Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 65 страниц)

Наргиз, такая же свежая и милая, как всегда, встречала в институте восхищённые взгляды парней и ревнивые, лицемерно-приторные взоры подруг. Этот мир был подпущен к её мыслям с детской непосредственностью: ничем ночное происшествие не спутало её душу. Наоборот, оно придавало в её глазах особую значимость для её будущего. На начавшихся занятиях она, как обычно, стала выводить из себя преподавателей с лаборантами, которые вместе с её однокурсниками, теряя голову, спохватывались временами и путались в своих лекциях, не находя терявшиеся беспрестанно нити рассуждений и объяснений. Девочки-студентки хихикали, а то и откровенно вдруг взрывались хохотом, чем окончательно обескураживали солидных, потёртых жизнью и временем мужчин.

– О, шайтан, родил же Аллах такую красоту! – самокритично выразился один из атеистов и, не замечая кощунственного словосочетания, принялся яростно тереть носовым платком взмокшую лысину.

Наргиз в перерыве между парами лекций и занятий с удивлением заметила странное явление: с пологой резаной верхушки Кяпаза спускалась туча, подгоняемая не ветром (было полное безветрие), а солнечным одиноким лучом, успевавшим собирать, как чабан (пастух), овец, разбегавшиеся в разные стороны отдельные её завитки. Что-то непонятное, ещё не до конца вспомнившееся, лёгким трепетом пронеслось по её лицу. Но тут перерыв закончился, и странное явление исчезло из её внимания, но не из памяти. Что-то продолжало её беспокоить время от времени. Как истинное дитя природы, которое знает цену даже мимолётным причудам мира, из глубины её совсем ещё детской памяти вдруг всплыли неровно, как морщины её бабушки, слова и образы, рождённые этими словами.

Давным-давно она услышала в полудрёме, сидя на коленях у неё, эту странную примету.

«Если без ветра туча гонима солнцем с Кяпаза, то, значит, самую чистую душу Аллах ждёт, просит к себе, устав от грешных и слепых в своих поступках людей. И будет потом эта душа судить вместе со Всевышним грехи и жалобы людские», – послышался ей почти наяву голос ее старой бабушки.

Сабир-даи очень поздно женился, все его сверстники уже имели почти взрослых детей, когда, наконец, он решился взять в жёны дальнюю родственницу-красавицу, ставшую матерью Наргиз и умершую, когда ей было всего два года. Отец просто был вынужден через год жениться на другой женщине, так и не заменившей девочке полностью мать, хотя и была она подчёркнуто добра к ней. А родившиеся после братья и сёстры своей любовью к Наргиз сумели вернуть детские радости в её душу, так и не смирившуюся с утратой матери.

Солнечный луч отражался от горы и, казалось, метил именно в неё, или, быть может, это всё-таки казалось?

Чуть позже, только чудом не столкнувшись лицом и лицу с Исмаилом, в столовую, в которой, несмотря на послепраздничный будний день, было довольно много проголодавшихся гостей базара, небрежной походкой любимца публики вошёл Фирюддин. Он застал Сабира-даи ещё в раздумьях о странном поведении Исмаила, потому-то Фирюддину пришлось в придачу к своей вихляющей (модной тогда) походке добавить и яростную жестикуляцию рук, и повысить голос, приветствуя многочисленных знакомых, чтобы обратить на себя внимание хозяина столовой. Через какое-то время цель была достигнута. Сабир-даи наконец-то заметил его и с заметным раздражением кивнул ему в ответ на приветствие. Фирюддин незаметно, как ему показалось, подкрался к Сабиру-даи и, подобострастно глядя в глаза собеседнику, стал рассуждать о несносных селянах, своими глупостями и жадностью не дающих развернуться в торговле толковым и энергичным людям, таким, как он сам. Сабир-даи жестом оборвал нескончаемую тираду посетителя и тем самым дал понять, что очень занят, чтобы выслушивать до конца эту чушь. Фирюддина это не смутило, и без всяких угрызений совести он сменил тему:

– Сабир-даи, это нехорошо такое говорить, но мы всё-таки соседи, а рано или поздно… Тем более, что это он к тебе домой ходит по ночам, когда ты спишь! Это даже не наглость – хуже, какая-то, честное слово, насмешка!

– Подожди-ка, ты это о чём? – лицо Сабира-даи не просто изменилось, оно мгновенно обуглилось от слов собеседника.

– О твоей дочери! Девушек построже надо держать! Сегодня ночью она с каким-то парнем в саду была – прощалась, между прочим, с поцелуями, совсем как русская…

Договорить он не смог – всё вокруг замелькало, завертелось. Он пришёл в себя только на улице, следом мягко спланировала его куртка с шарфом. А вот кепку ему удалось подхватить в невероятном прыжке под насмешки с интересом наблюдавших за всем этим посетителей столовой. Сабир-даи стоял у входа с тонким прутом в руках, подобранным у урны.

Через минуту Фирюддин был уже на самом базаре, и солнце вновь улыбалось ему и таким же, как он, бездельникам, промышлявшим жульничеством и розыгрышами простаков между торговыми рядами. Его приветствия своим дружкам незаметно перешли в состязание в остроумии или в то, что казалось им остроумием. Фирюддину скороговоркой между шутками сообщили о том, что день ожидается прибыльным: показали на новеньких селян, после бессонной ночи на базаре осваивавших торговые ряды, и на уже уезжающих торговцев, подозрительно поглядывавших в сторону бездельников.

У центрального входа показался Идрис – мясник. Фирюддин заметил его подзывающий жест и мигом сорвался с места. Но как подобает уважающему себя бездельнику, встал на нужном для приличия расстоянии от мясника. И хотя это выглядело привычно, соседство толстого мясника с упитанной совестью и очень худого лентяя с повадками пройдохи представляло собой зрелище, напоминавшее наряду с обязательным сюжетом – пейзажем озер Гёйгёль на бесчисленных картинах безвестных горе-художников – сюжет о байской жизни в окружении домочадцев и слуг.

– Фирюддин, помоги-ка продать четыре бараньи туши, я в долгу не останусь – шестая часть твоя! Хоть деньгами, хоть так…

– Во-первых, с праздником тебя, хоть он уже и прошёл, во-вторых, здравствуй, в-третьих, кому после праздника тут продашь? – вслух стал рассуждать Фирюддин, становясь более значимым в собственных глазах.

– Да я как-то не сообразил: привезли сверх обещанного, отказаться не смог… Давай выручай. А то протухнут уже. Сказал – в долгу не останусь. Ты что, меня не знаешь? – подыграл мясник бездельнику.

– Да я всегда согласен, но долю надо увеличить, – многозначительно взглянув на Идриса, сообщил Фирюддин.

– Иди-иди, и это много для тебя…

Фирюддин торговался скорее из необходимости торговаться, чем из жадности. Вернувшись к дружкам, Фирюддин сразу же сообщил новость о баранах и возгласил:

– Кому их всучим?

– Ты знаешь, вон там глава семейки, у которой после торгов денег даже побольше их же жадности, спрашивал о городских бабёнках! – показав на собирающихся уезжать торговцев, подсказал один из дружков, ну очень длинноносый Мамед.

– А кого ему надо? – заинтересовался Фирюддин.

– Говорит, что хочет армянку…

– О-о, с этим проблем нет! Давай-ка, Мамед, за ним, а я к Розе. Давно, что-то хочу её увидеть. Она сейчас на очередном больничном. Так до пенсии ни разу на работе не появится… – засмеялся Фирюддин. – Приведешь их к ней. Я там вас встречу.

Через некоторое время глава деревенского семейства с сыновьями уже сидел в приличном с виду доме Розы. Армянка была в возрасте и к тому же хромой, но всё искупалось её странными глазами, удивительно выразительными, в которых поглощалось без остатка бесстыжее внимание любопытных мужчин, проявивших неосторожность заглянуть в них. Нрава она была не очень строгого, но очень сластолюбивого, чем и объяснялась её популярность среди мужчин почти всего города.

Тихо потрескивал горящий газ в чугунной печи, и убранство дома соперничало уютом домашнего тепла с радушием хозяйки. Лились, как воды Гянджинки, омывая все доступные мужчинам темы, речи гостей. Хозяйка собирала на стол. Ожидали ещё двух подруг Розы. Правда, к неудовольствию селян подруги слегка запаздывали. Всё близилось к развязке очередной проделки Фирюддина. Своим присутствием он просто терзал усиливающееся нетерпение почтенного главы семейства, подоткнувшего под себя ноги в толстых шерстяных носках. Гости – отец с двумя сыновьями – скромно расположились на широченной дастархан-тахте. Фирюддин как бы мимоходом громко сообщил Розе о баранах:

– Таких баранов там… Я сам ещё не видел раньше…

– Какие ещё бараны? – высокомерно усмехнулся старший гость. – Да и зачем они мне? У меня дома своих девать некуда, и двуногих, и четвероногих, – сказано это было с несвойственной подобному почтенному возрасту хвастливостью, которая должна была достичь ушей хозяйки и вызвать ней ещё большее уважение к гостю. Та не подала виду, но Фирюддин понял, что своего Роза не упустит, и, незаметно подмигнув ей, стал выращивать, как он обычно это называл, в хвастуне павлина:

– Все говорят только о том, как они процветают, но клянусь вот этой крошкой хлеба… – Фирюддин церемониальным жестом пальцами оторвал от лаваша на столе кусочек и с самым скорбным выражением лица, продолжил: – …а сами дома, чтобы никто не видел, вместо курицы варят дохлого воробья и кормят потом свою вечно голодную семью!

– Не спорю… Хватает на свете всяких голодранцев. Вот меня не только в кянде знают, здесь, в городе, я не с последним куском лаваша стою на базаре. Здесь меня даже начальник базара знает лично – чай с ним пьем. А что дома? И старше меня есть в роду, и то у меня служат… Без меня (Аллах знает) с голоду все передохли бы! – тут оратор ткнул в потолок указательным пальцем и оглядел всех присутствующих в поисках несогласных с его речью. Сыновья дружно покивали, а Фирюддин тем временем был озабочен только чисткой своих ногтей. Роза и вовсе была занята по хозяйству.

– Уважаемый, – Фирюддин, пока селянин примерял на себе перья красивой, но глупой и безголосой птицы, успел незаметно перекинуться несколькими словами с хозяйкой, – речь идёт не просто о баранах. Ты слышал про военных с секретной части здесь, под Кировабадом? А про космос? Эти русские туда и собак запускали, и коз, и обезьян, дошли и о баранов! Хлебом клянусь! Читать газеты надо… Так вот: не только я в городе точно знаю, что баранов, которые в космосе побывали, только начальству отдают, да так всё делают тихо, чтоб народ не знал! Этих баранов академики, профессора из Москвы смотрят. Баку хотел, чтобы из нашего сельхозинститута тоже кого-нибудь послали к ним, но Москва… Там такие хитрожопые…

– Ащ, кто такой Баку? Сам знаешь, да… Здесь все дипломы продают – покупают… Сам покупаю! Москва – большой город… – вплёлся в кружево ловушки старец, забыв, зачем он здесь, в этой комнате. Роза уже, поглядывая на собеседников, еле заметно, по-змеиному зашипела в адрес Фирюддина.

– А теперь, говорят, у них, там радиационное облучение… (Фирюддина несло. Все мудрые слова, случайно прочитанные им в газетах, он произносил для пущей важности, совершенно не понимая их смысла.) Вот так вот фонарем сделают, чтобы облучать, и… и… вкус – и-м-м! – Фирюддин мимикой изобразил высшую степень восторга. В игру вступила Роза:

– Только не говори, что никто не знает об этом. Я тебя умоляю! У меня соседка поваром работает у самого военного коменданта. Такая тайна… Но она мне десять рублей должна… Ащ, столько времени не отдаёт, вот и болтает, чтобы зубы заговорить. Её позвали к военным. Приказали готовить обед, и всё это время ей даже глаза завязывали, чтобы она мало что видела. Потом она сидела… Фирюддин, как это у военных называют? – обратилась Роза к подельнику, сидевшему с невозмутимым видом и державшим в руке опустевший армуд-стакан.

– Гаубтывахта.

– Вот и я говорю – габытывахта, где ей попробовать мясо не дали! Такие строгости были на кухне, как будто не барана готовили, а золото плавили! – всплеснула руками плутовка и как бы случайно отвернулась от всех, чтобы не рассмеяться.

– Фирюддин, а твой знакомый, который начальником в горкоме работает?.. – с важным видом выпятив живот и почесав рукой свою ногу в шерстяных носках, обратился к жулику старец.

– У меня там много знакомых. Кого ты имеешь в виду? – с уставшим видом ответил Фирюддин.

– Ну, этого… Он у меня всегда анашу для племянника заказывает.

– А-а, Ахмедов? – вспомнил Фирюддин своего «знакомого» из горкома и только невероятным усилием воли удержался от смеха. Знакомый из горкома был таким же, как и он, бездельником. Но иногда он и вправду околачивался по коридорам учреждения с какими-нибудь кляузами.

– Ну, вот он. И что, и ему неужели достать нельзя хоть попробовать чуть-чуть, ну, это, из космиса! Эти бараны такие, чем они от земных отличаются? – затрепыхался на крючке жулика глава семейства.

– Достать-то можно, для меня это просто, но ты знаешь, сколько это стоить будет? – привычно напустил на себя важный вид Фирюддин. – Тем более там целые туши продают… Только целиком! У кого столько денег есть? У кого? У меня нет… Даже Сабир-даи, заведующий столовой, и тот только облизнулся!

– Вах! Ты меня считаешь нищим? – удивился старец, не обращая внимания на какие-то шептания ему в уши от своих сыновей.

– Роза, давай по стаканчику Ал-Шараба, а то в горле пересохло, да и понять не могу, о чём мы тут спорим? Какие бараны? Космические? Да кто их нам продаст? Такие деньги… – тут Фирюддин даже всхлипнул и, достав из нагрудного кармана рубашки носовой платок, вытер им слёзы.

– А, слющай, ты – мужчина! – остановил плачущего прохвоста старец. Он принял полный гранёный стакан с вином и выпил с храбростью джигита, идущего в атаку на целую армию шайтанов.

Судя по всему и сыновья старого джигита заинтересовались космическими баранами. Они стали перешептываться, стараясь не привлекать к себе внимания, не подозревая того, что каждое их движение и обрывки слов, находятся под незаметным вниманием и Розы, и Фирюддина. Взглядами между собой Роза и Фирюддин уточняли правомерность и эффективность их слаженных действий.

Озабоченный старец не омрачился даже некстати испортившимся воздухом. Фирюддин мастерски изобразил недоумение, оглядывая собеседников в поисках виновного. Роза открыла форточку и с радостью воскликнула:

– Идут! И Хафиза, и Наташа… Хватит о баранах. У нас нет столько денег, чтобы даже понюхать шашлык из их мяса! Даже у русских генералов вместо баранов была свинина с картошкой… Остальное должна забрать Москва. Будь она неладна.

Сыновья озабоченного старца, вопросительно поглядывая на отца, заёрзали на тахте. Он дал им кивком разрешение, и они вместе с женщинами вышли во двор. Сразу после появления запоздавших женщин старик, умильно поглядывая на хозяйку, завозился со своими многочисленными пуговицами и стал медленно возиться в глубинах своей одежды. На божий свет показывались какие-то рубашки, безрукавки и сорочки, чего только не было под верхним одеянием старика. Это вызвало насмешливое изумление видавшего виды Фирюддина. Он и не подозревал, что столько может надеть на себя человек, и при этом чтобы это было так незаметно для окружающих. Заметив его взгляд, старик отвернулся, шепча что-то неразборчиво и зло.

Фирюддин с Розой тут же изобразили полное безразличие к секретам гостя и стали перешёптываться о чём-то своём, но достаточно членораздельно, чтобы и старик слышал и знал, что речь идет не о его деньгах.

– Этого хватит? – поймав за руку женщину и показывая туго перевязанную пачку, спросил гость.

– Не знаю, спроси у Фирюддина! И не ломай мне руку…

– Что ты у женщины спрашиваешь? Как будто не знаешь их, кто из них в таких делах что понимает? Одна, понимаешь, такую цену назовет, другая ещё добавит… Фирюддин с незаинтересованным видом взглянул и махнул рукой.

– Что, не хватит? – оторопел старик.

– Ну как может хватить? Тебе же говорят: целой тушей продают!

– Ну, Фирюддин, сделай что-нибудь! Мне так хочется нос утереть всей улице, чтобы знали, какие гости у меня бывают. Я же порядочная женщина, а не какая-то там русская… – захныкала Роза.

Фирюддин посмущался, но недолго, чтобы успеть своевременно выхватить из рук старика пачку денег, и, небрежно пересчитав купюры, направился к выходу. Он удалился в самый ответственный, в самый пикантный момент (не зря Роза называла его колдуном: умел он без уговора сделать сам, что от него требовалось, и от других получить то, что ему хотелось). Старик молча уже тискал женщину, и ему было не до приличий шариата. (Слава Аллаху, и Роза не была мусульманкой!)

Фирюддин без всякого сожаления к влюблённым, вернувшись на минутку, всунул старику несколько бумажек и, не прощаясь надолго, сказав, что будет ждать покупателей на базаре, испарился. Все чувства старого мужчины вырвались на простор широкой кровати. Он давно уже изнемогал под гнётом волшебных, многообещающих глаз Розы. Фирюддин, послушав под окном рычащие звуки любви, вздохнул, закинул шарф за плечо и, как каторжник, рванул на долгожданную свободу. За калиткой, заглядывая сквозь щели во двор, ёрзала косоглазая соседка и делала вид, что именно на этом дворе, перелетев через саманный забор, заблудилась её курица. Соседка была недоверчива и непреклонна:

– Фирюддин-джан, помоги курицу поймать…

– Какая такая курица? – весело приближаясь к грудастой соседке, поинтересовался бездельник.

– Я сама своими глазами видела, как она, сдуру спасаясь от кошки, перелетела в этот двор…

– Да нет там никакой курицы… Роза – городская женщина. Это ты из деревни и развела тут… сельское хозяйство, – махнул рукой Фирюддин и как бы случайно захватил ею грудь соседки.

– Вот-вот, боюсь, что эта… – без всякого смущения отрывая руку бездельника от своей груди, проворковала соседка. – …сам знаешь кто мою курочку уже в кастрюлю отправила. Жрать-то ей нечего – она же ни дня в своей жизни не работала… Пусти, моя курица там… – не обращая внимания на бесстыжие руки Фирюддина, запричитала женщина. Не забывая работать языком, она пыталась отодвинуть собеседника и пролезть в калитку.

– Женщина, это что такое? – сменил тактику Фирюддин и, изо всей силы обняв соседку, прижал её руками за бёдра к себе. – Кругом же люди… Я место тут знаю – пошли туда. Муж у тебя на работе?

– Бесстыдник, – покраснела соседка, как-то очень слабо вырываясь от нахала.

– Вот тебе три рубля. Самая хорошая курица на базаре стоит не дороже двух. А, кстати, ты за куриц налоги платишь? А за деревья в саду? Хрущёв приказал платить за всё… – Фирюддин, удерживая её податливое тело, достал из кармана бумажку и засунул купюру в лиф женщины.

– Пошёл твой Хрущёв знаешь, куда?.. Куда ты меня приглашаешь? – перейдя на шёпот, ответила раскрасневшаяся соседка.

– Пошли, увидишь… – изнемогая от желания, предложил бездельник.

– Только ненадолго… Дети скоро из школы придут.

– Мы успеем…

Рассказывать о том, что было дальше, не стоит. Это дело сплетников…

Потеряв некоторое время на подозрительные услуги женскому роду, Фирюддин быстрым шагом направился к центральному входу главного городского базара. Идрис, сидя на ящике перед входом в свою мясную лавку вместе с друзьями и знакомыми, пил чай и ждал своей очереди для игры в нарды. Фирюддин подошёл к мяснику и, поздоровавшись со всеми, недолгим образом пошептался с ним.

– Иди к Арифу… – показал рукой Идрис на своего помощника и добавил: – Вон, стоит с участковым. Деньги отдай ему.

Ариф, хладнокровно взяв обговорённую сумму, не задавая лишних вопросов, отдал три туши, сложенные на тележку, и продолжил прерванную беседу с участковым милиционером.

Фирюддин отправил одну тушу к себе домой, ещё одну припрятал для дружков и остался ждать любвеобильного старика у самого начала торговых рядов. Ждать пришлось довольно долго. Фирюддин умел и любил водить за нос простаков. Так и в этот раз он сумел убедить старика и его сыновей в том, что всё человечество завидует им – обладателям космического барана. При этом он клялся и бил себя так яростно по щекам, что привел в смущение весь базар. Фирюддин после пожалел, что отправил одного барана домой. Даже Ариф с участковым призадумались и, поглядывая исподлобья на конкурентов, выспрашивали в мельчайших подробностях все сведения о космических баранах. И, отводя в сторону Фирюддина из толпы деловых, уважаемых людей, стыдили его и уговаривали уж им-то, нужным людям, сделать одолжение и продать подешевле. Фирюддин перепродал им какие-то куски замороженного мяса, купленные совсем уж по дешёвке за время ожидания простаков у какого-то русского сверхсрочника. Мясо понравилось.

Ариф, прослезившись, сознался, что такого ароматного, а значит, вкусного мяса он отродясь не нюхал. Мамед (ну тот, уж очень длинноносый, нашедший Фирюддину пройдоху военного) давно уж делал знаки и руками, и ногами, показывая, что пора убираться от греха подальше. Остальные дружки, ошарашенно поглядывая на аукцион космических баранов и серьёзных людей, потихоньку передвигались ко второму выходу базара – в сторону моста через Гянджачай (там ещё тогда через мост был Дом офицеров). Но их опасения были напрасны: почему-то действительно весь город заговорил и возмечтал о таких вкусных баранах. Долго ещё люди спорили и оценивали вкусовые качества космических баранов.

Попутно Фирюддин продал, выдав за китайский, парашютный шёлк, доставшийся ему от того же сверхсрочника, жене городского прокурора, прибывшей лично на базар, чтобы от самого Фирюддина узнать всю правду об этих баранах. Деньги плыли в руки Фирюддина сами собой: он не жульничал и, подведя сверхсрочника вместе с его дружком, таким же пьяным военврачом, к опоздавшему на аукцион уважаемому Эльчину, заведующему городской гостиницей «Гянджа», продал ему в утешение офицерские хромовые сапоги, кожаную куртку для пилотов и упаковку одеколона «Шипр». (Вряд ли кто сейчас знает, что это такое, но в те времена…)

Но весь этот суматошный день (впрочем, и другие не лучше были) Фирюддин чувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Иногда он спохватывался и, оборачиваясь, пытался перехватить его и понять, что и кому от него нужно. Но всякий раз отвлекался на множество других глаз, знакомых и незнакомых. Внимание его сразу же переключалось, и он на какое-то время забывался в своих шутках и проделках, пока опять чересчур назойливый взгляд не начинал раздражать его бессмысленной бесстыдностью.

И уже потом, сидя в чайхане у Анвара (главного чайханщика базара, которому платили дань другие чайханщики), он заметил Октая, но тут же потерял его из виду. Тем более, что вокруг стоял обычный галдёж его дружков, и он, Фирюддин, был сегодня не просто в центре внимания, а становился, и, судя по всему, надолго, предводителем общества хитрецов и пройдох. Хвастовство и свое, и чужое, лесть со стороны дружков настолько вскружили ему голову, что он как только решил про себя поквитаться с Исмаилом, тут же забыл про мальчишку. Утренние события он даже и не вспоминал – в карманах не помещались деньги, в голове самодовольно зрели новые проделки, и весь мир покорить ему бы сейчас ничего не стоило, вот только нужно немного передохнуть с друзьями…

Как же потом встретила сперва уважаемого, а потом не очень главу семейства из объятий Розы и с пустыми карманами его семья, рассказывать не стоит, если даже женщина – его жена – при всех, не стесняясь, несколько раз срывала с его головы папаху и бросала её наземь. В довершение всего у него заплетались язык и ноги, а сзади из пояса брюк или, точнее, шаровар торчала бумажная роза.

…Сабир-даи тотчас после встречи с Фирюддином, оставив за себя помощницу Тамару, преданнейшее ему существо, отправился домой. По внешнему облику мужа Ширин поняла, что случилось нечто ужасное, но не посмела приставать с расспросами. Надо будет – скажет всё сам. Сабир-даи молча кивнул головой в сторону женской части дома.

– Фирюза в школе, но скоро уже должна прийти, а Наргиз придёт попозже, у неё сегодня ещё какие-то лабораторные занятия… – поняв немой вопрос, ответила Ширин.

– Придёт Фирюза, отправь её за Наргиз, и никаких отговорок! Я сейчас в город, чтобы никуда не уходила.

Ширин, привыкшая повиноваться, молча кивнула головой и потом долго смотрела вслед уходящему мужу. Закрылась за ним налитка в воротах, послышался звук заводимого мотора, а она стояла как изваяние, боясь поторопить время, пока остановленное раздумьем, но готовое безжалостно мчаться навстречу непоправимой беде.

Днём в азербайджанских семьях мужчина по древнему обычаю превращался в охотника за добычей, которую ждут дома, поэтому Сабир-даи отправился в город на поиски Исмаила. (Во всех городах на земле так: жители одного района считают другие районы за «город», ближе к географическому центру, интересно, а где же при этом они сами живут?)

В городе, в том районе, который в обиходе был прозван «суконкой» (в Кировабаде по непонятному обычаю все районы прозывались ещё и по названию предприятий или по прозвищам компактно поселившегося пришлого населения). Сабир-даи без особого труда разыскал Исмаила: такому деловому и уважаемому человеку трудно было что-то потерять или ему самому затеряться. Первый же солидный, то есть, по азербайджанской традиции – пузатый, медлительный прохожий на вопрос Сабира-даи обстоятельно поведал о местонахождении Исмаила.

Исмаил уже не прятал глаз – спокойно, с достоинством встретил вопрос.

– Ты это скрывал?

– Я же пока не уверен, Сабир-муаллим, скоро выяснится всё. Подождать надо… – спокойно ответил Исмаил.

– Когда эта тряпка разболтает всему городу? – заскрипел зубами Сабир-даи.

– Не успеет, за ним Октай с дружками поглядывает. Его я не посвятил в это. Зачем мальчишке всё знать? Но сказано, что если этот босяк начнет порочить честь нашего рода – спуску ему не давать! Вот и всё. У нас ещё есть время. Ты говорил с… нею?

– Пока нет, она ещё в институте… – горько вздохнул Сабир-даи.

– Тут знакомый один помог, Сабир-даи, я, кажется, уже знаю, кто это мог быть, – неожиданно посмотрев на почерневшее лицо собеседника, сообщил Исмаил.

– Кто? – вырвалось у Сабир-даи.

– Эхтибар. Сын твоего, нашего друга Мешади…

– И не только друга, но и какого-то там дальнего нашего родственника моей жены, – призадумался Сабир-даи. – Так. Но свадьбе не бывать! И дружбе тоже. Меня не просто оскорбили – у меня навеки украли честь! Так даже враг бы не поступил: по-воровски подкрасться… Хотя враги тоже бывают разными, – тут Сабир-даи, махнув рукой, встал вполоборота к Исмаилу и, с трудом сдерживая слезу, уже в сторону бросил: – Где Мешади? И этот… Этот выродок? Родственник?.. Кто-то кому-то там сводным братом у них приходится, найти бы этих сводных братьев. Моя доброта им родство со мной обеспечивала.

– Мешади в деревне, а парень где-то болтается с дружками, не работает, не учится пока… Какие-то спекуляции проворачивает в России, сейчас отдыхает, – сообщил оскорблённому отцу Исмаил.

– Мешади давно в деревне, и сколько всё это длится? – нахмурился Сабир-даи.

– Длится давно, но дружба в эти встречи перешла недавно, он две недели как приехал, и даже его отец об этом не знает.

– Что теперь делать? – задавая этот вопрос, Сабир-даи окончательно повернулся к собеседнику спиной. Тот невозмутимо стал перечислять:

– Первое: заткнуть рот этому болтуну, хотя обидно дело иметь с таким ничтожеством. Второе: я уже послал приглашение от твоего имени Мешади. Тут ещё одна сложность: Мешади потому так и застрял в деревне, потому что ждёт сынка. Готовится свадьба Эхтибара с какой-то деревенской дурёхой. Третье: сам этот подонок прекрасно ведь знал, куда лезет.

– Так, Эхтибара и этого… соседа бери на себя, только поаккуратней… Сам не берись, и Октая зря толкаешь, хоть и мальчишка, и маленький срок будет, но ты ведь знаешь, сколько дураков на свете? Используй их… А я займусь Мешади – ехать недолго, завтра с утра сам и доеду, ждать, когда он припрётся, времени нет. Но породниться с этими, кто у меня всю жизнь с руки еду брал?!. Не-ет! Даже к делам в России – и то по моему слову пристроили этого выродка…

Кивнув друг другу, мужчины направились к своим машинам, припаркованным сзади построенной наспех чайханы несуразного вида, через большие стёкла которой сквозь клубы табачного дыма с трудом различались лица оживлённо беседующих посетителей.

– И как она только могла… Как только посмела?.. – Исмаил обернулся на звук голоса, но Сабир-даи был уже далеко, чтобы сказанное им можно было услышать. Исмаил удивленно пожал плечами и долго после не мог понять: он ли сам это произнёс, или порыв ветра усилил глухую, страшную боль отца.

Наргиз стояла в кругу подружек, когда заметила сестрёнку, ходившую по внутреннему двору института и о чём-то расспрашивавшую студентов, попадавшихся ей навстречу. Наргиз помахала ей рукой, чем вызвала осуждающие взгляды собеседниц (разве может девушка на выданье вести себя так непосредственно, как ребёнок?)

– Наргиз, папа сказал, чтобы ты немедленно шла домой! – протараторила Фирюза, с детской завистью поглядывая на наряды взрослых подружек сестры.

– Зачем? У меня же ещё занятия, – с недоумением ответила ей Наргиз. Девочка, не ответив, лишь пожала плечами.

Всю дорогу Фирюза болтала без умолку, рассказывая о своих школьных событиях, и на вопрос Наргиз, что же произошло дома, ничего вразумительно не объяснила, что лишь усилило тревогу девушки. Гигантские чинары с нежными распускающимися листьями ловили с грустью тревожный взгляд своей любимицы. Обычно она беседовала с ними, оглядываясь по сторонам, чтобы эти беседы не подслушивались случайными прохожими.

Чинары для неё были частью её полусказочного существования, в котором отец был добрым великаном, сестренка и братья – неугомонными, проказливыми чертенятами (а так и было на самом деле), бабушка – повелительницей этого странного и доброго мира и, наконец, мама – хрупкое и нежное видение, чей шёпот она улавливала в шорохе листьев, запах угадывала в аромате цветов, а танцующую походку – в невесомом движении облаков. Наргиз не застряла в игрушках, как обычно говорят в таких случаях, просто она была отмечена самим детством – таким редким даром уже взрослой жизни, поэтому и люди, встречаясь случайно с нею, помимо изумлявшей их красоты, ощущали и чистоту чего-то невероятного, небесного с правами на сказки волшебного мира. И в этот мир среди весеннего яркого дня языками непонятных змеиных сумерек вползали взрослые тревоги. Наргиз чувствовала, что что-то неуловимо с недавних пор стало меняться, и только сейчас всё это, собравшись по частицам в ней, стало перехватывать дыхание удушающим жаром тревоги.

Войдя в свой двор, она не пошла сразу в огромный кирпичный отчий дом, дом, скрывавший в себе тайны её мира, а направилась в небольшое строение, где была поселена её бабушка – мать Сабира-даи. Бабушка сидела на дастархан-тахте, покрытой потёртым, с залысинами стареньким ковром. Сзади неё из приоткрытой двери манил к себе загадочный сумрак, скользящей прохладой своей таивший много ещё недосказанных, не сотканных из воспоминаний бабушки преданий и сказок. Бабушка уже почти не видела: её глаза давно уже затягивались белым плотным туманом бельм. Но своих внуков, в особенности Наргиз, она отличала даже не по звукам их шагов, а по трепету родной детской крови, оживлявшей её душу. Она преображалась, скрывая старческие недуги, и вытаскивала из-под цветастого старушечьего платка, разложенного на столе, нет, не лакомства, а поделки, безделушки, смастерённые её умелыми руками. Иногда было непонятно, как из обычных предметов – кусков материи, прутков, глины, веточек – вслепую можно изготавливать такие вещи. У Наргиз с сестрой был целый самодельный сундучок, полный таких редкостей. Каждая из них была связана с очередным повествованием бабушки о красивых людях, далёких странах, диковинных зверях и случаях, приключавшихся с ними и с рассказчицей и слушателями.