Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 65 страниц)

Ярослав Швейк

Утро не сулило ничего хорошего. Война длилась уже третий год и весну на побывку в мир отпускать явно не собиралась. Моросил перепуганный дождик, прячась от редких разрывов снарядов и свиста пуль в полузатопленных окопах и в испарениях солдатских шинелей. В этом мире, живущем по законам военного времени, даже природа воевала со здравым смыслом: листья мать-и-мачехи, использованные людьми вместо туалетной бумаги, стали дороже солдатской жизни. О, сколько безымянных героев войны поплатились ею за свою любовь к чистоплотности! Они погибали либо от осколков снарядов, либо от пуль снайперов, не вовремя покинув свои тесные окопы, чтобы справить большую нужду в зарослях лопухов и другого рода сорняков…

В офицерской землянке шёл очередной марафон игры в карты. На деньги не играли. Ставками были вши. Точнее, дюжина вшей – одна ставка. Офицеры вначале лицемерно вычёсывали вшей из своих голов, ругая почём зря денщиков за нечистоплотность, но воинство насекомых как-то быстро избавило всех от общепринятых правил этикета и гигиены. Вскоре офицеры, ничуть не смущаясь, вычёсывали из своих причёсок насекомых и сбрасывали их в чашку с керосином посреди стола. Прежде там были кучи смятых, никому не нужных на войне банкнот, теперь там в мучениях гибли главные враги окопной жизни – вши.

Но всё же насекомые были настоящими социалистами: их устраивало не только благородное общество, но и сборище в солдатских шинелях. Их существование усиливало патриотизм вояк воюющей империи. Вши очень любили войну: не раз солдаты Франца-Иосифа наблюдали, как навстречу полчищам насекомых, ползущих в атаку из окопов русской армии, выдвигались боевые порядки вшей австро-венгерской армии. Европейские вши, как более цивилизованные, каждый раз побеждали и приводили с собой невообразимое количество пленных русских вшей. В своей искренней любви к этому увлекательному роду занятий вши уступали, пожалуй, только политикам и генералам…

Ярослав Швейк с утра стал мучиться патриотическими позывами своего голодного желудка и воспоминаниями о прежней жизни на гражданке. Решение вернуться к мирной жизни он принял давно, но всё никак не находился безопасный и верный способ его осуществления. Он с тоской посмотрел на чугунную в бронзовых завитушках печку и вздохнул. Печка была породистой, из самой Вены, и наотрез отказывалась давать тепло из мусора и сухого конского навоза. Она так и не отвыкла от более благородного топлива: дров из дровяной лавки или мелко фасованного угля. Ну, на худой конец она бы приняла обломки мебели…

Прошуршал по пологу, прикрывавшему вход в блиндаж, огромный таракан. Он остановился на безопасной для себя дистанции. Швейк с надеждой посмотрел на него. Совсем недавно этот вожак огромных прусаков спас его от голода. Он тогда так же пробегал мимо, остановился, пошевелил усами, как бы в задумчивости, а затем неспешно проковылял к щели под пологом. Через минут пять он вновь появился и, оглядевшись, пошевелил усами, явно отдавая приказ. Мимо него к топчану, где лежал Швейк, протащилась процессия из других тараканов, с трудом тащивших заплесневелую корку хлеба. Швейк мог поклясться, что даже в лучших пивнушках Праги не подают столь вкусный и ароматный хлеб к столу.

Вот и сейчас он не обманул ожиданий солдата. Вскоре Швейк узрел перед собой несколько окурков, которые он тут же, как сказочное сокровище, запрятал в потайной карман, а надкусанный кусочек козьего сыра и дюжину небольших кусочков хлеба принял за манну небесную. Он вежливо поблагодарил тараканов и принялся трапезничать. Еды было немного, как вы понимаете, и он прилёг отдохнуть и предаться своим мечтам о будущей жизни на гражданке.

– Швейк, ты что дрыхнешь, болван? – пробудил его от патриотического угара знакомый голос любимого поручика Лукаша.

– Решил отдохнуть перед атакой! – ожидая внеочередной оплеухи от командира, ответил бравый солдат.

– Мы тут приняли решение. Ты самый несносный болван в нашей героической армии… – голосом архангела Михаила сообщил поручик.

– Опять медалью за храбрость от меня избавиться желаете? – пошутил было Швейк. Оплеуха тотчас погасила давно ноющую зубную боль солдата.

– Какая ещё медаль, болван? Слушай и оцени наше терпение и благородство! – успокоившись одновременно с зубной болью Швейка доверительным тоном излагал поручик. – Вчера часовые в тылу видели целую армию русских. По последним данным, их было никак не меньше пяти человек. Пойдёшь на разведку. Себя не выдавать. Провести скрытое наблюдение. Вернуться и доложить мне. Если справишься, мы тебя комиссуем. Не беспокойся, так комиссуем, так отделаем, что ни один идиот тебя больше воевать не отправит!

– А если на призывном пункте попадётся умный, а не идиот? Не всем же выпадает честь быть идиотами военного времени… – впал в уныние Швейк.

– Для умных за эту разведку мы наградим тебя не медалью, а почётной грамотой полка.

– Опять у меня нет выбора, – вздохнул Швейк.

– Какой ещё выбор? – угрожающе понизил голос поручик и за шиворот поволок Швейка по траншее. Они дошли до засыпанной от взрывов снарядов части траншеи и уже оттуда Швейк был пинком под зад отправлен в разведку. Однако, пробежав немного в направление тыла, он описал дугу, вернулся к своим окопам и с воплями: «Смерть дезертирам! В атаку, за императора! Слава нации! Героям слава!» перепрыгнул через спящих в окопе однополчан и был таков. Причём пришлось ему унести ноги вместе с заветной полупустой флягой самогона, нащупанной под офицерским плащом поручика Лукаша.

На свободе Швейк быстро сориентировался, где тыл, а где линия окопов русских. И, невзирая на громовое шипение из своих окопов, петляя как заяц, понёсся в плен. Ему вслед как бы постреляли, но без должного уважения к дезертиру. Берегли патроны и, прицелившись в Швейка, громко орали: «Пух-пух!». На его беду русских во вражеских окопах не оказалось. Он уныло побродил по брошенным траншеям, заглянул в пустой блиндаж и понял, что русских давно и след простыл. Он заглянул в следующий блиндаж, но и там даже корки хлеба не нашёл. Он был несколько разочарован негостеприимством вражеской армии. Повсюду было запустение, свойственное давно заброшенному людьми участку фронта.

Он покинул окопы и побрел дальше в поисках русских. В это время навстречу ему двигались какие-то призраки. Они уже вторые сутки блуждали по всей округе, мешая спать бдительным часовым обеих враждующих армий. Последнее происшествие и вовсе разозлило нелегальных путешественников. Нападение на кухню швейковского батальона окончилось для них плачевно: плакали и повар, и два полковых интенданта, пытаясь разжиться едой у грабителей. Они ползали по земле, цепляясь за незваных пришельцев, целовали им руки и умоляли дать им хоть что-нибудь поесть. Особенно гостей разгневал и устрашил цыган-интендант мадьярского разлива. Он пообещал навести на них неслыханную доселе цыганскую порчу, если они не спасут его от голодной смерти.

– Мать твою, – с огорчением выразился один из грабителей, чудом спасшийся из объятий голодающих. – Ну, когда, когда мы нормально, спокойно сдадимся в плен?

– Замолкни, кому щас легко? – ответил ему огромный сутулый бородач в шинели-распашонке.

– Знамо дело, плутаем сколько, а до сих пор не вышли в плен. Можа, измена средь нас али как? – глубоким басом присоединился к разговору уже другой богатырь в лаптях (так и не нашли ему на складах русской императорской армии обувку подходящего размера).

– Что-то не так, господа анархисты? – поинтересовался у болтунов человек в рясе полкового священника русской армии с серебряным крестом на груди, высыпав остатки белого порошка из коробочки на руку и со вздохом втянувший оный огромными ноздрями в себя.

– Отец Кирилл, достал ты всех… Кто нам обещал, что нас тута ждут? Европа и всё такое? – огрызнулся детина в штатском пальто, треснувшем на его спине по швам.

– Изыди, изыди, сосуд неверия, – с блаженным видом ответил ему священник, допивая остатки кагора, прихваченного им накануне побега. Затем он переложил объемистую котомку с одного плеча на другое и застыл на месте с восторженным выражением лица.

– Ему легко, он щас далеко от нас… – забогохульствовал последыш с кровоподтеками на лице и в женском платье на голом торсе. – А нам куды теперь? Кому я щас этот винтарь загоню? – протянул он к спутникам винтовку с примкнутым к ней штыком.

– Благая весть, братия, – громко вздохнул священник, приложив правую руку козырьком к бровям. – Вижу… Вижу неразграбленный вагон и порушенную железную дорогу.

Братия, всмотревшись в нужном направлении, шустро рванула к добыче. В лежащем под железнодорожной насыпью вагоне они обнаружили множество уцелевших ящиков. Братия почувствовала вкус к наживе и к сытой жизни. Началось потрошение ящиков. Но первое же ознакомление с содержимым вначале удивило, но потом стало огорчать и огорчать сильно.

– Эт шо? – удивился детина в штатском, протягивая горсть наградных крестов собратьям.

– Георгиевские кресты, однако… – ошарашенно пробасил в ответ бородач в шинели-распашонке.

– Да… Братаны, опять мы без жратвы… – со слезой в голосе пробормотал последыш. – А в Одессе рестораны открывают и девочками освящают… Кто бы меня причастил курочкой жареной?

– Нюх мой на яства никто ещё не отменял, – громко возгласил поп и ткнул испачканный кокаином палец в дальний угол исковерканного падением с насыпи вагона. Его послушались и вскоре после недолгого пыхтения и кряхтения раздались возгласы:

– Ну, ты и силен, батюшка. Гляди, бочонки! А сюда глянь – мешки, мешки с сухарями. Глянь-ка, глянь, тут ещё и сало… Сала-то скоко! А вина-то скоко!

– Мир вам, братия, – великодушно перекрестил свою паству священник. – Делить не будем. Всё съедобное из вагона вытащить и спрятать по кустам. Можно и нужно всё закопать. И всем подумать, как оное добро реализовать. Но вначале, помолясь, потрапезничаем. Руки всем помыть. Вона речка течет. Вода, как божья роса – целебна будет… Кто руки мыть не будет – крестом по яйцам съезжу…

Ярослав издалека услышал громкие чавкающие звуки и постарался как можно незаметней подкрасться к источнику волшебных мелодий. Голодный желудок его не подвел: волшебники, похоже, не только в русских шинелях неторопливо поглощали божественную пищу – сало с сухарями. Рядом с ними были вскрытые бочонки с солёными огурцами и квашеной капустой. Но главное, они прикладывались к бутылкам из двух раскрытых ящиков, и только покряхтывали от удовольствия, делая глубокие затяжные глотки из них.

Швейк еле заметно приподнялся над изуродованной от взрыва насыпью и громко позвал:

– Русськи, эй, русськи…

Чавканье прекратилось и в наступившей тишине послышалось от последыша:

– Вот оно счастье наконец… Эх, Одесса-мама.

Вояки повернулись на голос Швейка и скопом повалились пред ним на колени.

– Русськи… – ещё раз позвал Швейк, постепенно впадая в полуобморочное состояние при виде такого количества еды.

– Господин немец, мы хотим в плен. Ведите нас к своим, – вежливо предложил священник.

– Да он по-русски не понимает. По-немецки надо, – пробурчал последыш, – по-немецки…

– Кажется, капитулирун, – задумался на мгновение священник и тут же предложил: – Вир биде капитулирен…

– Точно? – засомневались остальные.

– А пес его знает – в плену разучим, – развел руками поп. – Нам главное в Европу попасть…

Швейк, вытянув вперёд руки, как во сне спустился с насыпи прямиком к ящикам и бочонкам.

– Господин офицер, битте к нашему столу, – великодушно предложил богатырь в шинели-распашонке.

Сбросив с себя винтовку, Швейк бросился к кускам сала и сухарям. Вскоре он уже зубами рвал огромный ломоть сала и свободной рукой запихивал себе за пазуху про запас ещё два куска.

– Слушай, чёт мне не ндравится, – прогундосил с полным ртом детина в штатском. – Вчера кухню брали, там такие же озверевшие от голодухи.

– Не скажи. Там цыгане были, а этот – европеец. Вон как на сало налегает.

– Так он нас в плен будет брать или просто пожрать приперся? – поинтересовался последыш, поправляя на себе женское платье.

– Ты бы, одессит, нормальной одежонкой, что ли, обзавёлся… Срамота одна, – ткнул пальцем в бок одессита детина.

– Аким прав, – поддержал его поп.

– Да где ж я её тута найду? – обиженно ответил одессит, поправляя на себе оборки платья.

– Там вон вишь скоко убиенных? Подбери что подходящее себе. А то скоко позоримся с тобою рядом?

– Так мёртвые же, – брезгливо сморщился одессит.

– Мёртвые сраму не имут! – поднял к небесам указующий перст поп. – Ступай, сын мой…

Тем временем дезертиры приступили к решительным действиям. Вскоре выяснилось, как много общего у чешского и русского языков.

– Веди нас к своим, в который раз говорю, – теряя терпение, пробасил самый молчаливый из всех дезертиров в шинели и в чёрной папахе. Швейк только мычал с полным ртом и кивал. Аким встал со своего ящика и, подойдя к одесситу, рывком за шиворот поднял его и показал рукой на поле, перепаханное снарядами и минами. Одессит покорно побрёл к разбросанным по пашне трупам. А Швейку не давали даже обдумать положение, в котором он оказался. У него отняли сало из-за пазухи и отвесили пару затрещин. Силы были неравны. Но Швейк тянул время в надежде, что силой своего убеждения и своим обаянием сумеет добиться своего и попасть в столь желанный для него русский плен:

– Найн, мой хочелась в русськи плен!

– Я те счас… – замахнулся кулаком поп в голову Ярослава, но передумал. – Скотина… Ну, невезуха. Ну, как так? Ну почему нам вместо немчуры вот эта славянская скотина попалась? Почему, ну почему мы не можем никак по-человечески сдаться?

– Да я его здесь счас закопаю! – передернул затвор винтовки богатырь в лаптях. – Скоко можно над людьми издеваться?

– Погодь… Можа, мы молились неправедно? – засомневался детина в шинели-распашонке.

– Аким, чё ты такое говоришь? Мы скоко веков молимся, чтобы сдаться, кому правильней, – остановил сомнения в коллективе поп. – Сей опыт не пропьешь. Сдаётся мне, чо этот хмырь таки большевистский агитатор. И рожа у него, и аппетит… Не то что у вчерашней кухни. Этот с одного шмата сала нажрался. А те? Интенданты… Те у нас и ремень кожаный сожрали – не подавились, и кобуру трофейную без хлеба и соли умяли. Тут чет не так…

– Говори, гнида, правду – я за себя не ручаюсь! – рассвирепел богатырь в лаптях, наставив на Швейка винтовку со штыком, свинченным в спираль.

– Господи, образумь врага нашего! – возвысил голос поп, воздев руки к небесам.

Швейк понял: его ждёт самый худший выбор на свете – не измена родине и его любимые пончики в лагере для пленных, а подвиг во славу императора Иосифа Второго без права на пищевое довольствие. Он выбрал первое:

– Я ошен хотелся в плен.

– Заткнись!! – хором взвыли дезертиры.

– Отрок, веди нас в плен к своим – мы ж тож люди… – с усталым видом ответил ему полковой священник русской императорской армии.

– Какой же он отрок? – изумился бородач.

– А ты глянь на него – глиста глистой. Даже броится, поди, раз от раза к разу. Но уже и раб Божий, и отрок с глистами, – вздохнул поп. – Но в плен он нас всё равно возьмёт. На, отрок, прими как причащение, – с этими словами он протянул Ярославу бутылку вина из ящика, спасённого из полуразрушенного вагона.

Швейк высушил бутылку одним махом и осмотрелся. Его переполненное бесплатным салом и благородством тело потянулось уже не к бегству, а к философским спорам с более покладистыми собутыльниками. Но, осмотрясь и осознав, что его будут сильно бить, решил, что с него хватит. Он достал из кармана шинели новенькие игральные карты, дорогие ему как память о поручике Лукаше, и тут… Швейку захотелось встать и взять под козырек. К сидящим на ящиках дезертирам подошёл одессит. Он был выряжен в офицерскую форму. Правда, в брюках и кителе меньшего размера, чем было нужно. На ногах – летние штиблеты, явно не по сезону весенней распутицы.

– Д-а-а… – удивленно протянул поп. – Ты где это разжился так?

– С мертвяками одна морока. Все мундиры с дырками, грязные, да ещё кровищи столько… А тут смотрю: офицерен, а рядом чемоданище. А там сменный комплект бельишка, да ещё серебришко столовое… – одессит бросил небольшой, но тяжёлый мешок на ящик и присел рядом со Швейком.

– Русськи… Игрушкарен… – и стал тасовать карты с умильными гримасами.

– О, картишки… – ухмыльнулся одессит и отобрал колоду у Ярослава. – У меня такие же… Счас подобрал. Ты глянь, какие девочки! – колоду карт, взятую у Швейка, он не глядя бросил через своё плечо.

Карты пошли по кругу. Швейк заскучал. Дезертиры плевались, разглядывая изображения на картах, но плевались с восхищением.

– Да-а, эт тебе Европа! Я б вот этих… исповедал бы… со всем моим смирением… – крякнул поп, нервно поглаживая бороду.

– Да это же просто картинки, – с видом бывалого, много чего повидавшего на своём веку человека, вздохнул одессит. – Видели бы вы дочек губернатора Одессы. Вот это я понимаю… Их у него… В одном только заведении мадам Мендельсон штук тридцать. А по городу скоко? И все мамой клянутся, шо губернатор их папа!

– Но их же с живых девок фотографируют, а потом печатают, – поднял палец вверх священник.

Швейк обратился, как человек, которому терять уже нечего, к присутствующим:

– Игрушья… Хра на карту…

– Чё? – удивился одессит. – Срать на карты? На таких баб?

– Да нет, мил человек нам в карты предлагает сыграть, – сообразил поп. – Ну, что ж, раз по-хорошему не хочет… Жоржик, – обратился он к одесситу, – сдавай, но вначале – на что играть будем?

Священник стал жестикулировать, пытаясь облегчить взаимопонимание между славянами:

– Давай так: мы проигрываем – ты ведешь нас в плен, ты проигрываешь – мы тебя ведем в наш плен.

– Нит, нит… Хра будемо в покер… – схватив за руку одессита, заволновался Швейк.

– Да ну, давай в «очко» или в «орла», в «три листика» можно… – пробубнил дезертир в лаптях.

– Найн… Покер! – твёрдо решил Швейк. – Покер.

– Нас на испуг, что ли, хочет взять? – удивился священник.

– Покер так покер… Но играем с джокером, – ухмыльнулся одессит. – Думает, что мы тута такие все тёмные, дремучие. Ну, что, батюшка, помолясь, начнём?

– Начнём, сын мой. Я в полку со всех офицеров штаны сымал этой американской хернёй. В моду вошла… Теперь вот в плен ноги уносить приходится, – согласился поп. – Только поговорить надо с паствой, – с этими словами он знаком предложил остальным дезертирам отойти от Швейка и, приглушив голос, объяснил им:

– Други мои, мы с Жоржиком играем, а вы пасуете, чтобы никаких карт у вас на руках не было. Сбрасываете карты… Понятно?

Дезертиры послушно закивали и вернулись на свои прежние места.

– Пьят… – растопырил пятерню Швейк остальным игрокам.

– По-моему, он хочет играть на каждого из нас, – сообразил одессит.

– Какая разница? – пожал плечами поп и звучно высморкался. – Пять так пять. Играем!

Никогда Швейку не везло так сильно против его воли и желания. Его возмущению собственной удачливости не было предела. Три дезертира сдались так быстро, что Швейк запротестовал и попытался было отказаться играть в поддавки с их стороны. Но ему после долгих жестикуляций объяснили, что люди эти деревенские, в карты играть там некогда: то посевная, то уборка, то мордобой на похоронах, то жандармы после свадеб нагрянут порядки восстанавливать. Сплошное невезение – они с этим родились, с этим и останутся. С одесситом и объясняться долго не пришлось.

– Слышь, зёма, у меня три ходки было в церковно-приходскую школу – я за себя не ручаюсь! Не дразни, – оскалился золотыми фиксами на Швейка одессит. – Играй давай!

Оставался на свободе только священник. К нему у Ярослава было ещё меньше уважения – сказывалось влияние пивоваров довоенной Праги и фельдкуратора Каца лично. Тяжко вздохнув, Швейк сам не просто снял, а вначале перетасовал колоду и передал её одесситу. Тот сдал как полагается. Священник перекрестил карты и, не глядя в них, только было хотел спасовать, как Швейк, посмотрев в свои карты округлившимися от ужаса глазами, вытащил из кармана ручные часы поручика Лукаша и поднял ставку. Дезертиры с недоумением привстали, чтобы рассмотреть ставку.

– Чё эт такое? – с удивлением спросил одессит.

– Похоже, что часы… – с не меньшим удивлением ответил ему священник и достал из рясы карманные часы своего командира полка. – Только какие-то чудные… На руку их, что ли, надевают?

– Гляди-ка, какие маленькие, и ремешок зачем-то… – взяв часы, чтобы рассмотреть поближе, заинтересовался ещё больше одессит. При этом он прищурил глаза, как волк перед броском на добычу. – Котлы, говоришь? Я таких ещё не видывал. Слышать слышал, а в руках не держал… Скоко ж они стоють?

– Ну, раза в три-четыре дороже обычных, – ответил священник, взвешивая в руке свой тикающий булыжник. – Ну, отвечаю, что ли… – и положил на алтарь игры свой агрегат. Одессит с недоумением внимательно посмотрел на священника. Тот, не глядя на него, покачал головой. Жоржик скривился и стал тасовать колоду.

Швейк сбросил три карты и принял от одессита замену. Его сердце колотилось так громко, что отдавалось барабанным грохотом в ушах. Он, дрожащими руками поочередно приоткрывая их, окончательно потерял дар речи. До этого у него уже было четыре раза по четыре туза с джокером, но сейчас… На него, в который раз кривляясь в разных бесстыжих позах, смотрели самые красивые шлюхи из колоды в ранге тузов и джокер – бесстыже обнажённая святая в позе лотоса с нимбом над головой. Правда, шлюхи были близняшками… Швейк хорошо помнил, что только что сбросил туз треф и туз бубновый, да и джокер сброшенный был блондинкой… Ещё пара-другая тузов были у него в рукаве. Теперь у него на руках было два туза черви и два туза пик с джокером-брюнеткой.

– Э-э… – он глотал воздух, пытаясь отдышаться, как если бы только что совершил обязательный для солдат всех армий мира марш-бросок в полной выкладке, спасаясь от всех своих алиментов.

– Што «э», што «э»? Давай, хватит время тратить. Веди нас в плен! – разбушевался Жоржик.

– А и правда, воин, хватит тут нам перечить, – угрожающе подняв крест над головой Швейка, приказал отец Кирилл.

– Э-э-ж-ж… – с трудом выдавил из себя Швейк, показывая всем одинаковых тузов и тыкая пальцем в сброшенные карты.

– Шо такое, шо такое? Ты шо, нас в шулерстве обвиняешь? – изумился одессит. – А ну-ка, руки сюда! – Жоржик с торжеством фокусника вытряхнул из рукавов Ярослава несколько тузов.

– Мать честная, с кем мы играли! – воспылал праведным гневом священник. – Часики я беру себе в счёт душевного изумления. А тебе, сын мой, заповедь Божью излагаю: Бог не фраер, он видит всё! Не жульничай, сын мой, не жульничай!

Вскоре после некоторого числа пинков и тумаков Швейк под грузом пяти винтовок и под конвоем Жоржика и отца Кирилла обречённо брёл в сторону окопов армии его величества Франца-Иосифа Второго. За ними, пыхтя и сопя, двигались запряжённые в найденную телегу, гружёную салом и бочками с капустой и огурцами остальные дезертиры.

– Я не спрашиваю, сын мой, откуда столько колод карт у тебя (Бог тебе судья!), – тут поп внимательно посмотрел на Жоржика, остановился и перекрестился. – Но не было ли чего ещё среди ниспосланных тебе даров от мертвецов? – как можно тише, чтобы не услышал Швейк, прогудел священник. – Доверься мне. Меня ж, я думаю, что в плену шмонать не будут из уважения к моему сану.

– Слышь, отец святой, – ухмыльнулся Жоржик, – серебришко уже у тебя. Котлы, прошу простить, часики… испарились… А я ни сном ни духом…

– Молчи, раб Божий, молчи. Сатана в тебе говорит. Истинно тебе говорю – сатана! Сатана есть зависть! – с негодованием отринул от себя всяческие подозрения служитель церкви, подтягивая на плече изрядно потяжелевшую котомку.

Австрийская армия испытывала нужду во всём, не только в снарядах. Но экономить на вшах и приказах – это было бы совсем уж неприлично с точки зрения воинской чести и дисциплины. Эта война разорила и без того скупую, жадную до идиотизма, элиту империи и потрясла основы государства пустыми желудками подданных. Поэтому экспедиция дезертиров ориентироваться по звукам выстрелов не могла. Она тащилась наобум, минуя затянутые водой воронки и остатки проволочных заграждений.

Из-за дымовой завесы от тлеющих остатков сарая в тылу чешского батальона послышался равномерный скрип тележных колёс и ворчание дезертиров. Каким образом, миновав фронт, Швейк с собратьями поневоле оказался снова в тылу у своих, он так и не понял. Но именно это обстоятельство доказало ему в очередной раз теорию о круглой Земле. Дезертиры тоже были озадачены, узнавая исхоженные ими тропы войны:

– Гляди-ка, это ж я нагадил вон ту кучу! – изумился Аким, показывая пальцем в ближайшие кусты с набухшими почками.

– Тяни давай! – заворчал богатырь в лаптях.

– А и правда, братия, знакомо как-то всё, – заворочал головой по сторонам поп. – Я тоже вон… приседал там…

– Хальт! – выкрикнул подпоручик Осина и залязгал затвором винтовки, забыв, что последний патрон он обменял у цыган на пригоршню окурков. (Очень курить хотелось).

– Да-да, ахтунг! – поддержал его кадет Фиглер. – Хенде хох!

– Свои! – обречённо выкрикнул Швейк.

Вначале Швейка хотели расстрелять. (Как-то забылось, что Швейк был послан на боевое задание по приказу поручика Лукаша). Притащить ещё пять ртов? Целых пять лишних едоков? Но увидев груз на телеге, расстрел решили отложить до лучших времён. (Пока не наладят доставку патронов). Штабу батальона особенно пришлось по вкусу вино в закрытых ящиках. Пленных, кроме священника, отправили под присмотром нескольких заболевших дизентерией солдат в тыл. Бывшим солдатам русской императорской армии пришлось тащить этих засранцев на себе. Священник пристроился к тёплой компании в холодном и сыром блиндаже, взяв на себя обязанности банкующего. В его оправдание можно было только лишь привести тот факт, что даже католик кадет Фиглер причащался и целовал крест в руках батюшки.

К вечеру непогода усилилась приземистым туманом, над которым шальной ветерок раскрашивал чёрный холст ночи редкими жёлтыми и багровыми перьями заката. Швейк сидел на бруствере окопа спиной к родине и напряжённо вслушивался и всматривался в беззвёздную тишину востока.

День подходил к концу. Из командного блиндажа доносились приглушённые звуки фронтовой пьянки. Сильный удар оглушил его внезапно. В голове Швейка запели ангельские голоса, бестактно заглушаемые матерным речитативом на русском языке. Вскоре он поплыл, потащился куда-то в сторону брошенных русских укреплений. Утро Ярослав встретил в лесу, где расположился бивак казачьего полка. Сильно болела голова, и гудел пустой желудок.

– Очухался? – окончательно привел его в себя чей-то хриплый голос.

– Нет, не может быть! Я наконец-то предал империю и поручика Лукаша! – блаженно улыбаясь, открыл глаза Швейк.

Над ним, склонившись, появилось усатое хмурое лицо. Вокруг кипела по-походному аскетичная жизнь войны. Швейк достиг вершины своего счастья. Он понимал, что с его появлением и русская армия недолго будет мучиться – но всё равно был счастлив, как никогда. Зато его любимая Прага, которая «…как молодая курочка в золочёной клетке дряхлеющей монархии, испуганно отворачивалась от голодных взглядов великих держав…» дождётся его когда-нибудь живым…

Истомлённая всеми превратностями войны душа подданного Австро-Венгерской империи, на время покинув свое телесное местопребывание, незаметно, но очень страстно переплеталась с ароматным дымком костра, на котором готовилась каша для русского воинства.