Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 65 страниц)

– Да не греби ты так шибко, успеем… Ишь, как приспичило по девкам… Теперь греби с другой стороны, а то мы куда-то не туда отклоняемся.

Обратно возвращались веселее: Филя с Фархадом грести доверили своим пленницам. Девушки свое дело знали. Знали и для чего их пленили. Фархад на своей пироге то и дело пытался держаться за груди – как их назвать? – слукавим: гребчих. Филька был человеком попроще и просто лапал и хлопал руками по понравившимся ему задницам островитянок. Островитянки загорланили печальные песни о своей судьбе, хлопали в такт в ладоши и вихляли в танцах бёдрами и грудями. Как и полагается у дикарей. Филька хмыкал и ласкал своими бесстыжими ладонями очередную жертву печальных предсказаний о любви из фольклора этих жемчужно-диких в часы заката островов. Они безропотно разделились на две семьи. Тая-Нола вначале семейной реформы попыталась подраться с самозванками, но после чистосердечного пинка, полученного ею от Фильки, стала сама подбирать своему мужу новых жён.

До наступления сезона дождей население островка увеличилось ещё на восемь человек: двух девушек Филя забрал к себе, а шестерых «беспородных кляч» сосватал Фархаду. Тот был на седьмом небе от семейной жизни и был дважды серьёзно бит Филькой за попытки увеличить свою радость за счёт чужих девушек. Дальнейшую жизнь на острове описывать скучновато – никаких потрясений.

Филька с Фархадом на трофейной пироге потом ещё несколько раз посещал соседние острова, но даже ему, задире, нормально подраться так и не удалось. Хотя он постоянно во время военных действий ощущал на себе чужие взгляды. Один только раз судьбу встреченного им отряда туземцев решили всего несколько «гранат», удачно взорвавшихся в куче и без того смертельно перепуганных воинов. Филе пришлось потом долго мыкаться по всем окрестностям, чтобы утвердить силой свою власть над аборигенами, но так никого больше желающих повоевать и не нашёл. Такая досада…

Зато соплеменники Таи-Нолы его порадовали. Им было всё равно. Покурив свои трубочки, они бросались обнимать белого господина в праздничном наряде, но, не доползая и трёх-четырёх шагов до него, устраивались поудобнее на земле и засыпали. Немало ракушек пришлось отдать за еду туземцам других островов, чтобы спасти своих от голодной смерти. Пришлось Фильке с Фархадом неистово потрудиться с их оставленными без присмотра женщинами, чтобы хоть как-то увеличить количество своих подданных. Это вызвало несколько бунтов на родном для них острове. Бунты возглавляла сама Тая-Нола. Ну, никак не хотела она со своими старыми подругами понять всю важность процесса государственного строительства!

Но какой заметный вклад в развитие культуры будущих подданных внес Филя. Он сразу-то не сообразил. Ну валяются да валяются связки пустых кокосов. Что с того? А оказалось, что это ударные инструменты. Фильку тут осенило. Он умел выделывать шкуры, немало его родичей в почти забытой, но родной Твери были скорняками. Филька сам в отрочестве побывал учеником в скорняцкой мастерской своего дяди. Вначале он искал, чем можно тут выделать шкуры, потом заставил вечно недовольных государственной дисциплиной дикарей помогать ему.

Первыми изделиями были бубны. Дикари пришли в неописуемый восторг. Покуривая свои трубочки, они дни и ночи напролет колотили в эти обручи, обтянутые кожей. Но главное, Филька для них стал выше всяких там больших банг, когда подарил им первый удачно смастерённый барабан. И никаких больше заговоров, восстаний, протестов и мятежей. Жизнь на архипелаге стала просто чудесной. Знай колоти себе в барабан и кури свою трубочку. А Филька не унимался – научил их изготавливать ещё и дудочки.

Раскопки Фильки с Фархадом на берегу, куда когда-то их выбросило бурей, казались бесконечными. Зато чего только им не попадалось: от домашней утвари до пороха с оружием. Правда, порох во многих бочках был подмочен. Зато было много инструментов для разных ремёсел, и много, много рулонов ткани. Целыми днями островитянки сушили, перематывали их и испорченное вырезали, а из кусков стали шить себе странные, но по своему вкусу одеяния. Филька, изучив лабиринты пещер, самую дальнюю из них отвёл под свою сокровищницу. Туда он постепенно перенёс огромную часть драгоценных ракушек. Вход в эту пещеру замуровал. Из человеческих скелетов, коих после межплеменных войн на архипелаге было в избытке, соорудил устрашающие декорации на подходе к своей сокровищнице. Многие другие пещеры стали складами для товаров с погибших кораблей.

– Не, ну трам-та-ра-рам сплошной… – не выдержал Филька одним ранним утром, когда, сладко потягиваясь, он стоял на своей наблюдательной площадке и услышал со всех не близких, впрочем, островов беспорядочные звуки множества барабанов. Пришлось ему смастерить самый большой барабан и выставить на скале как символ своей власти. Вечером, когда на чёрном небосводе высыпали звёзды, Фархад бил дубиной три раза по этому барабану и на архипелаге наступала тишина. Это был знак всем островитянам, что на острове Большого Банги хотят покоя. А его воля была для них всех священной…

По приказу Фильки на его остров сволокли всех злостных барабанщиков и дудельщиков. Из них он собрал оркестр, хор и труппу танцоров. Сложнее было объяснить подданным, что шуметь надо не просто тогда, когда кому-то захотелось, а когда есть повод для этого. Так туземцы разделили свою жизнь на будни и праздники. Траур и государственные мероприятия обходились без барабанов. Но до поры до времени. Аборигены однажды взбунтовались из-за путаницы в лунном календаре и получили от него вечное право бить в барабаны и в дни траура. А потом и вовсе траур заменили плясками и музыкой по случаю потери не кормильца, а едока. Теперь Филю во всех поездках по его владениям сопровождали десятки пирог, в которых помимо охраны и свиты находился сводный ансамбль мастеров искусств. Филька оказался наделён от природы даром дирижёра. Каждая поездка повелителя стала превращаться в передвижной музыкальный фестиваль. Филя, как мог, так и приобщал островитян к искусству, иногда действовал жёстко: вместо одной дудочки запихивал куда придётся солисту или танцору сразу две-три, и потом нехилым пинком под зад отправлял его к зрителям. Эти жёсткие меры помогли ему воспитать целую плеяду заслуженных артистов архипелага.

А сколько прекрасных островитянок, потеряв головы на этих фестивалях из-за знаменитого дирижёра, готовы были идти потом за ним хоть на край света? Но он строго ограничивался визитами с красотками в ближайшие кусты. Это вызывало дикую ярость Таи-Нолы. У неё уже была свита из рабынь, как у настоящей царицы, и терпеть каких-то чужих простолюдинок, шаставших перед её мужем в чём мать родила, да ещё с такими откровенными телодвижениями? Напрасно Филька клялся ей в вечной любви и объяснял поведение подданных женщин их любовью к пляскам и музыке. Она не верила. В пещере от своих островитянок и так уже было слишком шумно и тесно.

С ними Тая-Нола мирилась лишь тогда, когда в очередной раз доживала до последних сроков беременности. Иногда Филька просыпался утром возле очередной наложницы, исподтишка придушенной его ревнивой женой. Никакие меры на Таю-Нолу не действовали. Филя устал бегать за ней по острову и пороть её лианой, как царицу. (Не кнутом же такую особу, в самом деле?) И потому он просто стал ездить в служебные командировки по островам, чтобы подальше от Таи-Нолы порадеть об увеличении численности населения своего государства. Благодаря этому решению положение с народонаселением архипелага стало улучшаться. Оное неуклонно росло, несмотря на каннибальские аппетиты островитян. Они столько съесть не успевали.

Дома и птичники, и мастерские для разных ремёсел на родном острове им пришлось строить только тогда, когда подросли первенцы. А так до поры до времени в пещере места хватало всем, несмотря на проявления взаимной ревности между женщинами в семье повелителя архипелага. Филька с Фархадом, пытаясь использовать свои слабые познания в арифметике и используя для этого счётные палочки, норовили определить количество своих детей. Получались всегда почти равные две кучи палочек. Этих дровишек с каждым разом становилось всё больше. Вскоре их стало хватать, чтобы пожарить рыбу или птицу для основоположников нового государства на земле. Хотя подсчёты иногда заканчивались потасовками – это когда в этой арифметике пытались определиться со спорными детьми.

Сама процедура переписи населения была очень простой: женщины с детьми на руках выстраивались в бесконечную очередь и по знаку Фильки начинали проходить мимо переписчиков и показывать им своих детей. Дети Фархада определялись сразу: они были смуглыми и темноглазыми. Так же уточнялась и принадлежность той или иной женщины к семейству или Филькиному, или Фархада. В таком случае щепочка находила себе место в одной из двух куч. Но бывали и сложности. Это когда вдруг предъявлялся чёрный как уголь младенец. Тогда начиналась ссора: Фархад норовил добавить такого младенца Фильке, тот загибал руку негодяя и палочку стряхивал на его кучу. Приходилось Фильке и в морду наглецу бить, и приговаривать, что в любом случае таких чёрных в Твери отродясь не водилось, и намекал на нескромное поведение бабушек и прабабушек Фархада. А бывало и так: у женщины был и тёмный ребёнок, и светлый младенец или наоборот (по возрасту ребёнка). Тогда Фархад с трудом начинал воспринимать всё происходящее вокруг и с ужасом и болью дотрагивался до своего опухшего скрученного уха.

Вскоре Филька стал для островитян Белым Бангой, и они ещё спорили с ним до хрипоты, кто главнее – Белый или Большой Банга? Филька нехотя признал свою верховную божественную сущность, назначив Большого Бангу своим заместителем и, преисполненный уважения к самому себе, стал просто Филимоном ибн Кузмичом. (Это уже Фархад показал себя во всей восточной лести). Для Таи-Нолы её положение главной жены Верховного божества пришлось по вкусу. Для того, чтобы укрепить её положение, Филимон ибн Кузьмич, вспомнив традиции Индии, соорудил паланкин, чудно украшенный перьями райских птиц. Теперь Тая-Нола передвигалась по острову только на паланкине, который несли восемь островитян.

Но не он, а Тая-Нола определила статус остальных жён в своей семье с помощью опахал и количества гирлянд из самых красивых цветов архипелага. Ей, по её мнению, полагалось двенадцать опахал, жёнам первого круга – шесть, жёнам второго круга три, а совсем юным соплячкам из третьего круга, не имевшим ещё детей от божества, – по одному опахалу.

Для себя Филимон ибн Кузьмич соорудил и вовсе что-то грандиозное. Рассчитывать, что даже пару десятков носильщиков поднимет это сооружение, не приходилось. (Досок не было, в ход пошли бревна и вручную топорами отделанные брусья из пальм). Пришлось делать оси и колёса, а аборигены просто впрягались в дышла и тянули сооружение туда, куда пожелает их божество. На острове для прогулок Таи-Нолы или Белого Банги были вымощены дороги. Затем он понаставил ветряных мельниц на островах, дабы облегчить жизнь островитянок. Зёрна, орехи теперь молоть вручную не требовалось. У женского населения появилось больше свободного времени.

Да, нельзя было так с женщинами-то… нельзя. С этого времени после торжественного открытия очередной ветряной мельницы Филимон с Фархадом поняли, какой тяжкий груз ответственности за государство они на себя взвалили. В свалившееся им на головы свободное время островитянки занялись новым для себя увлечением – охотой на государственных мужей. Охотились все от мала до велика. Филимон ибн Кузьмич и Фархад мгновенно и незаметно для себя освоили мастерство скалолазов и древолазов. Как часто им приходилось буквально взлетать на дерево или скалу, чтобы спастись от множества распалённых своими фантазиями островитянок.

…А в это самое время далеко-далеко на севере мела, буйствовала, завывала вьюга. В одном из домов спящего города, в горнице у окошка сидела женщина, зябко кутаясь в чёрный шерстяной платок, вглядывалась в сизо-белую суету вьюги во дворе. Тускло мерцали лампадки под иконами в углу, в горнице было свежо, и лёгкий дух, источавшийся сквозняком от берёзовых поленьев в сенях при открытой двери, блуждал вслед за тенями, отбрасываемыми живыми огоньками лампад. Вьюга, распушив последними дикими порывами ветра морозную мглу, вдруг превратилась в шубу пышной метели, из которой вдруг выглянула бесстыжая, но очень по-девичьи неприступная луна и попробовала сразить своей красотой глухие ночные просторы. Ей это удалось… удалось. Под затухающие завывания ветра тучи сползли с её плеч, и мир усыпал плечи луны, еле видные в глубине её сияния, россыпями звёзд. Женщина вдруг зашептала:

– Где ж тебя, Филька-то, носит? Жив ли ты? А если жив, поди, голодный, холодный и беспризорный… Был бы только жив, а то вот батюшку схоронили… Так он тебя хотел перед кончиной повидать… простить. Сёстры твои все уже за мужьями, внуков столько… Хоть косточки твои… Узнать бы где, в какой земле? Свидимся ли?

А луна неслышными дуновениями прирученного ветерка распахнула всё небо и ярко озарила все края заснеженной земли своим чудным искристым сиянием. И сияние это каплями слёз стекало с морщинистого лица матери в глухую безответную бездну бесконечной бессонной ночи.

А Филя, он же Филимон ибн Кузьмич, никак не мог достичь равновесия между государственными интересами из-за своей тяги к женским прелестям и ревностью самой удачи к своей судьбе. Девок было много, девки были разными: красивые и не очень, и просто неприглядные. И девки… все были виновны в его поступках и деяниях. На свою святость и почитание себя от потомков он не рассчитывал, но хотелось ему по доброте своей душевной и телесной освоить премудрости правления попавшимся под горячую руку его судьбы народом. И он не мог полагаться в этих делах ни на кого, кроме как на Фархада. Он на него очень надеялся и доверял, как не доверял даже Тае-Ноле. (Тем более в таких условиях).

Вот так однажды Филимон ибн Кузьмич с Фархадом, поглядывая друг на друга, сидели по соседству в кронах двух деревьев и с тоской и ужасом поглядывали из сплетения ветвей вниз, где с таким охотничьим азартом носились девушки и женщины в поисках своих кумиров. И им как кумирам в тот раз, в единственный раз не повезло: Фархад чихнул. Женщины тоже умели лазать по деревьям. Но они утруждать себя не стали. Ещё лучше, чем лазать, они умели камнями сбивать фрукты с деревьев. Вскоре Белого Бангу и Фархада толпы голых островитянок несли на руках в свои пещеры, где на жёстких ложах любви островитянки через не могу доказали своим кумирам и свою любовь, и преданность. Бывали дни, когда пятки Филимона ибн Кузьмича не касались земли – ему это не было позволено женщинами. Они носили его на своих слабых женских руках. И были готовы носить его вечно по результатам выполненного им долга перед своими подданными. Иногда ему приходилось и за Фархада отдуваться. Тогда он кряхтел и, морщась, говорил:

– Смотри, сынок, как это делается. Сколько ж можно тебя учить, бестолочь? Ну не торопись… Ну, смотри, показываю в последний раз…

И, жестами успокаивая и устанавливая очередь из жаждущих, совершенно голых островитянок, Белый Банга принимался за дело. (Как вы думаете, уважаемые читательницы, это могло понравиться Тае-Ноле?) Сколько раз ей вместе с другими уже признанными жёнами Филимона ибн Кузьмича приходилось отражать десанты голых островитянок. Она была беспощадной и очень меткой лучницей. Сколько девушек, пронзённых её стрелами, упокоились в пучинах океана? Кто его знает… А стрелы ей подавали уже подросшие дети её и Белого Банги. Я не сплетничаю… Я вполне согласен с вами, уважаемый читатель или читательница, что это не наш с вами метод воспитания детей. Понимаю – антипедагогично…

– Мама, там ещё на пирогах тётеньки… – хныкал её который уж карапуз, завидев очередную волну десанта островитянок.

– Так, сынок, дай-ка мне колчан и беги, поторопи остальных, чтобы стрел хватило, – отвечала карапузу Тая-Нола и с наслаждением отправляла стрелу за стрелой в этих бесстыжих соперниц.

Но несмотря на такие невероятные трудности, Филимон ибн Кузьмич в кратчайший срок соорудил государство на архипелаге со всеми министерствами. Фархад стал визирем – премьер-министром. Министров повзрослевший воспитанник Филимона ибн Кузьмича с трудом набирал себе сам из числа менее обкуренных островитян. Ну, что поделать, если с доисторических времён на земле во многих государствах и странах министров до сих пор набирают из обкуренных или похожих на них граждан. Все ссоры и вражда между островами ушли в прошлое. Филимон ибн Кузьмич терпеть не мог смуту в своём государстве. Урожайность зерновых уже превышало потребности населения – были созданы амбары государственного резерва на случай бедствий и неурожая.

Филимон ибн Кузьмич создал и постоянное сообщение по морю между островами, построив паромы и баржи. (Не забыл он навыки строительства ладей и коч). Первый блин, правда, был комом. Что-то несуразное и мало похожее на судно прямо со стапеля ушло под воду и разрушилось. Брёвна долго потом ещё вылавливали на пляжах. Белый Банга сделал вид, что так и было задумано, но ошибки учёл. По решению большого совета, куда входили только шаманы и старейшины, каждого десятого из числа корабелов съели. Причём не просто так, чай, всё-таки не дикари… Филя обошёл строй провинившихся корабелов, хмуро оглядел всех и снова двинулся перед строем, тыкая пальцем на избранных со словами:

– Этого – на котлеты, этого на жаркое с соусом, этого – на запеканку с тестом, этого и этого – на консервы, ну там, на солонину и на копчёности…

Оставшиеся в живых корабелы с радостью ринулись осваивать роскошное меню из привычных ингредиентов своих бывших товарищей. Наутро так это нехило, а то и просто сытно поужинав своими коллегами, корабелы приступили к работе. Поглядев на их рвение, Белый Банга призадумался. Думал-думал и решил: в целях поощрения и повышения производительности труда съедать надо не одного из десяти работников, а одного из двух. Он был великим экономистом и справедливым правителем. Очередных провинившихся или попавшихся на саботаже работников судоверфи привязывали за конечности на вертела, разжигали под ними костры и употребляли в пищу исключительно в воспитательных целях. В силу врождённого благородства, которым они уже отличались от жителей материка, повара вставляли в рты ещё живых продуктов питания дымящиеся трубочки с волшебным зельем. Обречённые с радостью благодарили их за такое сердечное отношение к ним. Вот так их и поворачивали на огне с трубочками в зубах. Вертелов было много – пировали иногда целую неделю. Следующие построенные судна уже умели держаться на плаву. А ещё через полгода островитяне благодарили Белого Бангу за такие большие и такие необходимые им корабли. Как только они жили до этого без паромов? Налогов Филька не одобрял и не применял. Он их ненавидел с детства. Потому население островов процветало. И вообще на этих островах возродился бы рай, если бы только не любовь Белого Банги к женским прелестям. И рай не случился…

…Зрела измена. Ну, скажите на милость, государство есть, процветание тоже, а измен нет? Ну, и что это за государство? А как историю этого государства прикажете излагать? Измена была рядом и смотрела очень хитрыми глазами за всеми злоупотреблениями властью Белым Бангой. Измену звали… Фархадом. Вначале был заговор, Фархад укреплял сомнения в своих министрах: задерживал им ракушки-деньги и уничтожал стратегические запасы опия, просто выбрасывая его в океан, и, стараясь быть как бы ни при чём, кивал в сторону Белого Банги. Заговор открылся случайно…

Однажды одна из жён визиря-Фархада внаглую потребовала от царицы Таи-Нолы последний рулон голубого китайского шёлка для своего воцарения. Фархад был пойман и нещадно бит Белым Бангой. Тая-Нола отправила самозванку работать воспитательницей детского сада № 13. Всего к тому времени детских садов, где воспитывались дети Белого Банги, было уже с полсотни. Это упрощало семейную жизнь божества архипелага и позволяло ему иметь больше свободного времени для своих новых бракосочетаний.

Был суд. На него со всех островов съехались вожди, шаманы, старейшины. По привычке гости разожгли на огромной поляне костер, приготовили вертел, нужный по размеру, и стали подходить по очереди к Фархаду, чтобы разделить между собой его на части. Фархад, привязанный к врытому в землю столбу и с кляпом во рту, с ужасом глядел на очередного повара, со знанием своего дела ощупывавшего его тело. Росли охапки дров. Где-то за холмами слышался гул от стенаний и плача всех его жён…

Вдруг всё стихло. Послышался жуткий скрип огромных колес. Явление Белого Банги, умевшего запросто спускаться с небес к простым смертным, всегда вызывало у аборигенов ни с чем не сравнимое суеверное почитание. Гости пали ниц, хотя многие из них при этом так и не выпустили изо рта дымящиеся трубки с опиумом.

– Слушать все! – заорал Филимон ибн Кузьмич с высоты своей колесницы (он уже давно освоил язык своих подданных). Мы, Белый Банга, ваших всех пожарит, ням-ням!

Его волшебный голос (точно, небесный акцент!) привел в экстаз курящих мудрецов. Они вскочили со своих мест и, хлопая в ладоши или в маленькие, принесённые с собой барабаны, пустились по кругу. Филимон ибн Кузьмич со вздохом понял, что члены высшего совета его государства начинают бурные дебаты по всем вопросам сразу. Он устроился поудобней на своём законном месте и, покусывая травинки, стал ждать обеда. Потом немного понежился в ласках своих двух новых жён, которые, как и полагалось им по статусу, прав на одежды ещё не имели. Потом пообедал и подремал. А совет всё продолжал ходить по кругу и бить и в ладоши и в барабаны. Ближе к вечеру его разбудил голосок Таи-Нолы:

– Фильия! Фильия, хватит сыпать…

– Да не сплю я… – с недовольным видом отозвался Филимон ибн Кузьмич. – Не видишь, я на совещании?

– Фильия, барабан – бух!

– Да, ты права уже… – Белый Банга повернулся к своим рассевшимся в тени слугам с опахалами. – Вы двое… – ткнул он пальцем в избранных. – На скалу, барабан – бух!

Островитяне, с радостью побросав на траву опахала, засверкали пятками наперегонки в сторону скалы. Тая-Нола перелезла со своего паланкина к мужу:

– Фильия, что ты с Фархад делать?

– Заговорщик он. Сейчас шкуру с него спустим: кожу – на барабан, остальное на вертел. У них ещё и костёр погас… Ты, глянь, а… – расстроился Белый Банга.

Костер и правда испускал последние струйки дыма. А шаманы со старейшинами с сонными выражениями лиц продолжали двигаться, не забывая при этом бить в ладоши и барабаны. Фархад, свесив голову, уже давно распрощался с жизнью.

– Я думаю, что аппетит мужики нагуляли… – задумался Филимон ибн Кузьмич.

– Фильия-я, а зачем Фархада кушать?

– Как зачем? Ты знаешь, как у нас в Твери с такими поступают? – с многозначительным видом пустился в рассуждения Белый Банга. – О-о, пусть радуется, что его просто сожрут! Семью его я трогать не буду – народ нужен для работы. Сошлю их куда-нибудь…

– Фильияя, можно его самый сильны наказать! – выпихивая из повозки Филимона ибн Кузьмича ногами соперниц, воскликнула Тая-Нола, тем самым привлекая его внимание к себе.

– Как это? – заинтересовался Белый Банга.

– Пускьяй его все жена наказат… – улеглась поудобней рядом с мужем Тая-Нола.

– Ну-ну… – зевая, одобрил инициативу жены Филимон ибн Кузьмич, откидываясь на подушки.

– Он каждый жена один раз… – на пальцах попыталось было что-то посчитать Тая-Нола, но быстро передумала и запустила свои шаловливые пальчики в волосы на груди Филимона ибн Кузьмича.

– Ну… – безмятежно лапая жену, спросонок спросил Филимон ибн Кузьмич.

– Один день – один жена…

– Не понимаю тебя… Ты что, предлагаешь его простить? – привстал с подушки Филимон.

– Нэт, зделай закон, что все жена Фархада, кто хочет его, должна получить его… Без очерэд. Он сказал: голова болит, он устал, он сыпать хотит – жена ходит к нам, говорит. Мы Фархада сразу на обед! Он не хотит мучаться – и сразу обед! У нас сейчас кушать много… – Тая-Нола показала на уже пригнанных по её приказу свиней.

– А-а… А что, разумно… – немного подумав, согласился Филимон ибн Кузьмич. – А то да, взял и помер. А он сполна всё должен получить за свой заговор. Вот понимаю теперь – пускай помучается без отдыха перед смертью. Думаю, что дня через три-четыре, ну, самое большое через неделю люди полакомятся этим интриганом. А свиньи наши?

– Нэт, государственные… Я приказалья.

– Молодчина. Так и решим, – одобрительно кивнул Филимон своей жене.

Раздался низкий гул большого барабана. Он перекрыл шум совета, и люди остановились. Белый Банга поднялся на повозке во весь рост и заорал на аборигенском:

– Все открывай ухи! Делаем много костер – есть хрю-хрю! Надо всем кушат. А Фархада я буду наказьят! Все его жена идут сюда. Я – разрешат. Теперь говори ты… – обернулся к Тае-Ноле Филимон ибн Кузьмич. – Орать надоело…

Из-за примыкавших к поляне кустов вскоре начали выглядывать заплаканные жёны и дети Фархада.

– Женщины, идите сюда! – обратилась к ним Тая-Нола своим звонким голосом. – Наш Белый Банга решил так: Фархад, ваш муж, обязан делать вас счастливыми не по очереди, а по вашему желанию, сколько вы, женщины, захотите! И пусть попробует он отказаться. Тогда вы сами зарежете его и принесёте для обеда. Согласны вы так? Или его сразу съедим?

Такого оглушительного рёва и визга счастливых людей острова прежде не слышали. По знаку Таи-Нолы толпа счастливых женщин окружила столб с привязанным к нему Фархадом и в этой сутолоке, давке возродились основные признаки матриархата. Женщины подняли Фархада на плечи и понесли его вглубь леса, где была построена целая деревня для его жён и детей. Фархад поворачивал свою голову из стороны в сторону, пока не встретился взглядом с Белым Бангой. Он что-то выкрикнул, но божество из-за шума и гама ничего не разобрало. Белый Банга поднял руку вверх – шум стих.

– Злой ты, Фильия! – услышал он наконец. Белый Банга раздосадовано махнул рукой, и процессия двинулась дальше.

Прошла неделя, за ней вторая. Филимона ибн Кузьмича и Таю-Нолу разобрало нездоровое любопытство. Никто с жалобами на Фархада не приходил. Как-то вечером сидя у костра перед любимой пещерой, они засмотрелись на закат над океаном.

– Как ты думаешь… – начал было Белый Банга.

– Думаю, что его жалет они за детей… – перебила его Тая-Нола. – Надо это проверят.

– Завтра с утра пошли за ним. А пока – спать! – с этими словами он взял Таю-Нолу за руку и сопровождаемый покорно склонившимися перед ними остальными жёнами повел её к пещере.

Утром Филимона ибн Кузьмича позвали к выходу. Он вышел, дошёл до тропинки, с которой открывался вид на синеющий простор океана, и пошёл дальше вглубь леса к государственной поляне. На глаза ему попалась странная процессия. Белый Банга оглянулся, подал руку подошедшей Тае-Ноле и пошёл навстречу людям. Процессия действительно была необычной. Впереди неё шли четыре жены Фархада и крепко держали шёлковые ленты, которыми был опоясан их муж. Ноги Фархада не касались земли. Он, казалось, парил в воздухе. Белый Банга знаком подозвал к себе заговорщика, но его жёны лишь сильнее вцепились в ленты и отрицательно закачали головами. Это вызвало недоумение у Белого Банги с Таей-Нолой.

– Отпускать его! – приказал Белый Банга.

– Низя… – с грустью ответила ему одна из жён. – Улетит…

– Чего? – изумился Белый Банга. – Кому сказал – отпустить!

Женщины заплакали, но послушались. Фархад медленно воспарил над ними. Что-то знакомое было для Филимона ибн Кузьмича в этом полёте. Где то он такое когда-то видел. Он даже когда-то знал, как это называется, но государственные и божественные дела и заботы давно заслонили в его памяти прежнюю жизнь. Фархад продолжал свое парение до веток высокой пальмы и уже там, судорожно вцепившись за ветку, прекратил свой полёт.

– Слазь с дерева, придурок! – запрокинув голову назад, предложил Белый Банга.

– Сам плохой… – тявкнул в ответ еле слышно Фархад и заплакал. Его шатало под порывами ветерка и, нет-нет, ему так не хотелось испытать чувство свободного полёта непонятно куда. Заинтересовавшись голубыми шёлковыми лентами, тянущимися с Фархада, рядом на ветку присело чудо в радужных перьях, переливавшихся под лучами солнца. Ветка скрипнула. Фархад в ужасе вцепился в ветку повыше.

– Уйды, птышка, уйды… – взмолился Фархад, со страхом поглядывая на землю. Птичка гнусно каркнула.

– Дурак, – обратился к нему Белый Банга, – за ствол обними, за дерево.

Фархад вовремя послушался совета. Ветка хрустнула, её обломок полетел вниз, а грузная райская птичка взмахнула радугами своих крыльев и, страшно каркая, спланировала в руки Белого Банги. Божество островитян не раздумывало – птица только успела крякнуть на прощание всему свету и тут же забилась крыльями, прижатая за голову рукой Белого Банги к своему животу. Фархад яростно обнимал ствол дерева, сидя на сучке.

– Так, – обратился Белый Банга к своим аборигенам, – тащите топоры быстро!

Фархад испуганно заинтересовался:

– Зашем топор? Топор зашем?

– Тебя спасать… Я тебе сколько раз говорил: не зарься на чужое, – вздохнул Филимон ибн Кузьмич.

Вскоре слуги застучали топорами по стволу пальмы. По команде Белого Банги все отошли от стороны, куда, по его мнению, должна была упасть пальма. Дерево с гулом и треском вскоре рухнула как раз на эту самую сторону. Филимон ибн Кузьмич с трудом отыскал в ветках Фархада и потянул его за ленты. Заговорщик в руках Белого Банги, как белье на просушке в сильный ветер, рыскал из стороны в сторону. Он намотал ленты на руку.

– Вспомнил, вспомнил!.. – обернулся он к Тае-Ноле. – Вспомнил, где я такое видел. Такое… как их? Да, такое йоги делают! Это же косяк-шарах! (Так Филимон ибн Кузьмич левитацию обозвал). Что ж вы с ним, женщины, наделали? Чем вы его так шарахнули?

Жёны Фархада, к которым обратился с вопросом Белый Банга, перестав плакать, смущенно переглядывались. Белый Банга повторил свой вопрос. Женщины молчали и отворачивались от взглядов сурового божества.

– Вы его хоть кормили? – не унимался Белый Банга.

Женщины снова захныкали.

– Фильия, – заплакал заговорщик, – они говорит, зачем время тратит? Лекарство толко пил…

– Какое ещё лекарство? – насторожился Филимон ибн Кузьмич.

– Эта лекарство шаманы делать… Дорого, – ответила за Фархада Тая-Нола.

– А зачем? Ты, что, придурок, болен, что ли? – поинтересовался Филимон ибн Кузьмич, вспомнив тут же, как он исцеляет островитян одним своим видом без всяких лекарств или хотя бы плясок. За что они ему очень благодарны и покорны.