Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 65 страниц)

– Хороша, плутовка! – поколебавшись, обошёл её со всех сторон полководец. – Но сегодня я не в том настроении, чтобы карать со всей жестокостью военно-полевого устава такие красивые, соблазнительные ягодицы. – Тут он совсем по-воински строго похлопал её по заднице. – Но, помолясь, всё-таки начнём, – граф спустил с себя новомодные французские панталоны, которые тогда с трудом ещё определялись на мужские и женские и не менее редко надевались, и швырнул девушку навзничь на помятые перины.

– Но негоже, негоже, не по-русски это, не познакомившись с девушкой, хвататься сразу за её задницу. Чай, я не басурман какой, а почти что романтик. Так, представиться, не медля ни минуты!

– Татьяна я… – оробевшим голосом, призналась девушка.

– Люблю я своих солдат знать по именам, а солдаток и по всяким приметам телесным… – тяжело вздохнул полководец, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Тем не менее его руки действовали вовсю: они поглаживали девушку в самых укромных местах, трогали соски и помогли ей устроиться поудобней. Поудобней для него и для неё.

С каждым вздохом, с каждым движением графа глаза девушки расширялись и мерцали сильней, ярче бесовскими искорками от изумления… Она освоилась как-то очень быстро и вскоре просто бессвязно что-то замурлыкала. Это породило некоторые подозрения и сомнения у графа, которые через некоторое время переросли в ревность. Но все графские чувства девушка вскоре научилась превосходно насыщать и подавлять своей невероятной нежностью и фантазией в постели…

– Эт кто ж тебя, голубушка так похабно пользовал?

– Граф Кутайсов, князья Оболенские…

– Не продолжай, голубушка. Эх, доля твоя сержантская…

Вполне возможно, что именно из-за особой тяги и требовательности к своей служанке граф Салтыков Пётр Семёнович и прозевал Чумной бунт в Москве. Просто времени на службу у него почти не оставалось, ведь присмотр особый за плутовкой в чине сержанта требовался. Хотя много чего доброго и полезного он успел всё-таки сделать для Москвы.

Примечание

У пропагандистов и идеалистов в число критериев, необходимых для определения гениальных и непобедимых полководцев, каким-то идиотом были введены нормы: пункт № X – спать на голой земле со своими солдатами, пункт № Y – знать всех своих солдат по именам, пункт № Z – есть из одного котла со своими солдатами. Для графа Салтыкова это был бред. Интенданты его войск всегда плакались о своей нищете и голодной жизни перед другими интендантами в русской армии. А обеспечению солдат его войск завидовали даже офицеры остальных частей армии России. Зачем ему было залезать тогда в солдатский котел?

Крымская война

Телеги мерно переваливались через косогоры, каменистые бугры и буераки. Лениво жуя свои неведомые мысли на ходу, плелись волы, впряжённые в эти самые огромные повозки. Птицы устремлялись в неимоверную высь в поисках хоть какого-нибудь ветерка, но и там не находили прохлады. Зато солнечные лучи, как заправские повара, превращали их в деликатесы с хрустящей поджаренной корочкой, правда, без соуса, и сбрасывали их на потрескавшуюся от зноя землю. Обоз был особым. В этих местах редко можно было встретить подобный. В основном попадались чумацкие обозы с солью с ленивыми, полуголыми, толстыми чумаками в соломенных брылях и в шароварах на босу ногу. А этот обоз тащил на телегах ящики, бочонки и кули, аккуратно увязанные широкими помочами. Вдали, со стороны заходящего солнца, вдруг показались всадники. Это был вполне обычный в летнюю пору карантинный разъезд. То и дело появлялись на южных границах империи призраки то холеры, то оспы. Они приблизились к обозу и, невзирая на окрики обозников и погонщиков, спешились и окружили первые телеги.

– Так, селяне, – обратился к обозникам старший казачьего разъезда в чине урядника, – чё везем?

– Да провиант в Севастополь, ну и сукно матросское да солдатское и прочее… – ответил тщедушный человечек в сюртуке и в засаленных штанах. Он снял с головы картуз и протер грязным платком раннюю лысину и продолжил. – Нас на выезде из Херсона уже проверяли.

– Странно больно… Провиант в Севастополь от Азова по морю на маломерках тащат, а не по степи… Стухнет же всё. Это столько же дён пути… Да в такую жару… – игривым тоном стал рассуждать вслух урядник.

– Не стухнет, – улыбнулся провиантмейстер, – не стухнет. Ты мне отметку на бумажке поставь-ка.

– Это ещё зачем? – удивился урядник.

– Для отчёту. Порядок такой. Груз-то государев… – подмигнул уряднику чиновник и потянулся рукой себе за пазуху.

– Темнишь ты что-то, – улыбнулся урядник.

– Есть малёхо… Ты бы это… Спешился, что ли… Мы тут на отдых встанем, – засуетился вокруг казака чиновник, незаметно переложив что-то, что он достал из-за пазухи в карман сюртука.

– Дык я это… – засмущался казак.

– Ерунда… – сообразив в чём дело, подмигнул ему чиновник. – Ты это… Можешь не расписываться. Крестик поставь или пальчик приложи, а я потом всё сам за тебя заполню. Вот тут поставь… – он достал из баула исписанный листок бумаги, пузырёк с чернилами и перьевую ручку, замотанную в грязный обрывок газеты.

Казаки по знаку урядника спешились, привязали лошадей к телегам и собрались в круг вместе с обозниками. Быстро разожгли костёр и, несмотря на жару, на металлических съёмных кольях повис котёл. Из-под мешков появились походные съестные припасы и бутыли с первачом. Над телегами рядом с костром натянули на оглоблях тент, чтобы образовалась хоть небольшая спасительная тень под ним.

Отойдя подальше от людей, чиновник с урядником о чём-то неспешно шептались, а затем вдруг бурно стали торговаться, то и дело осекаясь и поглядывая в сторону подчинённых:

– Ну, а ежли что, мне ж отвечать… – гундосил казак, облизывая пересохшие губы.

– За шо? – невинно спрашивал его чиновник, глядя на мир сквозь толстые стёкла очков.

– Ну… – замялся казак.

– Да ни за шо тебе отвечать не надо. Пишу: «урядник, Семёнов Фрол Харлампиев сын, начальник…», слышь, начальник охранного разъезда!

– Начальник… – удовлетворённо согласился урядник.

– Проверил, осмотрел обоз из семидесяти восьми подвод. Усушку, порчу и списание оформлю позжей… Два целковых, – подытожил чиновник, снимая и пряча очки в карман сюртука.

– Ну, как энто? Три… Мы давеча табор цыганский шуганули… – не согласился урядник.

– И скоко ты им должен остался? – с флегматичным видом посмотрел на служивого собеседник.

– Так энто, – засмущался казак, – три, моё слово твёрдое – три рублика. Шестеро нас. Не видишь разве? А как два целковых делить? Три…

– Ну, три так три… – со вздохом согласился чиновник и, для вида порывшись в бауле и ничего в нём не найдя, сделал вдруг озабоченный вид, пошарил по карманам и, достав оттуда купюру, протянул её казаку. – Ну, вот и лады – порядок есть порядок. Соблюли, наконец-то.

– Да уж, не нами заведено… – согласился урядник, пряча деньги уже себе за пазуху. Затем он вытер кубанкой пот с лица, сплюнул кипящую от самогонки слюну на обрамленную зноем землю, помолчал и выдохнул:

– А пропади всё пропадом! Никакой жизни… Хоть бы войну какую учудили…

– Типун тебе на язык – нам и без войны хлопот полон рот! – не согласился с собеседником чиновник, пряча бумагу в перемётную сумку.

После несколько затянувшегося отдыха обоз с криками и понуканиями погонщиков двинулся в дорогу. Казаки, немного осоловевшие от обеда и выпивки, тоже засобирались в путь. Степь да степь простиралась кругом – такое раздолье для казённых нужд русского чиновника. К вечеру обоз приблизился к Сивашу: загорланили чайки над обозом в поисках добычи, сонный, знойный покой степи вдруг потревожил прохладный ветерок с моря, солнце медленно натягивало на себя тучи, зевая редкими, уже не такими жгучими, как днём, лучами и укладывалось спать, отходя ко сну в зияющую багрово-чёрными цветами пропасть заката.

Люди распрягали измученных лошадей и волов, телеги выставляли ряд за рядом, образуя подобие воинского построения, напоминающего каре. Несколько сторожевых собак, привыкших вместе с людьми к обозной кочевой жизни, очумев от дневной жары, наконец-то были накормлены и напоены и потому, как заново родившись на свет, носились как угорелые, совмещая свою службу с играми и забавами с полюбившимися им людьми. Именно они подняли тревогу в обозе своим яростным отчаянным лаем. Люди засуетились и собрались вокруг чиновника. Он был хладнокровен и собран. На весь обоз такого состава полагалось четыре ружья.

С уханьем и криками появились лихие люди на скакунах. Разбойники. Вы удивлены, уважаемый читатель? Это вообще-то обычные условия жизни в пасхально благообразной империи. Так было, есть и будет. Империя – крестные ходы по всем случаям жизни… (Большевики, чтобы не отучать население от многовековых привычек, слегка изменили их, назвав всякие шествия с хоругвями, тьфу ты, со знамёнами и портретами деятелей революции и государства вместо икон на демонстрациях трудящихся). Да, разбойничий посвист какого иного лихолетья. Бесконечное веселье господ и мамзелей на пролётках и каретах подороже, спешащих на балы или в рестораны. И народ, отгороженный законами империи от всех радостей жизни, которые он был обязан зарабатывать своим господам. (А сейчас что изменилось? Ах, да… Лошадок нет, зато есть автомобили.)

Разбойники, как и остальное население, происходили от богобоязненных родителей и сами при случае ими становились. Но между разбойниками и их жертвами общей веры в Бога не было. Они если и молились, то каждый по-своему и своему богу. Сопротивления разбойному люду оказано не было. К чиновнику подскочили два разбойника. Жеребцы под ними были на удивление породистыми, ухоженными. Сравнивать их с рабочими лошадками обоза не стоило испорченного настроения. Разбойники были одеты по-вольному: в распахнутых рубашках, связанных внизу узлом, в штанах, заправленных в сапоги, да и на головах по принципу кто во что горазд. А вот лица у всех были скрыты за повязками в пол-лица. Лысая голова пузатого атамана была прикрыта носовым платком, скрученным в четыре узелка.

– Ну что, служивые, – обратился он к чиновнику с его людьми хрипловатым басом, – добром отдадите али как?

– Да забирай! – невесело ответил чиновник, глядя на своих людей. – Только скажи-ка, как тебя кличут.

– Зачем тебе это? – удивился атаман.

– Дак для отчёту… – ответил чиновник, не робея перед ним.

– Можа, тебе ещё и печать сургучную на лоб впендюрить? – ответил атаман и расхохотался. Над шуткой своего атамана расхохотались и все остальные разбойники.

– Печать не печать, – не расстроился чиновник, – а расписка не помешала бы. Вот что я скажу в Севастополе?

– Скажешь, шо ограблен был самим Черноусом! – подняв правую руку со штуцером, объявил всем атаман. – Христа ради прощаю тебе дерзость, служивый. Дойдёте вон до тех холмов и повернёте влево. Там родник имеется. Ночь проведёте там, а по утру идите к восходу солнца. Село там есть – Ак-Кала. Пожитки свои забирайте с собой. Нам они ни к чему, – и, не обращая больше внимания на чиновника, атаман взмахнул штуцером и заорал: – Эге-гей, сарынь на кичку!

Разбойники с гиканьем и кнутами повели обоз в обратном направлении. Чиновник с людьми уже затемно нашёл родник под большой кроной каштана между старыми развалинами в низине. Наутро, сделав запасы воды и поев сухарей, люди отправились в путь. Лишь к вечеру они дошли до села. Село было большим и утопало в садах. По улицам жители загоняли скот с пастбища по дворам. Чиновник расспрашивал попадавших ему на пути сельчан, но они только шарахались от него в сторону, не понимая русской речи. Наконец путники сами обнаружили большое серое строение, окруженное сквером. У входа, лениво почесываясь, курил трубку старый солдат в сапогах, в штанах, в выгоревшей на солнце штопаной рубахе с платком в четыре узла на голове.

– Ждут вас, – лениво ухмыляясь в пышные седые усы, обрадовал он чиновника. – Долго ж вы шли…

Чиновник вошёл в дом, прошёл в коридор и увидел открытую дверь напротив входа. Спиной к вошедшему у окна стоял грузный человек в мундире исправника. Он повернулся к чиновнику и, указав рукой на один из двух стульев перед столом, покрытым серым сукном, предложил: – Садитесь.

Чиновник присел на стул, продолжая внимательно рассматривать полицейского. Он опустил глаза, затем вновь поднял их на исправника и с дрожью в голосе спросил:

– Черноус?

– Викентий Аполлонович, объясните ему… – улыбнулся исправник.

Только тут чиновник увидел ещё одного человека в кабинете, сидевшего за небольшим письменным столом у левой стены. Человек встал, прошёл к большому столу и сел на стул напротив.

– Ну-с, сударь, дело вы свое сделали… – похлопав рукой по колену чиновника, сообщил Викентий Аполлонович.

Чиновник с изумлением увидел перед собой своего начальника, который и отправил его с обозом из Херсона.

– А как же… – только и нашёлся что сказать совершенно растерянный чиновник.

– Так-с, сударь, так-с, обоз ни в коем случае-с попасть в Севастополь-с не должен был-с. Если бы этот мусор-с на телегах вы бы доставили туда-с, то нас с вами ожидала бы Сибирь-с. Сибирь, Сибирь-матушка. С поручением-с вы справились, испытание выдержали-с. И впредь вы будете чиновником-с по особым поручениям-с. С утроением жалования-с.

– Вот оно что, – с облегчением вздохнул чиновник, ещё минуту назад ожидавший, что после рассказа исправнику об ограблении его ждут кандалы и суд.

– Ну-с а пока оформим дело-с об ограблении, как и полагается… – улыбнулся Викентий Аполлонович.

– Объявим злодея Черноуса в розыск! – хрипло захохотал исправник.

Мягкая поступь измены была обеспечена казнокрадством. Как в песок уходили бюджетные средства, выделенные на оборонные дела страны. Севастополь был песчинкой в карманах чиновников. Им не терпелось освоить просторы европейских курортов и борделей за казённый счёт. Ничем не оправдать и ни за что не понять, не принять и не согласиться с тем, что писали и рассказывали потом и в России, и за её пределами о разгуле русских господ не только в те времена, но и в последующие.

На чудом сэкономленные средства от воровства в построенных за счёт этого новых редутах и батареях города иногда собирались городские власти и военные. Собирались тогда, когда возникали ни с того ни сего слухи о приезде ревизоров из столицы империи. Собирались и решали (не вслух, конечно), какие склады взорвать, какие архивы поджечь. Понимали друг друга с полуслова. Воровали и головотяпствовали вместе: гражданские чиновники и военные. И всё устраивалось к общему благу: Царь где-то царствовал, Бог где-то монашествовал, Сатана где-то ужасничал, а люди где-то бедствовали.

…Десант союзников: французы, англичане, турки высадились не без помощи крымских татар. Те много денег не потребовали – одна мысль, что русским станет плохо, заставляла татар отказываться от денег. Словом, произошло неслыханное: татары, мусульмане, отказались от денег! А что поделать? Достали их русские аристократы – князья, графы, бароны, да и просто чиновники и прочее жулье. (А как их достали собственные… ну, эти самые – ханы…)

Битва при Альме

Название безвестной речушки в Крыму не одному ещё поколению французов будет ласкать слух и ободрять их в трудную минуту жизни.

Это чудное место на побережье, куда по извилистому оврагу стремились воды небольшой, но полноводной, местами очень даже глубокой речки, давно облюбовали горожане для отдыха. И сейчас туда неторопливо тащились брички и фаэтоны; в них сидели разряженные дамы и господа с зонтиками от солнца и корзинами со снедью для пикника. Мимо лихо проносились кавалеристы в красивых мундирах и изредка отдавали честь каким-то своим знакомым. Далеко разносились многоголосый радостный смех и женский визг. Из некоторых экипажей на обочину летели пустые бутылки из-под вина. На одном из перекрестков к шествию из Бахчисарая присоединились экипажи из Севастополя. Люди затемно выехали из города русской славы, дабы стать свидетелями очередной виктории русского воинства. Началось вселенское столпотворение: кучера экипажей кнутами охаживали солдат-ездовых, норовя обогнать их телеги с порохом и с ядрами, и облаивали бредущие по тропинкам над дорогой вереницы солдат, из-под чьих сапог на дорогу с лёгким шорохом пыльно струились ручейки из камешек и песка.

На одном из поворотов возник затор: опрокинулась подвода с ядрами. Её быстренько оттащили в сторону, а ядра посталкивали в речку, в которую они все так мирно, с брызгами поплюхались на дно, избежав предназначенной им участи стать виновными в чьей-нибудь смерти. В этой давке не один солдат лишился очередного зуба или зубов… Тогда не знали ещё такой напасти, как кариес, но к тридцати годам многие служивые благодаря кулакам «их благородия» умели только шамкать.

– …О, Люси, наш полк приветствует вашу красоту и посвящает будущую победу вам! – загарцевал на белом жеребце рядом с чёрным фаэтоном офицер и бросил кому-то жиденький букетик мятых георгин.

– Не забывайте, поручик, что завтра мы ждём вас на ужин! – ответила разодетая барышня из экипажа, ловя букетик.

– Да-да, поручик, мы ждём вас с нетерпением… – повторила вслед, видимо, дочери, полногрудая пышная дама в возрасте.

– Не опоздаем, – бодро ответил поручик, принимая из рук дамы фужер с вином. – Там и отпразднуем победу!

Затем поручик Голицын хрястнул опустошённый им фужер в придорожную пыль. Сзади него корнет Оболенский мечтательно склонился над ручкой барышни из следующего фаэтона. Корнет всё-таки сумел поцеловать ручку не знакомой нам, но знакомой многим любвеобильным офицерам гарнизона красотки, и даже успел засунуть в перчатку благородной барышни некую записку. Эта записка изменила потом судьбу прекрасной юной девы. Но об этом потом. Вначале его вырвало. Но он успел отвернуться от своей пассии, перегнуться через шею лошади в другую сторону и унестись на перепуганном и задыхавшемся от смрада животном навстречу славе.

Красотка выглянула ему вслед и помахала рукой. Её фаэтон задевал низко растущие ветви деревьев с одной стороны, а с другой его колеса, блистая новенькими спицами, радужно кружились в опасной близости от края глубокого обрыва. Неширокая речка на дне своеобразного тоннеля из деревьев и кустарников обдавала едва ощутимой прохладой. На одном из крутых поворотов фаэтон опасно, со скрежетом, резко наклонился. Из глубины взмахнула рука в белых ажурных перчатках, и небольшой мешок улетел в переплетение ветвей.

Из кареты генерала Кирьякова вывели под руки адъютант и штабс-капитан Иванов – записной секретарь, обязанный сохранять в анналах истории изречения своего стратега. Генералу было плохо. В сентябре в Крыму прохладу искать надо только в горах, а здесь, недалеко от знойного даже в это время года побережья, только и остается, что… Слегка пьяный генерал потребовал ещё бутылочку фанагорийского вина и, желательно, во льду…

– Может, вам хватит, Ваше Превосходительство? – опасливо прошептал на ухо пьянице в генеральском чине перепуганный адъютант.

– Молчите, молчите, подпоручик, у меня сегодня романтичное или романтическое настроение? Всё равно, у меня – праздник! Надоела, понимаете ли, мирная жизнь!

– Ваше Превосходительство, депеша от князя Меншикова! – сообщил нагнавший командующего вестовой на взмыленном, хрипящем пеной жеребце.

– Читай! – буркнул генерал, кивнув адъютанту, и прижался толстой щекой с бакенбардами к бутылке холодного вина, извлеченного из сундучка со льдом штабс-капитана.

Прочитав депешу про себя, адъютант попытался перевести на язык понятный Кирьякову:

– В общем, требуется занять нашему Минскому полку и нашим батареям позиции на высотах у села Бурлюк и закрыть тем самым дорогу неприятелю к Севастополю!

– Пошли его, тьфу ты, пошли ему ответ, – взбодрился генерал после глотка холодного вина, – шапками мы всех тут закидаем! Так и передай! Шапками! Так и передай! Эти союзники перед нашей армией просто фантики от конфеток! Шапками закидаем! Какая оборона? Орлы – вперёд!!

Рассказывать о том, что произошло позже, никто не возьмётся. Гул сотен орудий, пыль и дым мгновенно закрыли небо от людей. Вопли и предсмертные крики солдат и офицеров русской армии и воздух, раскаленными волнами обжигавший всё живое вокруг. Одним из первых с поля боя бежал генерал Кирьяков. К нему подбежали офицеры штаба:

– Ваше Превосходительство, требуется спешно ретирада!

– Какая ещё ретирада? – выпучил глаза генерал. – Вы что себе позволяете? Драпать, драпать приказываю!

Так как бежать ему пришлось по пересеченной местности, то он успел протрезветь и немного изорвать свой парадный мундир в кустарниках по пути. Хуже получилось у солдат – убежать от чужой победы удалось немногим. Они, даже раненые, пытались ещё сопротивляться…

У каждой победы всё-таки есть свои недостатки. Одним из них у решительной и быстрой победы является большое количество пленных, а здесь ещё и такое число мирных жителей Крыма: дам и господ с их прислугой из Евпатории и Севастополя. Возможно, именно из-за этого союзникам не удалось с ходу взять Севастополь – им пришлось потратить время на сбор странных трофеев и пленных. Иноземцы призадумались. Даже с туземцами они испытывали во время колониальных войн куда более страшные потери.

Донесения в столицы союзников вызвали бурные радости в парламентах. Французский парламент сходу принял решение переименовать какую-нибудь одну из новых площадей Парижа, получившуюся после реконструкции старого городского района, в площадь Альмы. Надо было только выбрать, какую.

Недолго находились дамы и господа в плену у союзников. Дня три-четыре. Женщинам и барышням союзники приказали отработать свою будущую свободу в палатках офицеров. Женщины ошарашенно, молча и покорно ждали, когда закончится очередь из разгорячённых победой офицеров, а потом и нижних чинов. Никакого сопротивления они не оказывали полуголым мужчинам, в отличие от капризных барышень, которые ещё пытались сами выбрать себе любовников. Барышень не уговаривали – с них сбивали жеманность и воспитанность звонкими оплеухами и пинками в зад, заставляя таким образом занять нужную позицию для совокупления.

Знакомая нам уже Люси сбилась со счёту от своих насильников. Вначале она их считала-считала, но потом, окончательно запутавшись в своих подсчётах, лишь стонала дуэтом со своей матерью, рядом с ней ублажавшей других союзных врагов. У входа перед каждой палаткой, откуда доносились сладострастные вздохи и крики, стояли турецкие кувшины с длинными носиками – афтабы – для гигиенических целей, которые заботливо наполняли водой из речки турецкие солдаты. Они похотливо-покорно ждали своей очереди после европейских союзников. Союзники били их по мордам в случае нерасторопности, задержки подачи воды для испачканных женщин и норовили саблями отрезать поясные шнуры на их шароварах. Мусульмане терпели – султан далеко не всегда платит жалование, а союзники и платят, и, если надо, защитят от русских солдат!

Господ же русских по очереди лупили палками и шомполами и заставляли босиком бегать по галечному раскаленному пляжу. Заодно их заставляли вслух разучивать, а потом исполнять не по одному разу «Марсельезу». Сорочки, штаны и сюртуки на них быстро покрылись пылью и намокли от пота. Под эти звуки и мелодии дамы и барышни отдавались союзникам легче и радостней – сказывалось знание французского языка и европейской культуры. Мужчин – господ и их слуг уже через два дня после странной победы отпустили в город. Разумеется, пешком мимо опрокинутых вдоль побережья экипажей и большого количества всякого барахла, так и не использованного на несостоявшихся пикниках… Мимо прекрасных видов крымского ландшафта и мимо уже жутко пахнущей падали и человеческих трупов. Где-то союзники совсем не спешили наводить порядок после боя.

Кормить всю эту господскую нечисть победители не пожелали. Лошади и карманные деньги крымской знати достались как трофеи победителям. Пленных русских вояк англичане и французы по-рыцарски уступили туркам – те, не знакомые даже с обычным этикетом портовых кабаков Европы, принялись издеваться над ними. Кормить русских пленных у турок издавна было заведено объедками.

Много чего довелось испытать и барышне с запиской. Её, эту записку со странной сургучной печатью, нашёл первый же англичанин-насильник, сорвав с неё платье и исподнее… Записка была на французском языке, потому, надевая штаны над лежащей на циновке обнажённой барышней, он передал её своему союзнику-французу с уже спущенными штанами. Тот прочел записку несколько позже, только после того, как удовлетворённо захмыкав, поднялся с тела бесновавшейся в экстазе голой пленницы.

Он, с изумлением вникнув в содержание записки, посмотрел на извивающуюся от похоти барышню на турецкой циновке.

– Мадам – французская шпионка? Но вы же русская?!

– Мёсьё, – с трудом приходя в себя, хрипло ответила дама. – Мёсьё, вы знаете, сколько французов – ваших соотечественников – в русской армии и флоте? Русские сами выяснить не могут, кто из них француз, а кто просто так затесался в офицеры. И все русские аристократы говорят только по-французски. Они даже алфавита русского не знают. Но я не такая, как все. Я не такая загадочная, как остальные. Мне нужны просто деньги и побольше мужчин…

– Мадам! – галантно натянув штаны, сообразил француз. – Мы должны немедленно ехать в штаб маршала Сент-Арно!

– Мёсьё, езжайте вы… – бесстыдно раздвигая ноги, посоветовала красотка. – Я свою миссию выполнила честно. Карты крепости и отдельных бастионов в моей сумочке, а сумочка была выброшена за шелковицу у реки, – она вытерлась тряпочкой и продолжила объяснение: – Я успела завернуть её в обычный холщовый мешок с бело-красным шнурком. Я видела, как сумочка повисла на нижней ветке над рекой – найдёте сами. А рядом дерево, дерево – это каштан. Оно очень приметное. Запомните: шелковица рядом с каштаном прямо на берегу. Там ещё списки офицеров и чиновников, на верную службу которых вполне можно положиться. Только не играйте с ними в благородство – на шею вам сядут. Сумочку ищите и найдёте, а мне некогда. Кто там следующий?! Долго я буду ждать?

Как человек, по-европейски воспитанный, француз бросился из палатки на поиски сумочки. Говорят, что он за эту сумочку получил орден Почётного легиона… Врут, верно, люди из зависти… А шпионке так и пришлось сгинуть во тьме безвестности. Но всё-таки любовь восторжествовала: недоумение от нападения обожаемого ими Запада на Россию и русских потаскух из высшего света объяснялось только ею. А как же иначе? Любой иностранец, пусть даже выглядящий старей и глупей любой обезьяны, до сих пор является самым желанным гостем в постелях русских барынь. Ведь это не просто какой-то самец, нет, он же и-но-стран-ный самец!

А дальше – а дальше начиналась оборона Севастополя…