Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

– Да ну их, выкрутятся всё равно, – недоверчиво, но с какой-то еле уловимой надеждой произнёс Петрович.

– Не выкрутятся. А нет – запомни, Светка: испорчу вам столько крови, что вы заживо у меня сгниёте…

На улице Петрович даже сам заметил, как у него выпрямились плечи и окончательно улучшилось настроение. За углом магазина по доносившемуся оживлённому разговору Петрович угадал своих дружков. Он вопросительно посмотрел на жену, та знаком ему разрешила, а сама направилась с участковым, как-то хитро улыбнувшемся вслед Петровичу. До Петровича успели донестись слова его половины, объяснявшей Сашке, что лучше она сама напишет заявление, а то дед (то есть, он) что-нибудь да обязательно напутает, вгорячах ведь всего и не разберёшь, что и как было на самом деле, а она со стороны всё-таки видела…

За углом магазина и вправду галдели его друзья: Митька-землемер, Гришка, мужик очень даже серьёзный, и Васька – сосед, с которым у Петровича частенько были не то чтобы ссоры, а так себе, житейские передряги.

– Петрович, здорово! Ну как тебе Сашка? – как обычно затараторил Митька. – Я ж с самого начала знал, что тут дело нечисто, он с твоим внуком у остановки ещё болтал. Слышь, а что это за красавица с Лёшкой была, а? Ну, девка, приятно глазу, как говорится.

Тут его прервал Васька:

– Ну, мужики, на посошок, и я пошёл, делов много. А ты, Петрович, не тушуйся, Сашке я всё расписал, как дело было, да и другие тоже. Ты хоть и ершистый, но справедливый мужик, не то что эта слизь джентльменская.

Когда у Васьки не хватало родных словосочетаний, не произносимых вслух даже закоренелыми матюгальщиками, он применял маловразумительное для русских людей, но такое доброе, ядреное слово «джентльмен», которым увенчивал обычно самое виртуозное своё ругательство. Васька как-то по-особенному дружелюбно подал ещё раз руку Петровичу и, глотнув одним вздохом содержимое, заторопился. И, как скоро стало ясно, не зря: от почты, заглядывая во все проулки и закоулки по пути, спешила Васькина жена – баба сварливая и не очень понимающая условия, необходимые для укрепления мужской дружбы. Васька опрометью потащил свои ноги, как выражался Митька, напрямик, через располагавшееся недалеко от магазина школьное футбольное поле.

Его супруга, приблизившись со скоростью потерявшей голову и прочие премудрые части межконтинентальной ракеты в поисках мишени, подозрительно оглядела троицу. Мужики с истинно российской невинностью безмолвно, но очень правдоподобно изобразили свою непричастность к семейным обстоятельствам, а заодно и к законам механики небесной сферы и к философии Васькиной жизни. Всё высокой материей не проймёшь, а потому посмотрев ещё раз на мужиков ничего хорошего не предвещавшим взглядом, Васькина супруга понеслась дальше к цели. Мужики горестно вздохнули и покачали головами, заранее горько сожалея о судьбе этой самой мишени, да и разлили ещё по стопочке. Гриша, поглядев на пустую уже бутылку в руке, бросил её в ближайший куст и кратко, как подобает мужикам-вдовцам, сообщил:

– Охота… Зайцы обнаглели…

Митька привычно раскрасил чёрно-белые штрихи Гришкиной речи цветастым кружевом своих домыслов и объяснений:

– Петрович, Генка-лесник в городе на свадьбе, лицензию сами зайцы выдают, а чтобы не промазали, ещё и лисицу, ну, ту, что повадилась на ферму, сдали с потрохами. Главное, чтобы не мазали, а то потом дедушками Мазаями станете, утки ещё в неположенном месте гнездиться собираются, и вообще, пока Генка пирует, надо это зверьё на место поставить, не просто обнаглели, а в хрен просто ваши ружья не ставят! Пора их к порядку призвать!

Охота – это была не просто страсть местных жителей, мало заботящихся о том, что скажут о них братья их меньшие (да и говорить они, слава богу, не способны, а то любого человека в районе, выросшего с незамысловатой рогаткой за пазухой, можно было бы обвинить в бесчеловечном обращении с животными). Хотя автор до сих пор не понимает, что это такое – бесчеловечное обращение с животными: редко кто не ест мясного. Охота была подлинным, естественным призванием, одним на всех, но только мужчин.

Петрович посмотрел на Гришку: невозмутимое, как всегда, лицо… А ещё друг называется! Петрович скорее по привычке оглянулся, разыскивая более убедительные доказательства готовящейся измены. И точно: у сарая за магазином он увидел прилёгшую на куче дров Бульку. Булька – старая, но очень смышлёная на охоте лайка – как бы почувствовав на себе взгляд Петровича, приподняла голову и каким-то бесподобным выражением глаз попыталась извиниться за недостойное, неразумное с точки зрения охотников и друзей поведение хозяина. Гриша, оторопев от объяснений Митьки, смог только растерянно буркнуть:

– Ты ж это… Петрович, с бандитом связался… А тут… Генка на один день… Много народа – много шишек… Греха не оберёшься…

Петрович, обиженно засопев, отвернулся от виновато потупившегося Гришки. Тишину вновь нарушил Митька:

– Братва, ну мне тоже некогда прохлаждаться. Семеновы с Ивановыми опять свару затеяли из-за участков вдоль дороги.

– Да уж, сам себе умеешь находить работу, – сорвал на нём зло Петрович.

– Я-то здесь при чём? Хорошо на нечерноземье – земли много, да и никудышной. А здесь огороды и сады и святым житья не дадут! Враз им небесный свой рай придётся на наш, епишевский поменять! И какой ещё лучше будет: ведь из-за рая черти чертями стали, а епишевцы епишевцами! – философски отразил выпад Петровича Митька. На что Петрович среагировал просто по-русски:

– Молчи, гад!

Вы знаете, уважаемый читатель, как общаются между собой приговорённые к казни или к совместной охоте в России?! Если вы живёте в городе, тогда понятно: телевизор отшибает охоту к тому, что на Руси зовут охотой. Это не каламбур, это спесивость человека, знающего, что значит убиение во имя азарта! Когда разрушаются все привычные представления о правах человека и о правах братьев наших меньших, дело чести человека – слопать брата меньшего, и всё этим сказано! Всё остальное – невыносимая мура обездоленных дипломами о высшем образовании полуголодных сукиных сынов, видящих в природе всего лишь объект для невозможных наблюдений людям с чистой совестью и душой. Поэтому Петрович так легко и быстро согласился с немыми извинениями предателя Гришки. Тем более, что из сферы конкуренции так, возможно, даже непристойно, согласно их же собственным наблюдениям, исчезают соратники-конкуренты вроде Васьки и Митрия. Петрович нашёл в себе силы пожалеть Гришку и после ухода Митьки согласился с его извиняющимся и в то же время приглашающим жестом.

– Ты только погоди, я свою как-нибудь… это самое… – пробормотал Петрович Гришке, глядя вслед пропащим людям.

Святая простота русских людей, полагающих, что им возможны обманы судьбы, не изменила и на этот раз Петровичу. Главное ведь получить согласие всё ведающей супруги, а там… Бог не выдаст – свинья не съест! Договорились (а это было чрезвычайно интересно наблюдать, я имею в виду разговор, зашифрованный в диалоге двух русских мужиков, собирающихся обмануть пусть одну, но и этого хватит, супругу) встретиться через два часа и пойти с чистой совестью на охоту.

Разумеется, какая же это охота без дополнительных стимулов к примирению? Поэтому Петрович, величественно подняв один палец, обязался таким образом прихватить искомое средство для обычного на русской земле примирения: был бы повод, а бутылка с эликсиром для мира или войны всегда найдётся в запасе у непонятно кем обиженных или обрадованных русских мужиков. Гриша так же, как обычно, подтвердил свое согласие, но сразу же дал понять Петровичу, что у него больше ничего нет. На что Петрович со свойственным только русским людям добротой и великодушием (был бы повод зенки надрать, как говорит в таких случаях его супруга) ответил коротко и ясно:

– Да пошёл ты! Заначка есть, потом и ты, может, человеком станешь…

На том и сговорились. Петрович заспешил домой собираться на охоту, а Гриша к себе – закончить приготовления.

Дома, еле дождавшись супругу, он какими-то первобытными жестами и звуками объяснил ей, что это крайне необходимо если не ему, так мировой и инопланетной цивилизации – быть представителем разума на охоте. (Ох, и горазд брехать Петрович иногда).

Баба Маня, разумеется, не особо-то поверила мужу, но, зная, как это бесполезно для блага хоть не человечества, а семьи, спорить в таких случаях не решалась. Причём настолько, что не стала обращать внимания на исчезновение початой бутылки водки и вслед за ней и заначки в виде чекушки, припрятанной за окладом иконы. (Богородица простит, не раз уже прощала…)

Вскоре Петрович и Гриша без особых подробностей встретились за околицей. Была жуткая в своей величавой, без всяких излишеств, красоте дневная весенняя благодать. А почему жуткая? Да потому, что жить в такое время охота без всяких дурацких, как обычно, людских затей.

Только потому Петрович и заметил снова весну, что больно уж она была прекрасна, добра и осязаема. Тонкие ветки молодых побегов и едва распустившихся листочков манили к себе предчувствием каких-то открытий и озарений. Свежая трава, не успевшая пожухнуть от несусветной в такое время жары, поглощала пространство полей и лугов в едва ощутимом цвете ожидания чего-то свежего, небывалого ещё, но вполне уже доступного.

В душе человеческой, истоптанной суетой, начинала царить смутным покаянием перед тоской о мимолётности жизни сама матушка-природа, не желающая отдавать свое творение – человека – на милость искусственных, ненастоящих для бытия обстоятельств.

Петрович некоторое время шёл, поглощённый этим покаянием, пытаясь вымолить прощение у своей или же не у своей, дарованной ему чужой душе. Тропинка, знакомая ему с детства, плутала то через маленькие, едва заметные ручейки, то через овражки и небольшие возвышенности, то через саму память, произвольно воскрешая при ходьбе, казалось, уже забытые впечатления, звуки и обстоятельства минувших дней.

Даже воздух с особым, но не злобным коварством напоминал о запахах и вкусе чего-то случившегося прежде, но так до сих пор и не оцененного, не объяснимого… И поглощалось всё это ароматом распаренных зноем трав и кустарников. Аромат этот был густым, плотным, всеобъемлющим и таким знакомым, что, казалось, и на том свете или в других мирах будет нетрудно узнать свою, не раз проклятую во снах земную жизнь.

Взяв в руки ружьё, Гришка превращался для всех знакомых сразу в Михалыча. Его авторитет для остальных охотников и браконьеров был на недосягаемой для них высоте. Петрович тоже не раз замечал за собой, как он сам ни с того ни с сего начинал обращаться к другу по отчеству. И так же непонятно почему после охоты возвращался к прежнему обращению с ним по имени.

Дорога привела их к птичнику. Помесив вокруг дощатого ветхого забора никогда не просыхающую местную грязь, охотники дошли до кустов отцветающей сирени и пролезли на задворки птичьего хозяйства. Было тихо. Михалыч уверенно пробирался, ведя за собой Петровича, между хаотично наваленных груд списанного ржавого оборудования. У самого забора они остановились у бурьяна. В густой сочной траве затрепыхалось бело-рыжее пятно.

– Говорил, попадётся… Попалась, – буркнул Михалыч.

Лиса (а это была и вправду лиса) попалась в капкан и злобно, но беззвучно скалилась на людей. От неё из травы отбежал лисёнок, потом второй…

– Надо же, с выводком припёрлась… – почему-то шёпотом сказал Петрович.

– Натаскивает… – объяснил Михалыч.

Не сговариваясь, охотники подошли ближе и, пока Михалыч наступив сапогом на шею лисицы ждал, Петрович освободил лапу лесной красавицы и, осмотрев её, сообщил:

– Кость цела… Кожа только… Заживёт.

Михалыч что-то буркнул себе под нос и освободил лисицу. Та мгновенно вылетела из-под сапога охотника и уже на безопасном для себя расстоянии остановилась и обернулась в сторону людей. Невдалеке от неё застыли в нерешительности лисята. Взгляд тоскливый, отрешённый дикого зверя несколько смутил охотников. Михалыч снял палец со спускового крючка своего ружья и отвернулся. Петрович принялся рукой отряхивать со своего плаща воображаемую пыль. Лиса покрутила головой, встряхнулась и побежала в сторону леса. Рядом с ней, то забегая вперёд, то меняясь местами, бежали лисята. Если бы она захромала, то охотники, не дрогнув, выстрелили бы… Но она не хромала.

– Лиса какая-то… – смущённо прокашлялся Петрович.

– Да уж… Сюда больше не придёт… – подытожил неудачу Михалыч.

Они пошли напрямик через поле к чернеющей полоске леса. В лесу было попрохладней и сумрачней. Этот лес на многие вёрсты вдоль и поперёк давным-давно был изучен друзьями. Природа не то чтобы не любит банальных, высокопарных слов, она их не слушает. И леса, как часть её, давно превратились в наши хранилища несметных богатств и берегут нас от одичания среди машин и техники. Как могут, так и берегут…

Они зашли так далеко, что пространство между деревьями и кустами заволокло туманной завесой. Расстояния в лесу не измеряются прямой видимостью: вы можете не увидеть того, что находится на дистанции вытянутой руки, и в тоже время способны разглядеть испугавшую вас тень за сотни и сотни шагов. Это главная причина того, почему городские жители, потерявшие в городских лабиринтах свои природные инстинкты, так легко и просто могут заблудиться в трёх сосенках.

Наши друзья были лишены такой пагубной легкомысленности городских жителей. Им не только просеки, тропинки и буреломы были известны с детства, но и приметы и ориентиры, ускользающие от внимания обычных людей. Охотники вскарабкались на невысокий холм, поросший огромными елями, и спустились с его противоположной стороны по скользкой влажной тропинке. Послышались странные звуки…

Михалыч пропустил Петровича вперёд, а сам сделал несколько шагов вбок и вскинул ружьё к плечу. Петрович слегка присел с ружьём наперевес и выглянул из-за куста:

– Мама… – только и смог что вымолвить он. (Причём здесь, на охоте, мама?)

На него, порыв копытами землю, начинал разгон огромный кабан. Люди всегда не зря вспоминают маму в таких случаях, независимо от прожитых лет. Просто в утробе матери любому из нас комфортней, что ли, ну, безопасней точно. А что бы вы сказали, уважаемый читатель, когда на вас летит туша огромного зверя, разъярённого весенними гормонами? А у вас двустволка шестнадцатого калибра с дробью на птиц? Нет, конечно, мастерство конструкторов и рабочих, изготовивших это ружьё никто не собирается умалять… Но как-то, знаете, неуютно становится даже на самом прекрасном месте на земле…

Грохнул прямо над ухом Петровича выстрел, за ним второй… Кабан рухнул на землю и по инерции доскользил до самых ног Петровича. Охотник стоял, не шевелясь и не пытаясь опустить глаза вниз, чтобы разглядеть такого грозного хищника. Ему было просто всё равно, что происходит на грешной земле. Душой он уже молитвенно общался с небесами.

– Жакан… – хмыкнул Михалыч, отвлекая напарника от молитв. – Хорошо бьёт… Ещё три штуки в запасе…

Петрович вздрогнул от его слов и, наконец-то почувствовав себя снова на земле, скосил глаза вниз. Туша кабана была выше его колен. Тут Петрович ощутил вдобавок ко всему жажду. Пересохшими губами он выдавил из себя:

– Привал?

– Ну, да…

Охотники отошли от кабана и, присев на поваленное дерево, стали разгружать свои вещмешки. Бутылка легко и быстро без всяких тостов опустела. (Да чё там было?) Закусывали круто сваренными яйцами, молоденькими первыми парниковыми огурцами и зелёным луком с домашним хлебом. Дело было сделано. Надо было отдохнуть и набраться сил на обратную дорогу. Дошла очередь и до чекушки…

– А… больше нет? – выдохнув и сложив складной стаканчик, спросил Михалыч.

– Йех… нет… – взгрустнул в ответ Петрович.

– А Генка… на свадьбе…

– Да, хорошо ему. Давай собираться – нам ещё вон какую тушу тащить, а путь неблизкий, – засуетился Петрович, отвязывая от вещмешка маленький походный топорик, чтобы срубить подходящую берёзку и использовать её как жердь для транспортировки кабана.

– У меня литр дома… А он на свадьбе… – печально вздохнул Михалыч.

– Погоди… какой литр? – встрепенулся Петрович.

– Водка… – рассеянно ответил Михалыч, подходя к выбранной берёзе.

– Ну, и в чём дело? – радостно потёр руки Петрович. – Допрём эту зверюгу и там уже…

– Долг… – меланхолично спутал все карты Петровичу Михалыч.

– Какой ещё долг? – возмутился Петрович.

– Гене… Я тута попался… Двух глухарей… Не сезон ведь…

– Да плюнь ты на это, – вскипел Петрович.

– Книжка… – грустно ответил Михалыч.

– Какая ещё книжка, к чертям собачьим? – развел руками Петрович.

– Членская… Общества охотников…

– Ну и что?

– Моя… У него, – махнул рукой Михалыч. – Давай… Топор давай.

Вскоре кабан был привязан к жерди, и только тут Петрович вспомнил про свои годы. Михалыч был очень силен, да и Петрович не слабак, но увидев, как его сапоги погружаются в рыхлую почву, вспомнил про преимущества молодости. Спина согнулась, руки задрожали, и он еле слышно закряхтел. Хотя вес был нешутошный, Михалыч уверенно стоял на ногах. Он обернулся к Петровичу и кивнул в направлении села. Петрович, сжав зубы, согласно кивнул в ответ.

…Плечо уже ныло, натёртое жердью и грузом целого кабана. На душе была смесь из пережитых тревог и осадка после сообщения Михалыча. Пройдя достаточно быстро с целый километр (в это я, например, не очень верю), Михалыч каким-то междометием, к которому, впрочем, Петрович давно привык, объявил ещё один привал. Охотники бережно, заботясь скорее о целости своих костей, чем о кабане, сняли с плеч груз и плюхнулись наземь. Петрович достал носовой платок, заботливо всунутый ему в карман супругой, вытер пот и бесхитростно так сообщил:

– А он на свадьбе, гад! И горя ему нет, а ты тащи тут…

На что Михалыч задумчиво ответил:

– Литр… – и после некоторого раздумья добавил: – Целый.

Петрович хотел было продолжить рассуждения, но Михалыч угрюмо знаком предложил продолжить путь. Петрович махнул в сердцах рукой и впрягся снова в неподъёмную ношу.

Следующий привал оказался гораздо ближе по пути, чем первый. Петрович был совершенно уже мокрый от пота и обиды:

– Нет, ты прикинь, прикинь по времени-то, он уж точно лыка не вяжет. Он… Он «мама» наверняка сказать не может! А ты тут майся с этой зверюгой!

Михалыч совсем уж угрюмо и коротко отрезал:

– Долг!

На этот раз ноги Петровича под грузом танцевали танец ошибочно выбранного счастья. Они выгибались и заплетались и между собой, и с проклятой ботаникой, пытавшейся прорасти даже на тропе… Петрович не выдержал и далеко до следующей остановки вспомнил вслух:

– Михалыч, а я ему только по квитанциям плачу! Больно он шустрый, как я погляжу…

Михалыч, не отвечая, ускорил шаг, отчего положение Петровича стало ещё более безысходным и нелепым. Со стороны, может, это и было смешно, но Петровичу всё окончательно опротивело.

На очередном привале, еле придя в себя и отдышавшись, и с трудом ворочая языком, Петрович продолжил:

– Я вот на свадьбе буду скоро в Ивантеевке. Марийка врать не станет, Лёшка наш оттуда девку, да какую (Митька видел) выбрал! Ох, и нажрусь назло тебе и Генке!

Михалыч, стервенея всё больше и больше от своих раздумий, прокашлял:

– Литр… Водки…

– А я тебе что говорю? – рассвирепел и Петрович. – Да тут (пнул он кабана) одну ногу и всё! Продадим и купим потом… Когда ему совсем тяжко станет. Тут знаешь, на сколько?

Михалыч с пренебрежением посмотрел на кабана и махнул рукой. В Епишеве было не принято торговать охотничьей добычей, и Петрович это знал, но…

А Михалыч твёрдо знал, что он скорее бросит охоту, чем продаст трофей. Ведь охота – это не животноводство! Даже на незаконную добычу в селе собирались соседи и так секретничали, что Генка потом сам, зверея, сообщал охотничкам последствия их удачи перед законом. И пока не получал дань с охотников, начинал на них сам охоту и зачастую более удачную, чем браконьеры на зверей.

Михалыч, уже скорбно глядя потемневшими от злости глазами на начинающийся закат, пробормотал:

– Литр…

– Ну, литр, литр!.. – взорвался Петрович и отвернулся от безмозглого рыцаря охоты.

– Мы… тут… – Михалыч тоже пнул кабана. – А он… «Мама» сказать не может…

– Ну? – с надеждой спросил у него Петрович.

– Пошли!.. – решительно бросил Михалыч, с ненавистью глядя на кабана.

– Я всегда… это самое… Думаешь, устал, что ли? Да спешить пора, темнеет больно быстро, да и тучи, что ли, собираются? – возбуждённо подтвердил своё согласие с компаньоном Петрович.

Невозможно было представить себе, что эти двое только что с минуту назад, пыхтя и обливаясь потом, еле тащили свою ношу. Теперь они буквально сломя голову, не обращая внимания на все препятствия, неслись (а может, ещё быстрее – летели?) к обозначившейся цели. Следом за ними по зарослям кустарников и бесчисленным руслам ручейков, в обилии вытекавших из болота, прокладывалась почти что просека.

Охотники, чтобы не смущать зоркую женскую половину Епишева, как обычно, пробрались через огороды, благо дом Михалыча был расположен невдалеке от той тропы, по которой и совершались все охотничьи вылазки епишевцев на лесную живность.

Друзья, совершенно выдохшиеся, затащили кабана за сарай, примыкавший к дому, и разделили обязанности: Петрович в этом же сарае начал разыскивать и собирать все приспособления для свежевания, а Михалыч подался в дом за бутылкой водки. Разумеется, оба не смогли бы начать работу в присутствии запотевшей, принесённой прямо из холодильника, бутылки. Да и в горле пересохло.

– Слышь, Михалыч, а твой-то парень помогать собирается? – поинтересовался Петрович, зная, что хоть сын Михалыча и не перенял от отца пристрастие к охоте (а такое не редкость в семьях охотников), но славился умением свежевать.

– Никого нет… – пожал плечами Михалыч.

– Ну, ладно, подойдёт ещё. А пока по стопочке, и за работу… – рассудительно предложил Петрович. Михалыч, одобрительно кивнув головой, откупорил бутылку и, достав откуда-то из-под доски в сарае стаканы, разлил по ним водку.

– Ну, будем!.. Михалыч, а что с твоим парнем-то стало? Раньше не сказать, чтобы очень, но хлипковат он был, да и употреблял сверх меры иногда, а счас? Невестка, что ли, повлияла?

– И-ых, – подтвердил собеседник, – и… боди… бодибинтик… русский.

– Чего?! – изумился познанию друга Петрович.

Михалыч махнул рукой и, взяв бутылку, с видимым диким напряжением стал как бы бороться с ней, отгибая её в противоположную от себя сторону. На помощь пришла правая рука. Это он повторил в молчании несколько раз, наглядно демонстрируя странные упражнения. Потом Михалыч поставил бутылку на место и демонстративно пощупал бицепсы.

– И так много… много раз, – как-то уныло сообщил он Петровичу.

– Да-а… – озадаченно кое-как нашёлся Петрович и обернулся в сторону двери сарая, на которой был прикреплен выцветший, засиженный мухами плакат с изображением какого-то иноземца бычьего вида.

– Бодибинтик… Жалко. Молодой, совсем ведь молодой, – посочувствовал он Михалычу. – Не натурально ведь это. Не природно… Спортом лучше бы занялся: и здоровье, и сила, и ловкость тама это…

Тот горестно махнул рукой и кивком головы предложил приниматься за работу. Сам же укрепил перекладину на двух столбиках, чтобы подвесить кабана, и, обернувшись, замер, пытаясь что-то разглядеть за своим домом.

– Ну, скоро ты там? – выдохнул Петрович от натуги, пытаясь в одиночку подтащить кабана.

– Дым… большой, – не глядя в его сторону, скупо ответил Михалыч.

– Опять, наверно, траву жгут, безмозглые… Доиграются когда-нибудь! Ладно, не стой как истукан, помоги-ка!

– Дым… большой… – всё ещё разглядывая что-то в селе, прошептал Михалыч. – Это… дом!

Внутри Петровича что-то ёкнуло и провалилось в какую-то бездну: в той стороне был его дом, и какие-то неосознанные предчувствия сделали чугунными его руки и ноги. Уверенности, что это горит его дом, ещё не было, и это давало пока крошечную желанную надежду, что беду совпадение или просто случай отнесёт в сторону от него.

В городе люди почти забыли о таких первобытных, пожалуй, суеверных ощущениях. В селе – нет. Там пожар – это даже не беда, это скорее приговор судьбы, с которой даже последний никчёмный человек, пусть даже ему и терять нечего, шутить не будет. И хоть потом будут и домыслы, и слухи, но злорадствовать никто над этим приговором не станет. Представьте себе, каким должен быть извергом мерзавец, чтобы, став погорельцем, ещё и познать злорадство односельчан…

Петрович, уже не помня себя, ничего не понимая, непостижимым образом оказался на улице. Всё: дома, деревья, палисадники, предгрозовое небо – всё слилось в его дыхании в стремительность несчастья, подстерегающего людей всегда неожиданностью и непоправимостью своих последствий. Сзади него, не отставая ни на шаг, топал своими сапожищами Михалыч, и грохот этих сапог погонял, подхлёстывал Петровича.

Пожар… Только тут Петрович смутно, в нереальности времени понял, почему так обезлюдело Епишево: все были здесь, у горящего дома Петровича. Петрович с Михалычем буквально влетели в скопище людей, черпавших воду из пруда, и бестолково, как все, принялись что-то делать…

– Петрович! – крикнуло ему прямо в ухо чьё-то перемазанное сажей лицо. – Это Колькиных рук дело, Матвеева! Бабка твоя успела его увидеть, он с пьяных глаз тут перед этим с канистрой бензина бегал, орал на всё село, что пожжёт тебя…

Петрович остолбенело остановился, вспомнив про свою жену. Потом со слезящимися от дыма глазами он, бросив ведро и расталкивая людей, бросился искать свою Марийку. Он уже почувствовал, что начинает умирать, когда вдруг среди людей увидел её. Вся растрёпанная, с седыми слипшимися волосами она суетилась со сжатыми побледневшими губами среди других женщин, помогавших мужчинам тушить пожар и разноголосицей создающих обычную в таких случаях неразбериху и нервозность, граничащую с паникой. Откуда-то из-за её спины появился Митька, как выяснилось позже, чуть ли не первым прибежавшим на помощь.

– Ё-моё! Эх, Петрович!.. – выдохнул он перегаром, но с совершенно трезвыми глазами. Петрович смутно сквозь боль обожжённых своих рук и обиду увидел его лицо, покрытое гарью, дрожащие грязные руки, дымящийся и пахнущий горелым хлопком пиджак и, не зная, что ответить, снова присоединился к цепочке людей, передававших друг другу вёдра с водой.

Мы – люди на земле погорельцев. Русь так привыкла гореть, что этот страх и ужас пепелищ передаётся твёрдо и устойчиво из поколения в поколение, занимая место других мыслей, чувств и возможностей бытия. Из-за внешнего беспамятства, без того, что называют в других народах генетической памятью, а мы – задним умом, нам приходится совершать непонятные, необъяснимые самим себе поступки и повторяться в свежести горя сиротства с предками.

По самому большому счёту что пожарища войны, что случайный пожар, что самое страшное – поджог – пробуждают в нас вековую боль, граничащую с безумием, разрывающим жизнь сопричастных к пожару на какие-то неравные доли воспоминаний: «то было, помнишь… ну, до того пожара…». Погорельцы мы! Потому и трудно нас бывает понять другим народам, которые, может, и горели тоже, но не так часто и так страшно, как мы…

И живём мы на планете в окружении своих воспоминаний, как народ, всё время вынужденный ожидать того, что в один миг может потерять всё. Отсюда такая в нас неустойчивость, бросающая нас из одной крайности в другую, и в тоже время привычка выживать, ведь всё равно в который раз уже придётся волей-неволей отстраиваться и жить до следующего несчастья и горя… Отсюда и вековая неутолённая мечта о другой, неведомой многим из нас, но такой желанной жизни. Погорельцы мы…

Люди ещё в бессильной ярости пытались совладать с огнём, но было ясно, что все усилия тратятся попусту. С воем и гулом, с треском, огонь пожирал высохшие не за одно десятилетие деревянные стены, и его неистовые языки уже охватывали растущие близко к дому деревья. Лопались с оглушительным треском брёвна. По округе во все стороны разлетались снопы негаснущих искр, которые тут же воспламеняли сухую траву и начинали дымить на одеждах людей и разбросанной поблизости нехитрой утвари, чудом вынесенной из пекла…

И внезапно, как бы лишая последней надежды людей, забирая у них последние силы и остатки воли, рухнула внутрь дома пылающая крыша. Люди отшатнулись, взвыл от ненависти собственного бессилия Митька. Дети, принимавшие участие в тушении пожара наряду со взрослыми, прижались к своим матерям, ища у них защиты от невиданной прежде ими беды, и, растерявшись окончательно, замер, заворожённо глядя на пламя, Петрович. Всеми овладела полуязыческая слабость перед пылающим призраком чего-то потустороннего, вырвавшегося на волю перед их глазами.

Петрович с уже безразличным выражением лица перевёл взгляд на нависшую, набухшую над головой грозовую тучу. Она уже смешивалась с ночной темнотой, которая, казалось, вырастала из дыма, подсвеченного у земли пламенем пожара. Подошёл Митька и, обтирая грязное лицо от копоти, свистящим, сорванным от криков голосом выдавил из себя:

– Эх, Петрович, знал бы, зачем к тебе Витька идет, я бы встрел – у меня тоже к тебе дело нашлось бы. Я ж сюда, в Епишево, жить перебираюсь… Вон полдома у Зайцевых… И, может, Колька не въехал бы в тебя, а там кто его знает – судьба!

Петрович слушал его, не постигая реальности и не задумываясь даже над собственными ощущениями и внутренними образами, хотя всё это было в нём. Что пыталось собраться у него в голове в какое-то подобие то ли молитвы, то ли жалобы, но без цели и адреса.

Огонь ещё потрескивал среди клубов дыма, когда раздался первый удар грома, и после краткого затишья, перепрыгивая через человеческое горе, рухнул ливень. Люди не расходились, принимая на свои лица долгожданную благодать. В промежутках между ударами грома и шумом ливня вдруг ясно послышался чей-то шёпот:

 
– Не судимы мы, да виноваты…
Виноваты, Матерь Божья, делами,
Что разбужены добром мы, яко тати,
Пред твоими служим злу очами.
Заступись ты за нас, за бедовых,
Муки нам ты прости и сирот, и вдовых,
Обрети нас, Пречистая Дева,
В жертву наши печали сердцем забери.
И землёю с могил, не ждущей посева,
В Вечное Царство нам путь отвори.
 

И два старика, сидящие под ливнем со спасённой из огня иконой, казалось, присоединялись и душой, и телом к первозданной стихии, угрожающей всему живому, чтобы после отдать этому же поверженному гулом грома и светом молний миру часть своей мощи для усиления жизни.

А над людьми и пепелищем, погашенным ливнем, продолжал звучать глухой, прерывистый, крепнущий голос:

 
– …Огласи нас всех именем сущим,
Перезвонами стоны сердец обручи,
В светлой памяти присноживущих,
Ненавидящих зло жизнь любить научи.
Милосердием странствий по горю
Души наши в несчастьях земных прояви,
Укрепи малодушных укором,
Равноденствием рождённым кроткой любви.
Помяни нас и живущих, и грешных
К хлебу с солью непричастных мольбой.
Помяни нас и живущих и грешных
И хлебом солью непричастных мольбой
Собери в миг единосудный неспешный
Неутолённых земною судьбой.
Обрати в вечный камень слёзы проклятий,
Слёзы счастья надень на Дух Святый,
Изведи наши беды в нас благодатью,
Материнством страх забвенья уйми.
Сбереги до последней печати
То, что живыми не поняли мы.
 
 
Матерь Божья, суди нас не строго,
Раскаянью дай поселиться у всех.
Чтоб над вечностью жизнью недолгой
Брали помыслы пречистые верх.
Богородица, Дева Мария,
Да развеет твой взор нашу боль,
Окружи в нас огнём свое имя
И хранить его в душах позволь!
 

И сразу после последних слов стало ясно, что именно высшей справедливости ждёт и, может, дождётся земля погорельцев.