Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 65 страниц)

Репрессии

Утро голубело и искрилось неожиданностями предстоящих забот. День без всяких таких гороскопов норовил угодить обитателям планеты прекрасной погодой наступившей весны. Остальное будущее становилось совсем уже безалаберным, судя по ночному шастанью нового председателя колхоза к бабе Дуне за самогоном.

Весёлого матроса Тимоху односельчане признали сразу. Свой человек: на гармошке (прошу простить, на гармони) играет задористо, грамотный – даже писать и считать умеет на деревянных счётах. Эти счёты пожизненно были присвоены бывшим священником отцом Михаилом, а ныне колхозным активистом и бухгалтером-счетоводом Михайлом Опанасычем. Но матрос считался грамотнее даже без них – у него всегда концы с концами сходились, даже если на деле было совсем наоборот. А уж в речах и бдительности к врагам советской власти и вовсе был дока – комар носу не подточит!

А ведь, кажется, совсем недавно после очередного безвластия приезжало начальство района и собирало всех сельчан на сходку – колхоз организовывать заново. Начальство нагрянуло тогда спозаранок. Тёмные клубы облаков поздней осени давили всякие попытки рассвета дотянуться до людей. В усадьбе, разгулом гражданской войны чуть было не превращённой в руины, слегка, на скорую руку, подлатанной чем придётся и превращённой то ли в клуб, то ли в правление колхоза, неспешно собрались только активисты. Остальным колхозникам было некогда – дел было невпроворот. Активисты-мужики закурили самокрутки, благо приезжие не поскупились привезти бесплатные газеты, да и расселись кто на чём.

– Товарищи, – откашлявшись в руку, обратился к собранию приезжий из самого района какой-то там начальник. – Не везёт вам как-то с колхозом. Которого председателя вам за пять лет выбираем, а? Восьмого… Два председателя упились вусмерть. Трое сгинули, и каждый с колхозной кассой под мышкой. Найти пока не можем. Ещё один… Сами знаете – утонул с первым и последним трактором. А последний, так и вовсе с топором по кладбищу за бесами гонялся. Все кресты на могилках порубал. Лечим. Вот привезли вам ещё… Больше возить не будем. Не справится с вами – закроем ваш колхоз, а всех распределим по другим сёлам на исправление. Земли ваши поделим в районе, дома снесём.

Поднявшийся ропот собравшихся людей, до этого флегматично разглядывавших и обсуждавших фасоны одежды и сапог приехавшего начальства, оратор остановил, вытянув руку к столу-президиуму под кумачовыми транспарантами, и, дождавшись тишины, пригласил:

– Тимофей Иванович, покажись народу!

По его знаку из-за стола, покрытого алым сукном, встал и вышел к двум подвешенным к потолку коптящим керосиновым лампам рослый человек в кожаном пальто нараспашку и в тельняшке, проступавшей своими чёрными полосами сквозь грязно-белую рубашку.

– А чё показывать? Я всегда с народом! Будем, товарищи, за ум браться! Работа, и прежде всего, работа! Засучим рукава и вдарим, как следует, ударным трудом по проискам международного империализма! Вопросы будут? – по-военному кратко и доходчиво представился Тимофей Иванович.

– А гармошка у стола чья? – поинтересовалась одна из активисток и игриво правой рукой подправила почти что городскую прическу с кудряшками. (И как это она в таком-то чаду углядела музыкальный инструмент?)

– Вот вечно тебе, Глашка, больше всех надо! – зашипела на неё её подруга.

– Гармошка? Не-е, это – гармонь! Моя, – со всем своим уважением к красотке ответил бывший матрос.

– Вы, поди, и играть на ней умеете? – не унималась активистка, кокетливо расстреливая матроса глазками.

– Умеем, но после, после работы! Научу я вас культурно работать и культурно отдыхать! – пообещал по-революционному настроенный матрос.

– А покажь чичас, как надоть! – сощурив бесстыжие глаза, попросила Глашка.

Тимофей Иванович с недоумением повернулся к оратору.

– А давай, Тимофей Иванович, покажи людям! Мы тоже наслышаны о твоей игре. Порадуй людей, – согласился начальник, грязным платком вытирая лысину.

Тимофей Иванович никогда и ни кому не давал себя долго упрашивать: поднял гармонь из-под стола, надел на себя ремень от гармони, запрокинул голову назад и… рванул меха. Вот почему прибывший на спасение колхоза Тимофей Иваныч со своими шутками да прибаутками и гармонью сразу для всех стал своим – Тимохой. А для перезревших девок и для вдов героев гражданской войны – Тимошенькой. Судя по тому, как его представили, судьба его была ещё та подруга. Кем он только после гражданской войны не был. Был и руководителем хора старых большевиков, завхозом в цирке, гонял где-то басмачей, был даже директором рынка и завучем в школе.

А когда из окон во мглу осеннего утра пролился прыгающий свет от закачавшихся керосиновых ламп, сквозь стены правления стал пробиваться дробный звук от каблуков танцоров. Никто не выдержал мастерства гармониста – все, даже начальство, пустились в пляс. Проголосовали за него радостно и быстро. Накрыли в колхозной столовой столы для гостей и начальства из района, распелись до поздней ночи, передрались да не по одному разу и разошлись с верой в свое светлое будущее по домам.

Вот так бывший матрос Балтийского флота Спиридонов Тимофей и стал председателем одного из первых колхозов на Вологодчине. Время такое было – дел было много, а планов ещё больше. Ещё дымились угли Гражданской войны, а кушать всем захотелось по-новому – досыта. Образовали колхозы и завели для этого новую эпоху на деревне. Эпоха была непонятной для жителей сельской местности и даже как чужеродной. Больно уж была грамотной и требовательной. Точнее, власть от имени той самой эпохи требовала от всех грамотности и трудолюбия. Деревня иногда ощеривалась вилами и топорами из всех углов своих построек на новые и не совсем ей понятные законы и всегда за это слегка наказывалась властями. Вот так как-то незаметно, но навсегда оказалась российская деревня согласной к миру, надеясь, что в этот-то раз хоть выйдет что-то путное, что-то хорошее для неё…

На последние деньги колхоз прикупил патефон и целую этажерку грампластинок. (Ну, не всегда же гармонь терзать). С культурой в колхозе стало веселей. Тимоху, как это часто водилось в тогдашнее время, то забирали на повышение в район, то возвращали обратно, так как он иногда не справлялся с какими-то там новыми обязанностями. Причём забирали и возвращали его в любое время года, да не по одному разу. В его отсутствие село угрюмо и молча выполняло все планы по поставкам продовольствия стране, а при его возвращении веселилось от души среди нестройного рёва и мычания оголодавшей скотины.

Гриша Корзинкин закончил школу-семилетку в объятьях разбитной и симпатичной Нюши – молоденькой вдовы героя Гражданской войны – в сарае за зданием школы, где она как помощница председателя колхоза вручила ему справку об окончании школы с отличием без всяких церемоний. Женщина с непривычным ему обаянием и, ну, разве что со знакомым перегаром, развеяла все его детские глупости о взрослой жизни и о своих теперь уж состоявшихся мужских обязанностях перед родиной.

Когда наутро Гриша, как и все взрослые, попытался поработать в поле (начало лета!), ему пришлось столкнутся с пошлостью бренного мира – привычным образом распоряжения Тимохи сорвали все благие намерения у односельчан. Вопреки здравому смыслу началось бестолковое и весёлое праздношатание и славословия в честь выпускников школы. Мужики нашли утешение в самогонке, бабы и девки завизжали и передрались от безделья, дети радостно и с грязными соплями устроили кутерьму возле пруда за околицей. Обычный трудовой день при Тимохе.

Сельчане при этом развесёлом председателе с гармошкой налегали на свои огороды и живность во дворах. С такими запасами они могли пережить не одну смену власти. А уж если кому удавалось слинять от колхозных повинностей в лес, так помимо оголодавших по трезвым мужчинам тёток, можно было найти и запастись на зиму и грибами, и ягодами. Гриша усердно познавал новую взрослую жизнь и был в лесу нарасхват у взрослых женщин. Ему уже не удавалось отличить зимние сказки своих бабушек о русалках и ведьмах от реальной мистерии в близлежащих лесах и речках с комсомолками и беспартийными бабами. Юного труженика запрягали в разных позах на борьбу с трудностями жизни с помощью этих самых оголодавших женщин. Он не сопротивлялся. Так прошло очередное лето. Очередное лето предвоенного времени…

Но наступила осень. Птички вовремя удирали от голодных взоров горожан и отсиживались перед дальней дорогой на юг на полях в сельской глуши. На полях было столько несобранного урожая, что многие пернатые позже просто не смогли взлететь из-за набранного ими веса. Ожиревшая дичь, когда грянули морозы, быстренько перебрались на зимовку к местным домашним птицам. Мест для них в курятниках и сараях на всех не хватало – заняли места в полупустых закромах колхозных амбаров. Более счастливых и беззаботных птиц на всей земле ещё надо было поискать. Однажды аист размером с добрую корову, отчаянно маша крыльями, взлетел было чуть повыше телеграфных столбов и рухнул прямо на машину с людьми. Люди спаслись, сумев с трудом, но вылезти из раздавленной машины. До села их провожали раскормленные на капустных полях любопытные и непуганые зайцы.

…В тот день наступила оглушительная тишина, напрочь лишившая Гришиных односельчан слуха. В той машине прибыли какие-то оперуполномоченные из района и с ними руководители из государственных органов. Оглядев сытых людей в добротных кожаных сапогах, в пальто из добротного сукна, а то и в полушубках городского покроя, комиссия (так это называлось тогда) засомневалась в правильности действий советской власти.

– Товарищ председатель, – обратился к Тимохе главный из комиссии, – объясните, почему вы из года в год не выполняете планы по зерноводству и по животноводству?

– А хрен ево знает! – чистосердечно сознался Тимоха.

– Вы тута не кладайте хрен с прибором на советскую власть! – грозно прищурился на председателя знаток советской идеологии, бывший троцкист, а ныне ярый сталинист, товарищ Козлодуб, прибывший на Вологодчину из только что приобретённых областей Западной Украины по распоряжению партии.

– А чё говорить-та, враги тут кругом… – Тимоха всегда отличался прямотой в речах.

– Так. Так-так… Тильки какие такие враги? – сразу же напрягся Козлодуб.

– Враги народа! А какие ещё могут быть? – удивился бестолковости приезжего Тимоха.

– Поименно. Запамятовали? – Козлодуб завертелся на стуле, расстёгивая свой портфель. – Списичек, пожалуйста…

– Да эт… – засмущался Тимоха, почёсывая вылинявшую тельняшку.

– Списичек… – углубился честным ястребиным взором в глаза Тимохи украинец.

– Да эт, да эт… – Замялся Тимоха, не ожидавший подобной решительности от приезжего начальника.

– Тоби эт зачтётся, – многозначительно пообещал хохол, – в нашу пользу…

Вот тут-то Тимоха и снизошёл до требований эпохи и сразу же собственноручно на белой бумаге сдал главных своих собутыльников и тех баб и девок, что наотрез отказывались участвовать в комсомольских посиделках, кои ещё во времена Древнего Рима были признаны оргиями. В других областях такого не то что не было, может, было, а, может, просто быть не могло – просто тут, на Вологодчине, обосновался матрос Тимоха. И этим всё было сказано.

Грише тогда повезло – его не взяли под руки и не повели к телегам с осуждёнными. Нюша спасла. У неё и так было четверо ребятишек, а тут она ждала пятого и как, уверяла Гришу, не только пятый, но и все остальные были от него… Хотя она и была вдовой какого-то там героя Гражданской войны, но была порядочной, пусть и любвеобильной особой. (Ну, это всегда так: чем смазливей и доверчивей женщина, тем чаще и затяжней у неё провалы в памяти). Но эти же самые провалы в памяти в чём-то другом ей совсем не мешали. И была она слишком уж осведомлена о тайной жизни партийной и государственной власти. За что пользовалась у них несомненным авторитетом и уважением. Благодаря своему заступничеству за парня она заслужила искреннюю благодарность и особое терпение Гришиной семьи. И как-то простились ей загулы молодого парня, за которые однажды мать с сестрой чуть было не разорвали после недолгой перебранки всю одежду и волосы на Нюше.

Потому она стала не просто наставницей-любовницей для Гриши, но и его защитницей. Хотя в жизни ему и нравилась очень Танечка из соседнего переулка. Но, увы, Танечка была дочерью Михаила Опанасьевича… А этот человек был супостатом – требовал, чтобы ни-ни между Гришей и Танечкой до свадьбы, даже по советским законам… Ни-ни-ни, чтоб никаких шашней! Вскоре Нюша и вовсе стала первой в районе председателем сельсовета. А что это значит? А это значит, на селе появилась та самая советская власть в её обличии. Теперь у Тимохи даже в моральном плане жизнь удалась. Его авторитет пламенного борца за народное счастье сильно страдал из-за его холостяцкого образа жизни. (В стране как-то быстро закончилась эпоха революционных беспорядочных половых отношений.) Теперь же благодаря Нюше, отвечавшей в селе и за закон о браке, у него образовалась целая пачка бумаг, свидетельствующих о его бесчисленных женитьбах и разводах. Никто в колхозе не понимал разницы, и была ли она вообще, эта разница, в том, когда то ли свадьба Тимохи незаметно переходит в митинг, то ли митинг как-то незаметно переходит в другую его свадьбу. Он порой сам путался, на ком же он сегодня женат, а с кем ещё не успел развестись. Доходило до того, что иногда Нюше в своей комнате в сельсовете в окружении Тимохи с дружками и его женщинами только благодаря амбарной книге и дежурной бутыли самогона удавалось разобраться с истинным положением дел в семейной жизни матроса-председателя. Но из-за этого окончательно рухнули надежды и мечты Гриши.

– Только попробуй на эту кралю глаз положить! Мало не покажется, – нередко слышал парень от председательши, когда он случайно попадался ей на глаза с какой-нибудь девчонкой.

У Танечки было и того хуже. Михаил Опанасьевич не зря прошёл семинарию и, несмотря на свою дружбу с Тимохой, вопросы семейной жизни решал по-старинке:

– Боже упаси! А то… – угроза была нешуточной. Михаил Опанасьевич был человеком всё-таки серьёзным, хоть и очень пьющим. Он редко чем был доволен теперь в этой жизни после революции и Гражданской войны. Молодые терпели. Ему было по тем временам уже за 16 лет (Гриша любил выглядеть и считаться постарше), а ей – 15. Как они иногда тосковали на завалинке по тем старым временам, когда в таком возрасте они попали бы без всяких ограничений в число семейных пар.

Вскоре, ранней весной, приехала очередная комиссия. Был составлен очередной список врагов народа и однажды утром из села потянулся в район ещё один долгий обоз с мужчинами и женщинами. Многие из них так и сгинули без вести. Как обычно с пригорка им вслед махал носовым платочком бывший священник Михаил Опанасьевич и украдкой осенял их вслед крестным знамением. Рядом с ним, широко растягивая меха любимой гармони, пел грустную песню председатель Тимоха. Но больше всех грустил Гриша, тоскливо поглядывая в сторону плачущего священника, он так надеялся втайне, что и отца Танечки не забудут прихватить с собой эти суровые люди в кожанках. И тогда ему не придётся больше общаться с весёлой Нюшей. Он потом не раз упрекал себя за такие несправедливые мысли.

Ну, что поделать, если школу-семилетку он закончил, когда даже Марьянке из соседнего двора было столько лет, сколько требовалось девушке из деревни, чтобы создать семью, и не дай бог вдруг засидеться в девках. Но к ней Гриша был холоден. А тут ещё узнав некоторые подробности о Грише и Нюше (а что в селе скроешь от людей?), поколебавшись немного, Танечка согласилась на сватовство сына кузнеца из соседнего села. Свадьба намечалась на осень. И она состоялась, как это ни грустно, точно в срок. Гриша ещё больше возненавидел и Нюшу, и всех оставшихся на свободе односельчанок. Мужиков в селе осталось всего ничего: он, председатель да Михаил Опанасьевич, ну и с десяток премудрых стариков. Работать ему теперь приходилось и днём, и ночью. Работать, а не веселиться, как Тимохе…

Следующий год был ещё более опасным для простых полуграмотных людей – по всей стране усиливалась война с пережитками прошлого, и во врагах народа уже наблюдался недостаток. А в этом колхозе с завидным постоянством увеличивалось количество перелетных птиц, наотрез отказывавшихся возвращаться на зимовку в тёплые родные края. С зерном у них проблем как не было, так и не предвиделось – поля вспахивались, засеивались и иногда убирались в зависимости от количества юбилеев и других календарных праздников. Но людям бывало так, что и повода не требовалось, если был избыток самогона от предыдущего праздника.

Что-что, а производство по изготовлению самогонки работало без перебоев. Тимоха отличался невероятной интуицией – он даже особое слово применял для оправдания этого производства. Слово он это вычитал, как и водится грамотному человеку, из газет – бутлегерство!

– Вот так, товарищи, живут простые люди в Америке! – поднимал он вверх указательный палец, читая очередную статью про бутлегерство и выходки и проделки гангстеров из истории Великой депрессии. – Представляете, что они там творят? Поэтому нам надо быть готовыми ко всем проискам империализма! А ну как узнают капиталисты проклятые про наши все богатства и самогонку? На всё ведь пойдут, окаянные! На всё пойдут! Потому надо нам всегда и всё иметь про запас. На всякий случай…

Ему понимающе все в ответ кивали и излишки самогонки всегда отправляли в тайники. Количество этих тайников скоро превысило возможности памяти вечно нетрезвых собственников (точнее, собственниц) кладов. Многое так и осталось невостребованным, так как вскоре приехала очередная сердитая комиссия из района. Козлодуба среди них не было – он пошёл на повышение и арестовывал и судил людей уже на родной ему Украине. Делился бесценным опытом правдоискателя с земляками-националистами из вновь присоединённых западных областей.

Комиссия на этот раз работала более добросовестно и долго – даже инвентаризацию провела. По её итогам обнаружилось, что самым ценным из имущества колхоза были несколько патефонов, кипы грампластинок и гармошка председателя.

Особую растерянность членов комиссии вызвало посещение амбаров с перелётными птицами. Это место зимовки перелётных птиц давно не посещалось работниками колхоза. В благодарность за это птицы покрыли своими гнёздами всё – всё, что можно было внутри заселить, всё было занято ими. Вернулась оттуда комиссия, покрытая птичьим пометом с головы до ног и очень, очень нервная, злая.

– Так, товарищ председатель, враги народа, говорите, вам мешали? А сами вы… кто у нас? – спросил у неожиданно трезвого Тимохи глава комиссии. Взялись и за Михаила Опанасьевича. Затем благодаря горячей, искренней исповеди Тимохи и бывшего священника привлекли к расследованию и Гришу, и ещё несколько пожилых односельчан. Он попытался сбежать, попросившись на свежий воздух. Не спасло. Его взяли. Он молчал, не понимая обвинений. Он ничего не требовал и не доказывал. Он молчал. Так из села увезли последних здоровых мужиков. Гриша, как сквозь туман, видел своих мать и сестру, которые долго ещё провожали телегу с ним и милиционерами по раскисшей весенней дороге.

В тюрьме Гриша освоился быстро. В селе ему жилось куда трудней. На допросы его вызывали редко – один из следователей поморщился, глядя на него, и устало сквозь зубы процедил:

– Понимаю, что ты враг! Нутром чую! Самый что ни на есть враг! Но тебе до 18 лет ещё почти три месяца! По этапу тебя не пустишь, с малолетками тебя сажать опасно! Они уголовники, а ты – враг народа. На тебя тут такую «политику» твои сообщники накатали. Посидишь пока здесь – суды завалены работой. Да и среди самих судей скрытых врагов хватает – работать уже не с кем! Вот исполнится тебе 18, тогда и порешим. Порешим, не боись!

Во время прогулок в тюремном дворе он виделся некоторое время с односельчанами: с председателем Тимохой, с Михаилом Опанасьевичем и с некоторыми мужиками. Но вскоре их отправили куда-то очень далеко. Однажды, когда уже северное солнце превратило внутренний дворик, заполненный арестантами, в летнее пекло, он увидел некогда грозного человека – Козлодуба. Тот прижимался к стене, пытаясь спастись от очередного унижения со стороны остальных заключённых.

Но эта жизнь в тюрьме продолжалась недолго. Как-то утром его вызвали и сопроводили в суд. Там ему перечислили все его преступления и объявили приговор: пять лет исправительно-трудового лагеря на первый раз. Но так как это заседание было в пятницу, то документы из суда должны были вернуться в администрацию тюрьмы не в понедельник, а согласно очереди в среду.

На следующий день, в субботу, он собирал свои нехитрые пожитки и договаривался с сокамерниками, кто из них займет его нары (камера была немного перенаселена) и кому останутся его лишние пожитки. В воскресенье многие его товарищи по несчастью ждали свиданий с родными. А он с нетерпением ждал прогулку, чтобы ещё раз пообщаться с некоторыми знакомыми из других камер, потому что часто прогулки ему почему-то отменяли. Прогулка относилась к числу мер поощрения администрацией заключенному за хорошее поведение. С поведением у него вроде всё было прилично, ну, подумаешь, пару раз сцепился с какими-то уголовниками… А мать с сестрой вряд ли знали об очередном зигзаге в его судьбе, чтобы приехать и попрощаться. А вот события в стране и вовсе редко когда волновали заключённых больше, чем события в их среде обитания. А зря…

Лишь в воскресенье вечером он почувствовал, что произошло нечто такое, что превратило тюрьму в гудящий муравейник. Война, война… Но это было что-то далёкое от него – его вряд ли это касается. Хотя и шли мурашки по коже. У него, как он осознал, другая судьба. В среду, когда он с вещами был вызван в коридор, он, ничего не подозревая, пошёл за конвоиром. Однако его почему-то повели не в сторону огороженной площадки во дворе, где обычно арестантов определяли по группам, чтобы по разнарядке отправить по этапу, а совсем в другую сторону.

– Ты что, самый хитрый, что ли? – обратился к нему знакомый следователь. – Война идёт! Да ещё какая, а ты хочешь отсидеться за спиной у дяди? Трёхразовое питание, банька, медпункт – санаторий да и только! А воевать кто за тебя будет? Народ вон военкоматы штурмует, старики, бабы на фронт лезут, а ты, жлобяра, отсидеться решил?

– Да я… – взгрустнул было Гриша.

– Молчать! На построение – марш!

На построении перед тюрьмой уже было несколько таких же, как и он заключённых под присмотром не милиционеров, а обычных солдат. Они подождали остальных и строем, шагая не в ногу, а абы как, отправились на пункт сбора призывников. Там им вскоре выдали документы и военную форму. Ещё через несколько дней он был уже в военно-строительном батальоне. Обучать призванных военному делу не стали, а с лопатами и с топорами они все как сельские жители были и так неплохо знакомы.

Однако Гриша недооценил переменчивость своей судьбы. Не раз пришлось ему потом побывать в окружении и в госпитале. Но всё же ему повезло не так, как другим, кто с первых месяцев войны затерялся в списках безвозвратных потерь. Иногда вспоминал, как суматошный бред во сне или наяву, как давным-давно, оглушённый, но не раненый, взял в руки в первый раз винтовку из рук раненого незнакомого красноармейца. И после нескольких неудачных попыток выстрелить из неё, услышав гул голосов, – «Ура-а-а!», перешедший в адское, дикое «А-а-а!», побежал вместе со всеми в штыковую атаку. Благо штык был на месте. После очередного ранения из медсанбата попал в роту разведки полка, где получил ещё более серьёзные навыки для умения постоять за себя. С двумя орденами Красной Звезды, орденом Славы и медалью «За отвагу» он был командованием после победы отпущен на все четыре стороны. Долго он добирался до дома: дважды он не понравился патрулям, несколько раз опаздывал на поезда, которые должны были отходить от перрона только наутро, а отходили безо всякого объявления предыдущим вечером, подрался с уголовниками – его поняли и отпустили из милиции.

Но однажды он всё-таки добрался до родного села на телеге вместе с почтальоном и странными попутчиками – серьёзными людьми в штатском. С каким настроением Гриша обнимал мать и сестрёнку и как он оглядывался на плачущих соседей – это вряд ли можно понять тем, кто долго, так долго не давал о себе вестей, чтобы потом так просто взять и заявиться на порог отчего дома. А как к нему относиться тем соседям, если он никого на войне из односельчан не встретил, хотя и пытался найти земляков, если в тюрьму он попал позже всех и не разузнал, куда отправили остальных? И он чувствовал непонятную вину перед этими потухшими взглядами соседок и их детей. Нюша в начале войны погибла во время бомбёжки, когда из села в сторону фронта после освобождения города Тихвина под её предводительством был отправлен обоз за беженцами. И хоть далековато было до линии фронта, но железнодорожную станцию немцы разбомбили в пух и прах. Мало кто уцелел. Детей её разобрали многочисленные родственники.

На следующий день, когда с утра пораньше он отправился устраиваться на работу в колхоз, он интуитивно почувствовал, что-то неладное: хмурые люди перед сельсоветом в штатском, вчерашние его попутчики, пристально разглядывали гвардейца с орденами и в задумчивости отворачивали глаза от него. Вечером, когда сестренка Галя приготовила щи из тушенки Гришиного пайка и остатков старой капусты из затхлого погреба, к ним пришли.

– Ну и шо, отсиживаться будемо? – обратился к нему старшой. – Думкаешь, ты один умняшный такой? Созвонились мы тута с районом… Шо ж эт такое деется?

– А что такое? – совершенно потерянно спросил у них Гриша. Мать с сестрой уже в полуобмороке сидели на лавке и молча, отрешённо смотрели на всё происходящее.

– Как шо? Срок за тоби, хлопче, неотсиженный имеется! – злорадно ухмыльнулся старшой.

– Как это? – Гриша и вправду не понимал происходящего с ним случая.

– Так это, так!.. Вражина народа ты, однако! – стукнул кулаком чекист.

– Подождите… Ну, было дело до войны. Но меня оправдали и забрали на фронт! Я же всё сполна и отвоевал, и оправдался!

– Не кажи, милок! – ухмыльнулся старший. – Повоевать, можа, ты и повоевавши – мы это ещё проверимо, а вот срок свой не отсидел! И никто тебя не оправдал. Не отсидел, не отсидел… Амнистий не було на тебя, реабилитации тоже не подлежал. А дело твоё було очень серьёзным.

– И чё теперь? – совсем растерялся Гриша.

– Поихали з нами – тамо разберёмся!

Свои пять лет по приговору Гриша отсидел от звонка до звонка. В лагере вначале ему пришлось несладко, но он сумел попасть в группу таких же, как и он, без вины не просто виноватых, а попросту проклятых. Только благодаря этому он вместе с товарищами по несчастью сумел по советской традиции объединиться и отбился и от уголовников, и от власовцев, и от бандеровцев. Как ни странно, но вся эта антисоветская сволота прекрасно ладила между собой и признавала своими врагами только таких, как Гриша, и остальных с ним непутёвых и неподсудных. (А фронтовики всё прибывали и прибывали в лагерь).

Уголовники со своим паханом тоже быстро научились вытягиваться в струнку перед устало идущими фронтовиками с работы и предлагали им даже своими языками облизывать грязные портянки фронтовиков. Этим они и выжили. А вот многие власовцы и бандеровская шваль, чтобы уцелеть, просились куда угодно, и в случае отказа от администрации лагеря занимались членовредительством, чтобы попасть в лазарет, а потом куда подальше, лишь бы после отбоя не оставаться на всю ночь один на один с фронтовиками. Многих тогда власовцев и бандеровцев не досчитались… (Они тоже пополнили списки жертв сталинских лагерей? Это что, всех в одну кучу для убедительности наши либералы сваливают?)

Фронтовики навели порядок – и в это администрация лагеря не вмешивалась. Уголовники научились маршировать на лагерном плацу, чего раньше терпеть не могли, ползать по-пластунски, запихивать игральные карты в разные отверстия своих тел и отдавать честь охране лагеря по-пионерски, наводить чистоту во всём лагере, включая мытьё не только душевых помещений и территории, но и уборных. Когда один из авторитетов завозмущался новыми порядками, то на следующий день, аккурат перед самым обедом, благодаря его завываниям он был найден по горло в дерьме общественного сортира. Как он туда попал, если все доски пола были на месте? Заколочены и прилажены, как обычно…

Особенно плохо приходилось уголовникам с большим количеством «авторитетных» наколок на теле – их заставляли наизусть учить тексты государственного гимна и фронтовых песен. В праздники им приходилось, перебираясь из барака в барак, всё это декламировать. В день начала войны, а затем в ноябрьский праздник им разрешалось только в туалет ходить, точнее, бежать на карачках. В каждый знаменательный для фронтовиков день они должны были находиться под нарами и ничем себя не проявлять. Долгое время после войны, вплоть до начала брежневских времён, уголовники, как ошпаренные, обходили и обегали настоящих фронтовиков на улицах советских городов. А не дай бог, если в руки фронтовиков попадал карманный воришка на послевоенном рынке. Били жестоко…

…Долгую ночь, пока поезд, хрипло посвистывая на полустанках, пробирался к следующему утру нового дня, Гриша думал и думал. В родное село его как-то уже не манило – он помнил и испепеляющее сознание горе от слёз соседок, и свою потерянную любовь, и никому не нужную правду своей жизни. Он вышел как-то покурить в тамбур. На глаза попалась забытая кем-то газета. Он вспомнил, что видел её в руках у своего соседа через купе.

– Вы забыли газету… – обратился он, вернувшись из тамбура с газетой в руке, к соседу по вагону.

– Ой, да не стоило тревожиться! – улыбнулся ему внушительного вида седой мужик.

– Ну, как не стоит – газета всё-таки! – смущённо ответил Гриша. Собеседник повернулся и оценивающим взглядом прошёлся по крепко сбитой фигуре попутчика.

– Вы откуда, товарищ? Откуда едете и куда? Если не секрет, конечно… – странным образом Гриша почувствовал, что-то общее с этим соседом и, ничуть не обидевшись на чужое любопытство, ответил:

– Да какой тут секрет – из лагеря я… – опустив голову, тихо произнёс Гриша.

– Из лагеря? – искренне удивился собеседник и, достав из очечника очки, нацепил их себе на переносицу и ещё пристальней посмотрел на Гришу. – А по какой статье?

– Да так… Политический… – грустно промямлил Гриша.

– Что-то не похоже… – пожал плечами попутчик, улыбаясь как-то по-особенному добро и лукаво.