, весь в наколках бандит, метко попав окурком в плешь прокурора, вместо последнего слова исполнил эту арию от начала и до конца. И получил вполне заслуженные аплодисменты, слёзы восторга и приговор судьи:

– Именем Российской Федерации назначаетесь солистом в исправительно-трудовую колонию № 13 строгого режима сроком на десять лет.

Она передала от себя подсудимому дежурный букетик гвоздик и послала ему же множество воздушных поцелуев. Прокурор отбил себе руки из-за аплодисментов и передал через адвоката осужденному бутылку очень дорогого французского коньяка марки «Пурген».

* * *

Усадьба располагалась впритык к небольшой, ветхой, подпёртой брёвнами и досками часовни, через небольшой пустырь от которой начиналась кладбищенская ограда. Кладбище было большим, заросшим бурьяном и старыми деревьями. Барский дом был двухэтажный, деревянный, но с колоннадой. С одной стороны он через пару шагов соседствовал с флигелем, с другой на таком же расстоянии – с хозяйственными постройками и птичником. Вся эта несуразная архитектура дополнялась отдельно стоящим на пригорке при въезде на усадьбу летним деревянным амфитеатром. Между зрительских скамеек летним днём бродили задумчивые козы, вечерами звучала фальшивая музыка и иногда давали балет, а зимой случались и волчьи свадьбы.

– Глашка, – позвал как-то утром местный любитель балета свою приму-балерину.

– Што, барин? – отозвалась ему прима-балерина с другой половины необъятной постели.

– Как я вчера домой-то добрался?

– Дак занесли вас… – ответил мелодичный голос из вороха постельного белья.

– Бузил? – строгим голосом спросил барин.

– Ну, покуролесили чуток… – всхлипнула девушка. – Ворон на слух из ружья постреляли.

– Попал?

– В ворон? – грустно уточнила девушка и приподнялась на постели.

– Ну да…

– В ворон нет, а в корову, что паслась у кладбища, да, – совсем уныло заговорила девушка. – В пяток гусей да в самовар… Молочка теперь не будет. Уже освежевали её…

– А самовар-то за шо?

– Так за ним пастушок Егорка от вас прятался. Слава богу, – перекрестилась девушка, – жив остался, а у вас патроны кончились… Теперь бы разыскать остальных девок – балерин. В деревню убежали… Где ж вы, барин, столько-то дней пропадали?

– Голова трещит. Дай-ка воды… – не отвечая на вопрос, сказал барин и, спустив с кровати ноги, обхватил руками свою патлатую седую голову.

Девушка быстро соскочила с кровати и, зачерпнув воду ковшом из деревянной кадки, поднесла его барину. Тот, неопрятно обливая рубаху, осушил ковш и кивком потребовал ещё. Напившись, он осоловело уставился на девушку.

– Собирайся, поедешь к соседям… На гастроли… к барину Онану Анналовичу Ясножопенко. Больно ему понравилось, как ты фуэте крутишь. А и правда, здорово у тебя выходит… Передашь ему на словах (писать – бумага кончилась ещё в прошлом годе): так, мол, и так, шлю я тебе свой проигрыш в картах. Потребуй от него расписку о возврате долга. Не впервой тебе… Потом её вместе с моей распиской, которую я ему оставил вчера, вернёшь мне с нашим кучером. Да смотри, чтобы его расписка без ошибок была написана. Знаю я его… Полностью моё имя, фамилие, отчество. Ну-ка, вспомни, как меня зовут?

– Акакий Диареевич Пердищев, – торжественно, как и учили, произнесла девушка.

– Правильно. И не кланяйся ему шибко – я всё-таки из столбовых дворян буду, а он… худого роду-племени. Я-то… Эх, было время… – повел плечами барин. – Помню, как-то с ефрейтором Бонапарте (ну, этот, из Эллады) на приём к самой матушке императрице попал…

– Батюшки-светы, Бонапарте же император!

– Какая разница – император, ефрейтор? Танцевать всё равно не могут… Не перебивай, когда с тобой барин разговоры ведет. Иду я, значит, с ним, а там лакеи с согнутыми спинами одни двери за другими отворяют. А впереди нас какой-то фельдмаршал идет. Да не просто идет, а чеканит шаг. Входим в тронный зал, а он нас громко так объявляет:

– Его благородие поручик Пердищев и с ним – Александр Македонский!!

– Батюшка, был же Бонапартий? – удивилась девушка и тут же схлопотала оплеуху.

– Поговори мне ещё… – возмутился барин, но остановить бурлящие в нём воспоминания он уже не мог. – …А матушка-императрица, краса небесная… Фурия с Олимпа! – немного помолчав и вытерев пот краем простыни, снова завосхищался своими воспоминаниями барин. – Получше тебя танцевала. Такова па-де-де я в жизни не видал! А фуэте какое у неё… Но у тебя тоже ничего… Нынешний император тоже и умен, и ценитель… Уважает ветеранов. Видел я его. Эт когда у нас годовой запас провианта для целого полка пропал. Так не украли же – в карты спустили! Да там не только провиант был… – махнул рукой рассказчик и продолжил. – Так он мне на ухо тихо так, по-отечески: «Ваше благородие ротмистр Пердищев, в отставку жалую вас… ко-о-орнетом!» Сам император меня в отставку отправлял… вона как! (Ухо только долго так болело…)

Барин помолчал, отходя от воспоминаний, сморкнулся в край простыни и, вспомнив дела дня наступившего, продолжил:

– Да и завтра смотри у меня, не подведи, а то я тебя так расхваливал, так нахваливал, чтобы ставки поднять. Деревня-то моя заложена-перезаложена в банке. На ставку не приняли. Тебя приняли… Ну, ладно, может, ещё свидимся. Попробую я тебя обратно опять отыграть…

– Барин, тяжёлая я… – прижалась к хозяину девушка.

– Чё?

– Я говорю: ребёнок у нас будет… – прошептала он и уткнулась лицом в его плечо.

– Ну и дела… – призадумался Пердищев, но вскоре пришёл в себя. – Это шо ж получается: я так продешевил? Ставку я делал на одну тебя, а вас-то двое теперь получается. Но ничего, я свое с него сдеру ещё… Ну, ступай, а то мне ещё в отхожее место приспичило…

Барин поцеловал балерину, смахнул слезу и, театрально воздев руки к небесам, воскликнул:

– Господи, жалко-то как – искусства лишаюсь!!

* * *

Истошные вопли революционного города не прекращались целую неделю: митинги плавно переходили в погромы, а погромы с наступлением темноты в уличные разбои и грабежи. Профессиональные бандиты с нескрываемым изумлением соперничали с бандами неистовых обывателей. Но однажды наступила тишина. По улицам и переулкам зашастали вооруженные патрули с красными повязками на рукавах. Беззаконие и хаос улиц сменились законами революционного времени. Расписание революционных будней, висевшее вместо расписания поездов в зале ожидания Николаевского вокзала, истекало ещё не кровью, а угрозами и предупреждениями в адрес потерявших рассудок граждан. Расстрелов на месте было не миновать…

На исходе белых ночей в подворотне квадратного двора, недалеко от Мариинского театра, поп с громадным животом рьяно, по-рыночному торговался с грабителями из-за отнятого у него только что креста. Никак не сходились ни в пробе серебра, ни в весе самого креста. Поп предлагал отпустить грехи грабителям подешевле и при этом матерился на одном языке с бандитами почём зря. Он изредка нет-нет да намекал на свои знакомства с высшими силами. Бандиты в ожидании чуда били его по почкам и норовили крестом двинуть священнослужителя в промежность. Битиё (а может, бытие или питие – как правильно?) попа хулиганами атеистическое мировоззрение жителей двора-колодца никак не задевало.

Рядом с общительно-религиозной шпаной две проститутки-иностранки (бывшие гувернантки) нещадно избивали жадного, но, похоже, что удовлетворённого ими клиента. Безо всякого смущения раздавались их крики: «Изгасиливали, расштэли и бесисплатно выеапали!!!». И всё это с такими дикими вздохами при ударах, что желающих поспешить к ним на помощь среди случайных прохожих не находилось. Чуть поодаль от них, возле водосточной трубы, перед входом в парадную шушукалась и ёрзала странная компания. Это на большом пустом ящике вместо стола играли в карты с пьяным буржуем несколько малолетних беспризорников. Полусонный пьяный буржуй на глазах малолетних шулеров проигрывал свою часть в мировом капитале и поднимал уже ставки до уровня стоимости своих новеньких штиблет. Так-то он был уже немножечко… кхм-кхм, немножечко раздет. На низложенном дворником, ломаном и опрокинутом к земле клавишами фортепьяно в центре дворика сидела прилично одетая, в парике аристократка былых времён и торговала своими воспоминаниями в придачу к папиросам и свечкам. На Сенном рынке торговать ей своим товаром было страшно. А здесь её никто не трогал.

– Дура, мировая дура! – раздался дикий радостный вопль молодого интеллигента среди всего этого благоденствия юной Советской республики. Он был в приличном кожаном пиджаке, шортах «мексикано» и в панаме и держал за руку заплаканную девушку.

– Какая свадьба в наше время? – то ли утешал он её, то ли просто потешался. – Свадьба – это пережиток прошлого. Это никому не нужное наследие старого режима. Пошли домой… Я такую позу хочу попробовать. Только что показали.

Парочка удалилась в тёмную парадную, не вызвав особого интереса у обитателей двора. Под аркой, где происходил сбор мыслящей публики из гостей и местных жильцов, подходило к концу обсуждение экономических проблем страны.

– Илюша, что за вздор? – нервничал благообразный жилец в пижамной куртке и в серых брюках в полоску. – Провести всероссийский крестный ход, чтобы снизились цены на хлеб?

– Ну, что ещё делать остается? Юг под Деникиным, запад – там вообще ничего не понять, вот что на Гетманщине происходит? В Поволжье – засуха… Остаются только молитвы и иконы… – загнусавил сухопарый жилец, кутаясь в поношенный чёрный плащ. Остальные собеседники согласно закивали.

Под арку, нарастая гулким эхом под сводом, стал закатываться шум от множества ног. И показались люди, некоторые из них в кожанках – это были чекисты. Батюшка из противоположной арки рванул наперегонки с грабителями в неизвестном направлении. Чекистов было много и все с оружием. У двоих из них были даже винтовки, остальные были вооружены маузерами и револьверами. Не пришло ещё время безоружных участковых и постовых.

– Так, граждане, кто будете? – обратился к жильцам старший чекист. – Темновато вроде для посиделок…

– Да вышли вот свежим воздухом подышать да обсудить, как дальше жить, – ответил ему худосочный жилец в кожаной кепке и пиджаке на голое тело. – А так мы жильцы этого двора.

– Жить будем. Вот разобьём Деникина и остальных и, поверьте, жизнь наладится… – дружелюбно сказал старший и неожиданно сменил тему. – Где-то, говорят, тут у вас бордель… притон есть.

– Да не притон, а частные курсы по балету… – возразил ему жилец в пижамной куртке. – Хотя, как сказать, голодное время всё-таки…

– А балет – это шо такое? – поинтересовался из-за спины старшего чекист, похожий скорее на оборванца-сеятеля с плаката, но с кобурой на поясе.

– Танцевальное представление под музыку, – попытался объяснить сухопарый в плаще.

– «Цыганочка», шо ли? – с любопытством уточнил «сеятель», оглядывая двор.

– Ну, по-всякому… – вмешался в разговор старший. – Где находится?

– За той аркой трёхэтажная пристройка – в первую парадную, на втором этаже дверь направо. На двери надпись: «Балетная студия», – подсказал жилец в пижаме.

– Понятно… – кивнул старший и скомандовал своей группе: – За мной!

Чекисты, проходя мимо беспризорников, не смогли сдержать улыбок при виде раздетого и слишком огорченного неудачника. Пьяный плачущий буржуй пытался встать и пожаловаться на судьбу, но у него это никак не получалось: он заваливался то в одну сторону, то в другую. Беспризорники уже делили и примеряли его одежду.

– Извини, господин хороший, – отмахнулся от призывов руками нэпмана старший чекист, – но нам некогда. Ты проиграл так проиграл. Картёжный долг – долг чести. И не надо скулить… Пацаны, вы хотя бы домой его доведите.

– Да мы ж его давно ведём… с ресторана. Он тута недалеко живёт. У него столько магазинов… – ответил ему самый старший беспризорник, примеривая на свои грязные босые ноги роскошные штиблеты. – В самый раз!

– Т-т-товар-рьищи, у них… ик… ик… пя-ать туз-туз-з-зов кажд… кажды… ик… ик… масти, – плачущим голосом сообщил нэпман.

– Нам некогда, – махнул рукой старший и ускорил шаг.

…В студии замолкла музыка, доносившаяся из хриплого граммофона, дверь заскрежетала замками, и в образовавшуюся щель высунулось старушечье лицо с пенсне на носу:

– Что вам угодно, господа?

– Нам угодно войти, – сухо ответил старший чекист, показывая ей свой мандат.

Старуха вздрогнула, оглядела визитеров и, сняв цепочку с двери, рукой предложила пройти внутрь. Чекисты по указаниям старшего быстро распределились по помещениям. В самом большом помещении с зеркалами во всю стену и пианино в углу никого не было. Зато в других помещениях было оживлённо. Из них чекисты по очереди выводили полураздетых мужчин и девушек и отводили в зал с зеркалами.

– Чем занимаемся, господа хорошие? – обратился ко всем собравшимся старший.

– Искусством… – ожидаемо ответил усатый, но очень голый, с большим животом человек.

– Может, всё-таки бля… ством? – оглядывая задержанных, уточнил чекист.

– Это на вашем языке, а по-нашему – искусством… высоким. Куда вам понять такое… – боднул головой усатый, боясь оторвать руки от причинного места.

– Товагищ, – обратился к старшему ещё один голый толстячок, – там, в гхимёхной, в моем пинжаке доку́мент имеется. Пускай Гозалия Агистагховна пгинесёт его…

Старший перевёл взгляд на старушку в пенсне и кивнул в знак согласия. Та неспешно прошествовала в ближайшую комнату. Чекист, оглядывая задержанных в слабо освещённом двумя тусклыми лампочками зале, ухмыльнулся:

– Бордель как бордель… Есть номера для господ, общий зал с зеркалами для выбора бля….ей. Да, не повезло вам – борьбу мы с пережитками объявили. И ждёт вас всех казенный дом и в нём харчи за ваш счёт. Голодно в республике… Придётся потерпеть.

Его речь прервала старушка, издали показавшая старшему развёрнутый мандат. Старший посмотрел на бумагу и отобрал у неё. Он подошёл поближе к светильнику с дрожащим светом и прочитал вслух:

– Предъявитель сего… Хаим Опанасьевич Охуенко… Вы представляете отдел… отдел по экспроприации ценностей в пользу… Украины… Чёрт, что ещё за Украина?

– Это Киев и Вегховная Гада. Вы что, газет не читаете? Читайте дальше, неуч, и посмотгите на подписи и штамп.

– Так, этого клоуна отдельно. Дайте ему одеться и осмотрите карманы и личные вещи. Ну, а мы продолжим – торопиться нам некуда… – вздохнул старший.

– Товарищ… – обратился к нему один из клиентов балетной студии.

– Ну, тоже мандат имеете? – повернулся к нему старший.

– Вы меня не узнаете? – клиент встряхнул кучерявой шевелюрой и повернул голову вбок.

– Батюшки-светы… Опять вы? Гимназист по особым поручениям анархической партии.

– Мюсье, – обратилась к старшему чекисту взволнованная старушка, – прекратите балаган!

– Я вас внимательно слушаю… – повернулся к ней чекист.

– Я, конечно, понимаю, революция, экспроприация и всё такое… Но это перебор! На этой неделе это уже второй налет. Я не согласна на такие бесплатные уроки – мы за свой счёт ставим угощение и всё остальное… Потом как бы появляются представители власти и забирают клиентов. А платить кто будет? Пусть вначале клиенты заплатят, а потом забирайте их куда хотите.

– Резон в этом имеется… По поводу бесплатно: вот постановление Петроградского совета. С сегодняшнего дня вы – служащие Государственного театра оперы и балета. Ну, это бывший Мариинский театр. Подпись – секретарь Петроградского совета, товарищ Зиновьев. Знаете такого?

– Ещё бы. Это наш постоянный клиент… – засмущалась старушка. – Достойный человек.

– Будете культуру в массы двигать. Но вопросик имеется. Тут батюшка из подворотни от нас деру дал – ваш клиент? – понимающе улыбнувшись, сменил тему старший чекист.

– Наш, – засмущалась ещё пуще прежнего старая наперсница будущих муз революции. – Только он это… Свои подштанники в залог умудрился… оставить и покинул нас через окно.

– Окромя подштанников более ничего не осталось? – с самым серьёзным видом поинтересовался чекист.

– Ну, почему же… – устало посмотрев на чекиста, произнесла Розалия Аристарховна. – «Житие святых» да «Часослов»…

– Он что, службы здесь проводил? – искренне удивился чекист. – В храме искусств?

– Ну, зачем вы так… Супруга его, молодая ещё совсем… с жандармским полковником в эмиграцию укатила… – присев на край высокого табурета, пояснила Розалия Аристарховна. – Времена такие. Вот он к людям и тянется.

– Без подштанников к людям тянуться сподручней, понимаю, – улыбнулся чекист. – А давайте вот что… Никогда не видел балета. Слышать слышал про то, а вот не смотрел. Покажите что-нибудь. А то я иногда бордель с балетом путаю.

– Как-то… неожиданно… – промямлила старуха.

– Так, товарищи, арестованных во двор. Вы трое… и ещё ты, – чекист пальцем показал на одного из своих подчиненных, – отконвоируйте их в ЧК. А ты, – он положил руку на плечо одному из оставшихся и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и посмотрел на старуху. Задержанным мужчинам разрешили одеться и вывели их. И уже со двора послышались на разные лады вопли некоторых из них:

– Какое право вы имеете бить? Что за обращение такое? Вы меня оставили без гроша! Господа, ну не стоят эти девочки таких денег! Ну, обобрали, обобрали! Шлюхи, я ещё доберусь до вас! – вопли скоро стихли. Молчаливый помощник чекиста вернулся и положил на пианино большую пачку смятых купюр.

В зале старуха спичками зажгла все свечи на трёх канделябрах. При этом мерцающем свете девушки встали в позиции, и Розалия Аристарховна, сидя уже за клавишами пианино, строго взглянула них и кивнула. Полилась музыка, зашелестели по паркету пуанты мимо прижавшихся к стенам странных зрителей. Обнаружившаяся грация юных тел привела в смущение плохо одетых, внешне совсем не похожих на любителей искусства людей.

Вскоре зрители интуитивно определили главную героиню спектакля: ею оказалась невысокая, хрупкая, похожая скорее на школьницу балерина. Её высокие и совершенно бесшумные прыжки превращались в полёты бестелесного существа. А замысловатые пируэты и непривычный для этих зрителей язык жестов смущал и своей непонятностью, и откровенной наготой девичьих тел. Все эти вращения, повороты, вскидывания ног балерин были непривычным зрелищем для людей, переживших многое, но никак при этом не избалованных жизнью. Закончился танец. Это был просто танец или спектакль? Никто этого не понимал. Девушки сгрудились возле старухи за пианино.

Она с величественным видом встала и, опираясь костлявой рукой о плечо примы, подошла к чекисту:

– Что желает новая власть?

– Я не знаю, вы же про своих девочек спрашиваете? – пожал плечами чекист.

– Но ваш… Этот… Зиновьев знает?

– Ну, если он ваш постоянный клиент…

– Не сомневайтесь… – вздохнула Розали Аристарховна. – Всех девушек знает и не только по именам. Значит, всё по-старому… Бордель…

– Да нет. Будет балет, будет… – как бы сомневаясь в собственных словах, ответил чекист.

– Какой же вы наивный… – грустно вздохнула старушка. – Хотя… Наивность – это основа любой веры, а любое искусство – тоже ведь религия. Может, что-то у вас и получится… Когда время борделей пройдёт.

– Ну, самое важное тогда будет не путать, не выдавать разврат за искусство… – буркнул чекист, жестом показав на выход своим подчиненным. – А время пусть будет каким оно будет…