Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 65 страниц)

Наргиз молча подошла к бабушке и по привычке взяла её руку в свою. Бабушка, глядя чуть в сторону, по привычке, свойственной слепым, едва слышно проговорила:

– Беда пришла к моей красавице. Так кто же он?

Наргиз покраснела и уткнулась лицом в крашеные хной с проседью волосы бабушки.

– Зря ты от меня скрывать стала, я не обижаюсь, ты повзрослела, но ты… ошиблась в нём. Он уже в детстве был… был лицемером. Тебя не поймут. Ведь даже мудрецы, когда влюбляются, теряют ум, и так легко любовь обманывает мир. Не хватит учителей и мудрости самого Аллаха, чтобы научить хотя бы одного человека не делать ошибок в любви… – зашептала бабушка, обнимая и целуя внучку.

– Он не такой, бабушка. Мы же вместе росли. Просто он был раньше маленьким, сейчас он взрослый и знает, что нам нужно делать, – с неуверенностью в голосе ответила Наргиз.

Бабушка молча кивнула головой и зашептала слова молитвы. Наргиз, растерянно взглянув на неё, поднялась с колен и в задумчивости побрела в дом. Там её ждала тишина и старательно избегающие её взгляда с немым вопросом глаза домочадцев. Наргиз поднялась в свою комнату, через некоторое время туда проскользнула Фирюза и, недоуменно пожав плечами, стала перебирать перед трёхстворчатым трюмо девичьи безделушки.

Наргиз подошла к окну и, приоткрыв его, прислонилась разгорячённым лбом к раме. Понемногу из глубин её памяти и родившейся вдруг печали трудноуловимым трепетом звуков стала вырываться на волю песня. Она умела не просто петь: каждый звук, обретавший чувственность её тембра, дополнялся лёгкостью безграничного пространства, в котором безраздельно властвовал её голос. Это было похоже на чудо… Не напрягаясь, она достигала своим голосом любой высоты полёта песни, водопадом брызг горной реки снижалась до тишины и без вдоха могла тут же, подхватив души зачарованных слушателей, подняться выше звёздных очертаний мира, в самые заветные, человечные мысли Аллаха. Даже Сабир-даи, не очень жаловавший ашугов на различных праздниках (а может быть, именно потому, что часто мог слышать, как поёт его дочь), говорил ей, стараясь не выдавать своих чувств:

– Тебе, дочка, многое простится за твои песни и в жизни, и после, но не пой никогда ради денег и славы! Не потешай толпу…

Соседи, знавшие ещё детский голосок Наргиз, всё реже и реже слышали её голос. Да и кто поёт каждый день так искренне без фальши? Ведь голос, взрослея вместе с человеком, трудится не тогда, когда звучит, а тогда, когда внутри человека прячется от мира, чтобы перемерить на чувствах одеяния звуков будущей песни. Каким богатством надо ему обладать, чтобы без фальши и заученности и без нужды вдруг появиться перед всеми во всём своём великолепии, сотканном из дуновений Всевышнего? У Наргиз было такое богатство, и даже завистники из числа соседей, завидуя Сабиру-даи во всём, не осмеливались завидовать его дочери и её голосу, смутно догадываясь о божественности его происхождения.

Но Наргиз, взрослея, стала стесняться петь, так как иногда песня находила её в самое неподходящее время. Оглядываясь тогда или на вечерние сумерки, или на предрассветные звёзды, она вздыхала о том, ну почему так странно жизнь устроена, что людям надо отдыхать? И спускалась к бабушке за очередным бессонным творением своей любимой волшебницы.

…Сабир-даи вошёл во двор и замер, остановленный звуками голоса дочери. И лишь тогда, когда голос, покинув тело, достиг успокоения в ладонях вечности (это выражение, как он помнил, принадлежало его матери), он, взглянув невидящими глазами в сторону, где, слегка раскачиваясь, сидела его мать, направился в дом. Ему стало ещё хуже. Той ясности в мыслях и поступках, которые он с таким трудом вновь обрел после разговора с Исмаилом, снова не было. До него вдруг дошло, что она не просто его дочь, она ещё и та самая Наргиз, принёсшая в его жизнь столько радостей и счастливых слёз. Он с трудом вошёл, и Ширин заботливо пододвинула ему стул, но хозяин не сел, кивнув в сторону только что отзвучавшего голоса, глухо обронил:

– Ашуги по сравнению с ней – орущие ишаки. Позови её сюда… Узнай у неё всё… И про этого выродка Эхтибара, и, ну ты понимаешь, про честь и всё остальное…

Затем медленно на негнущихся ногах он подошёл к окну, выходящему во двор, и стал пристально, с еле заметным ужасом в глазах вглядываться в тёмную сгорбленную фигуру матери. Дом спустя некоторое время огласили причитания и громкие всхлипы Ширин. Сабир-даи вздрогнул, как узник, потерявший последнюю надежду на жизнь, и покинул дом. Он постоял несколько мгновений на обширной, во всю ширину дома террасе и, придерживаясь рукой за перила, стал спускаться по ступенькам, застеленным ковровой дорожкой. Во дворе он потрогал рукой гладкий ствол инжира, сумрачно оглядел дорожку, ведущую в глубину сада, в конце которой виднелась его мать (двор и сад выходили на разные улицы, и для удобства имелось по входу с каждой улицы). Постояв и, видимо, собравшись с мыслями, он направился к матери. При его появлении она зябко вздрогнула и поплотнее укуталась платком.

– Ну что, мама, довольна?! Теперь ты будешь проклята вдвойне – за себя и за неё! Это ведь твои сказки чёртовы да болтовня… Вот это всё твоё!.. – он остановился, подбирая слова, потом, понизив до шёпота голос, продолжил. – Саму ведь без… чести отец подобрал, чтобы скрыть твой позор… Теперь… Наргиз.

Мать вздрогнула, как от пощечины, и, низко наклонив голову, заплакала.

– Только не плачь! Не надо! Была бы хоть вода как вода, а то слёзы… Ни жажду ими не утолишь, ни совесть, – махнул рукой Сабир-даи.

Он ещё долго потом сидел в машине, пытаясь привести в порядок мысли, затем, увидев в конце улицы машину Исмаила, вышел из своей «Победы» и пешком пошёл навстречу. Исмаил остановился и, выйдя из машины, облокотился на открытую дверцу.

– Что-нибудь получилось, Исмаил?

– Этот… Живёт у родственников, ты их знаешь: босяки, которые работают на текстильном комбинате. Я вечером встречусь с ним… С соседом… Нашёл я тут одного, бакинец, жулик – пробы ставить негде, но деньги умеет отрабатывать, если получает их за чужую кровь. Здесь бывает редко, да и не подолгу. Я не думаю, что поднимется шум из-за… – Исмаил обернулся в сторону развалюхи Фирюддина и закончил: – Но надо быть готовым к худшему. Я освободил его от присмотра, чтобы не было лишних разговоров. Что и где он сейчас болтает? Хотелось бы знать…

– Поторопись, Исмаил, я решил сейчас же в деревню ехать разбираться. Там, слава богу, и мои настоящие родственники живут, там всё и решим!

– А с ней… Что будет? – дрогнувшим голосом спросил Исмаил.

Сабир-даи отвернулся от собеседника и, глядя перед собой в одну только ему видимую пустоту, с большим трудом выдавил из себя:

– Ты ведь не женат. Нравится она тебе?

– Эхтибара я бы оставил в живых! Если он и умрёт, так умрёт последним! И будет молчать! Живым будет молчать, как мёртвый! Я так хочу! Я его сам ещё женю на самой последней шлюхе в городе, и в ЗАГСе распишется, и молла его приговорит… Я буду мстить всему его роду, даже если ты решишь их пощадить! И буду тебе самым верным… сыном, – всё сказанное Исмаилом прозвучало как клятва.

– Будет так! – с этими словами Сабира-даи собеседники разошлись.

Вскоре машина Сабира-даи выезжала на бешеной скорости из города, хотя ехать было недалеко. Всего километрах в двадцати от города в начинающихся туманных сумерках, в небольшом старинном кянде ждала первая жертва начинающейся бойни, кровной мести – отец Эхтибара. И вряд ли кто сейчас, спустя столько времени, вспомнит о подлинных причинах этой войны между родами, но до и после свадьбы Наргиз то тут, то там обнаруживались трупы – следы этой мести. Убивали даже младенцев и старух.

Второй жертвой, окончательно запутавшей всё в войне уже трёх родов, стал Фирюддин. Его убили там же, у чайханы на «суконке», где Сабир-даи разыскал Исмаила. Главный проспект города, тогда носивший имя Ленина, от вокзальной площади и до «Первой больницы» тянулся в обрамлении многовековых гигантских чинар. Между чинарами вместо ограждения, отделявшего бы мостовую от тротуара, были посажены кустарники. Когда Фирюддин, после удачного дня побывав дома и оставив часть денег домочадцам, решил покутить, то, как обычно, дабы избежать огласки, избрал с дружками чужой район. Район, где он был, не столь популярен и узнаваем. Незнакомец, с которым он повздорил из-за пустяка, вызвал его на улицу. Дружки, поплётшиеся за ними, разбежались сразу, как только в руке решительного и не столь болтливого убийцы сверкнул нож.

Фирюддин ещё успел выдавить из себя хрип вместо шутки и глазами, полными страха и боли, увидеть голову своего убийцы, заслонившего навечно от него луну. Из-за ореола света вокруг неразличимых, затенённых черт лица незнакомца, он принял его за ангела смерти – Азраила, такого, каким его и описывал пророк, и он повалился перед ним навзничь в кустарник…

Наутро в доме Сабира-даи начались приготовления к свадьбе. Наргиз, стоя за спиной своего отца, узнала о приговоре. Описывать её смятение бессмысленно. Только тоскливые песни мусульманок способны передать последнюю степень отчаяния печали человеческой души, казнимой обстоятельствами выбора судьбы. Все родственники из числа живущих в городе были оповещены братьями Наргиз. Эти трое шалопаев в предвкушении тоя (так азербайджанцы называют подобные торжества) носились, как воробьи. Впрочем, и настоящие воробьи не уступали им в резвости. Привлечённые людской сутолокой к гостеприимному дому, в надежде чем-нибудь поживиться они заполнили крышу дома и деревья сада. На мальчишек, как водится, покрикивали, давали им поручения, чтобы хоть чем-нибудь их занять. Но только одна Фирюза находила на них управу и, щедро раздавая подзатыльники (она никогда не была скупой на них для братьев), добивалась от сорванцов видимого послушания, которое тут же слетало со смуглых рожиц, как только сестрёнка удалялась в дом. В хлопотах не участвовали только двое: сама невеста и её бабушка.

Вслед за Сабиром-даи из деревни приехали и родственники, уже знавшие о «войне» и о предстоящем торжестве, потому мужчины, помимо обычной в таких случаях степенности и важности, проявляли и дополнительную настороженность и озабоченность. Правда, в причины конфликта они не были посвящены, но это для них было уже не столь существенно. Главным для них было какое-то оскорбление, нанесённое одному из самых уважаемых людей рода. А какое оскорбление? Сочтет нужным – Сабир-даи расскажет сам. Всё напоминало скорее собрание заговорщиков, для которых свадьба была всего лишь поводом для сбора. При появлении чужих, пусть даже и друзей, они прекращали перешёптываться и достаточно радушно обсуждали с ними житейские и предстоящие свадебные проблемы. Знакомые по-дружески укоряли хозяина за столь внезапное для них событие и, переглядываясь между собой, договаривались о подарках, чтобы, упаси Аллах, не было одинаковых.

Наргиз с трудом преодолела свое оцепенение только тогда, когда Фирюза в своих хлопотах по дому дошла до её комнаты и стала перебирать на трюмо безделушки и шкатулки:

– Не надо, Фирюза, я сама, – сказала она. Затем, нервно комкая в руках платок, добавила: – Гостей много?

– Ну, ещё бы! И это только начало, что дальше будет? – озабоченно покачала головой сестра.

– Фирюза, я хочу, чтобы ты… – Наргиз замялась, подбирая слова. – Чтобы ты…

– Ну, говори же скорее, а то мне некогда, столько ещё надо сделать.

– Фирюза, сестрёнка, выручи меня! – Наргиз не смогла больше удерживать слёзы, они, как росинки с лепестков цветка, скатывались по её лицу, вызвав смутную тревогу у сестры. Фирюза прижалась к ней и стала гладить её по волосам, как маленькую.

– Все же замуж выходят, и я когда-нибудь выйду! Я к тебе часто приходить буду. Ты же недалеко жить будешь…

– Фирюза, – еле удерживаясь от желания кричать от боли, сдавленно прошептала Наргиз. – Фирюза, когда ты пойдёшь звать моих подружек?

– Да сейчас, после обеда. Ты не беспокойся, я никого не забуду, мы с Севдой-Халой…

– Я не о том, надо… Надо как-нибудь незаметно… Ты, значит, будешь не одна?.. – Наргиз задумалась и, вытирая слёзы, отошла к окну.

– Наргиз, всё уладится, и ты привыкнешь. Исмаил добрый, если бы ты знала, как тебе завидуют, его мама у нас. А, кстати, чуть не забыла, она тебя видеть хочет, спустилась бы к ней. Она по секрету нам сказала, что это из-за тебя Исмаил так долго не женился. Представляешь?

– Фирюза, постарайся незаметно сходить ещё по одному адресу, как-нибудь, не знаю даже, как, но ни тётя, ни кто-то другой об этом знать не должен!

Наргиз подошла к сестре и, взглянув в расширенные от изумления её глаза, остановилась в нерешительности. Та медленно приблизилась, и Наргиз внезапно уронила голову на плечо сестры. Они какое-то время стояли молча, потом стали еле слышно перешёптываться.

Исмаил вошёл во двор и, вежливо поздоровавшись со всеми, знаком позвал на улицу хозяина. Двор уже был превращён в огромную кухню под открытым небом, хотя это не совсем точное выражение: с утра небо было затянуто тучами, моросил мелкий холодный дождь. На улице уже устанавливали махар – огромную брезентовую палатку для празднества. Мужчины отошли подальше от людей и остановились у тутового дерева (шелковицы).

– Сейчас будет вой на улице. Фирюддина кто-то вчера вечером зарезал на «суконке». Родственники поехали опознавать, вернутся часа, наверно, через три. Надо гостей предупредить и позвать моллу, чтобы он объяснил, можно или нет проводить свадьбу рядом с домом покойника? – говорил всё это Исмаил с каким-то безразличным выражением лица, но собеседник понял его тревогу.

– За это не беспокойся, я не дам хоронить его на нашем багманском кладбище, ещё не хватало, чтобы такого шута хоронить рядом с нашей роднёй, пусть везут в какую-нибудь деревню хоронить: у него много родни по деревням разбросано. А свадьба будет!

– С Эхтибаром переговорил: надеяться ему не на что, и он хорошо всё понял! Про отца он ещё не знает, но с ним хлопот не будет – трус. Там, в деревне, как обошлось?

– Я уехал тихо, а ребята, – Сабир-даи кивнул в сторону приехавших родственников, – говорят, что пока те ничего не поняли, кто и за что… Я думаю, что дня два-три у нас есть на свадьбу, потом видно будет…

– Тогда я пойду за моллой, – успокоено прошептал Исмаил, здороваясь кивком с проходившими мимо них соседями.

– Пойдём вместе, я только предупрежу гостей.

Сабир-даи, вернувшись к гостям, отыскал самых уважаемых из них по возрасту и рассказал им последние новости.

Наргиз стояла у окна, не зная, куда себя деть, когда предсвадебную суету остановили пронзительные вопли и стенания, донёсшиеся из соседнего двора. Что-то горестное внутри девушки соединилось с чужой бедой и сорвалось в звенящую пустоту души. Девушка с застланными слезами глазами с трудом различила, как из домика в глубине сада медленно вышла её бабушка. Медленно для ожидания Фирюзы и слишком быстро для надвигающейся свадьбы растворялось время в этой пустоте.

Соседские крики постепенно переходили в монотонный громкий плач и завывания. Наргиз заметила, вытирая слёзы, как в окружении людей во двор к соседям вошёл молла. Что-то вроде подозрения шевельнулось в её душе. Она вспомнила Фирюддина и вой его собаки и то, как она с Эхтибаром выжидала случай, чтобы незаметно вывести любимого из сада. Ей ведь тогда показалось, что за ними кто-то подглядывает, и хотя всё обошлось, но память сохранила ей это, как наваждение, и теперь это наваждение переворошило её мысли.

Девушка спустилась вниз и вышла на веранду. Из донёсшихся и различимых теперь причитаний она поняла, что беда действительно настигла именно Фирюддина. Наргиз отыскала взглядом отца. Он, как будто ожидая этого, сам обернулся к ней, их глаза встретились, глаза двух истерзанных чувствами родных и не желающих понять друг друга людей. Наргиз покачала головой, как бы желая сказать: «Нет-нет, не может быть, не верю!». Но отец, отведя в сторону глаза, пожал плечами. Холодное, мрачное одиночество вдруг обрушилось на её плечи. Она судорожно вцепилась зубами в платок, чтобы не зарыдать при людях, и вбежала в дом. Навстречу ей из соседней комнаты шла мать Исмаила.

– Наргиз, доченька, что же ты прячешься от меня? – с умильной улыбкой на раскрасневшемся от чая лице проворковала она. Сбоку появилась Ширин и знаками стала торопить окончательно растерявшуюся, заплаканную девушку. Так и не найдя в себе силы ответить, Наргиз, лишь кивнув головой, бросилась мимо неё в свою комнату. Женщины с изумлением посмотрели вслед и затем друг на друга. У Ширин задрожали губы, когда она попыталась объяснить поведение падчерицы:

– Совсем голову потеряла, как будто не замуж выходит… – Ширин осеклась под грозным взглядом вошедшего мужа, мать Исмаила при виде хозяина заулыбалась во весь рот, заполненный золотыми коронками.

– Я бы хотел, чтобы вы лично присмотрели за поварами, мне придётся разобраться с соседями, потом обсудим вопрос о приданом, – Сабир-даи, не дожидаясь ответа от женщин и уже стоя спиной к ним, добавил: – А то все сейчас соберёмся и будем охать над девичьими капризами, только этого ещё не хватало!

Женщин как будто подменили: с самыми серьёзными выражениями на лицах они опрометью выскочили вслед за хозяином и добросовестнейшим образом организовали панику и беспорядок во дворе. Даже Сабир-даи не выдержал такой суматошной исполнительности от этих женщин, и на его лице появилось слабое подобие улыбки.

Прибытие Фирюзы вновь взбудоражило успокоившихся было присутствующих гостей и многочисленных помощников. Посыпались вопросы о количестве подруг вперемешку с рассуждениями о степени знакомства или родства. Наргиз с трудом различила в то затухающем, то вновь усиливающемся гаме голосок своей сестрёнки. Она приподнялась с кровати, на которой лежала, стиснув зубы, чтобы больше не плакать, и с замиранием сердца стала ожидать её. Фирюза появилась всё-таки внезапно, так как Наргиз, ориентируясь по звукам во дворе, решила, что её задержали надолго, и готова была сама под каким-нибудь предлогом появиться во дворе.

– Наргиз, я всё сделала, – оглядываясь на притворённую дверь, прошептала она. – Только знаешь… – тут девочка замялась и смущённо добавила: – Не понравился он мне сегодня. Весь какой-то… Озирается, вздрагивает при каждом слове. Тоже мне мужчина, ещё тебя собрался украсть. У него хоть надёжные друзья?

– Тётя ничего не заметила? – не отвечая сестре, спросила Наргиз.

– Нет, я отпросилась к подружке по дороге забежать. Тётя её знает, а он как раз недалеко живёт. Ну и район там! Одно слово – «текстилка», – с осуждением покачав головой, обняла сестру Фирюза.

– Ты ему всё в точности передала?

– Конечно, сегодня после десяти вечера у трамвайной остановки, где бывший детдом, а теперь первая школа. Я ничего не забыла, – тут Фирюза даже как и обиделась, но долго обижаться на свою сестру она не могла и поэтому, поглядывая искоса на неё, ждала, когда у Наргиз пройдёт это непонятное для всех выражение лица. Наконец Наргиз повернулась и, вздохнув, прижалась лбом к голове сестренки, та блаженно закрыла глаза и прошептала:

– Наргиз, ты хоть представляешь, что здесь будет твориться, когда тебя украдут?

Весь вечер девушки не находили себе места. Фирюза успевала и во дворе похозяйничать, и, забегая в комнату, где перебирали приданое, повосхищаться тряпками и позавидовать сестре. Вбегала и к Наргиз с самыми последними новостями, в том числе и о перенесении похорон соседа в деревню, что отец сумел помочь им добиться отмены решения о вскрытии. (У мусульман это считается оскорблением не только тела, но и души покойного, ещё пребывающей на земле). Наргиз же была полной противоположностью своей резвой сестрёнке и, мучительно осмысливая происходящее, пыталась убедить себя в том, что не всё ещё потеряно.

Как-то незаметно сгустились сумерки, какие-то две пожилые женщины, в которых Наргиз с трудом узнала дальних родственниц, внесли на подносе ужин. Сабир-даи наотрез без всяких объяснений отказался от последнего ритуального ужина с дочерью, но осуждения это не вызвало. Многие из родственников уже знали об убийстве Мешади Сабиром-даи, а по местным обычаям считалось, что руки убийцы столько дней в крови, сколько душа убитого блуждает на свете, дожидаясь погребения, то есть три дня, а до сорока дней убийца обязан был молиться сам или должен был заплатить молле за молитвы очищения.

Никто почти не собирался спать, хлопоты продолжались, и только детей, кого уговорами, кого и подзатыльниками развели спать по отведённым им местам. Фирюза забежала в очередной раз к Наргиз и расстроенно развела руками:

– Ну, никто не собирается спать! Во дворе не протолкнуться и у второй калитки тоже. Ты представляешь, сколько кругом народа собралось, а тут ещё с ужином запутались, но голодным, вроде, никто не остался. Она присела к сестре и, понимая, что ту не это интересует, беспомощно замолчала.

Темнеющее небо стало проясняться от туч, в полную силу засияла луна, занавеска зашевелилась, как живое существо, от лёгкого ветерка. Наргиз встала и прикрыла окно, в тот же миг раздался крик и вслед отборная ругань полоснула по ушам. По крику и ругани стало понятно, что кто-то внизу, на кухне под террасой впотьмах опрокинул на себя кастрюлю с кипятком. Фирюза тотчас же вылетела из комнаты. Наргиз знала, что за нею приглядывают, и не только из-за соблюдения правил свадебного обряда, поэтому лишний раз ей не хотелось привлекать внимание надсмотрщиков, тем более, что надсмотрщиком мог оказаться любой из присутствующих, за исключением, пожалуй, Фирюзы и бабушки.

Всё это время она надеялась на случай и ждала его, но даже в таком душевном состоянии она сумела проявить необходимую в её положении осторожность и вышла вслед за сестрой только тогда, когда убедилась в том, что дело с ожогом приняло слишком серьёзный оборот. Вo дворе уже всерьёз говорили о скорой помощи и о больнице, куда необходимо доставить пострадавшего, слышались наряду с этим и разнообразнейшие рецепты и советы. Всё это делалось с истинно южной горячностью и гвалтом. Наргиз выглянула за дверь, в то же мгновение, чуть не сбив её с ног, ворвалась Фирюза.

– Сестрёнка, там сейчас, ей-богу, не до тебя никому! У второй калитки никого нет, все собрались у кухни с другой стороны, ты можешь закрыть комнату на ключ, а я никого не пущу к тебе! Что-нибудь навру: спишь и всё такое… Времени… ты и так опаздываешь!

– Спасибо, Фирюза, спасибо, родная! Всё уладится, вот посмотришь!

Сабир-даи стоял у ворот, ожидая, что решат родственники с пострадавшим, дважды он уже заводил машину и был вынужден её бросать и возвращаться к несчастному, который то хотел в больницу, то храбрился и говорил, что после мази совсем и не больно. В тот момент, когда он хотел уже силой усадить в машину страдальца и прекратить это представление, к нему подошёл один из родственников и вполголоса, так, чтобы не слышали другие, сообщил:

– Сабир (по возрасту и положению собеседник был равен ему и был столь же уважаем в роду), твоя дочка…

– Ушла, что ли? Не сбежала, понимаешь, ушла! Спасибо за беспокойство, но должны же молодые перед свадьбой пообщаться: времена сейчас не те… Так что не беспокойся, уважаемый, что такое честь, она… знает, и Исмаил – человек чести. Пусть пообщаются, зачем мешать?

Правда, через минуту, когда рядом уже никого не было, напускное спокойствие покинуло его, и он изо всех сил ударил кулаком по фонарному столбу, у которого стоял, и, оглянувшись назад, отыскал взглядом среди суетившихся во дворе Октая.

– Октай, – позвал он изменившимся голосом, – Октай!

Тот, среди общего говора услышав голос Сабира-даи, не заставил себя ждать.

– Где они должны встретиться, Октай?

– Я же уже сказал Исмаилу: на трамвайной остановке после десяти вечера, ну возле первой школы остановка. Он что, правда собрался её украсть? Дурак, что ли, мы же с него шкуру спустим заживо и уши обрежем, я сам это сделаю!

– Вот и сделаешь, поехали!

Машина Сабира-даи сразу после небольшой полуразрушенной средневековой мечети свернула на дорогу вдоль набережной и вскоре, обогнув драмтеатр, свернула опять налево и, не доезжая до перекрёстка, остановилась у стены воинского госпиталя.

– Октай, он будет возвращаться здесь. Парень ты уже здоровый, пора тебе стать настоящим мужчиной. Мне нужно его ухо! Я отвечаю за тебя вместе с твоим отцом: хватит тебе за материнскую юбку держаться…

Октай молча выслушал и, сняв руку Сабира-даи со своего плеча, вышел из машины. Сабир-даи, убедившись, что парень слился со стволами тутовых деревьев, завёл машину и, не включая фар, медленно проехал ещё немного и свернул на дорогу, ведущую к Дашкесану. Там он остановился и покинул машину. Он обогнул школу с противоположной стороны и таким образом незамеченным приблизился к остановке, понимая, что не на самой остановке будут стоять влюблённые. Так оно и было: при тусклом свете редких уличных фонарей он издали заметил их. На самой остановке в такой поздний час по здешним меркам никого не должно было быть из добропорядочных людей. Он ещё немного приблизился, настолько, чтобы остаться незамеченным, но чтобы можно было подслушать их разговор. Ему это удалось и, не напрягая слух, он вскоре отчётливо услышал нужную ему беседу.

– …Не знаю, не знаю, не знаю, ты понимаешь это, Наргиз? За мной какая-то слежка. Сразу после Фирюзы вдруг по нашей улице стал бродить Октай, чего-то вынюхивать, а потом приехали из деревни: у меня отца убили! Ты это хоть понимаешь? Мне ехать надо, и как я теперь тебя увезу? Куда? На похороны?

– Эхтибар, но ты же… Ты же говорил, что нас никто и ничто не разлучит, даже сама смерть!

– Неужели ты такая наивная?.. Так я тебе и поверил, прекрасно ты всё знала. Я люблю тебя, ты это знаешь, но есть ещё ведь и твой отец, кто же знал, что так всё получится? А ты… Ты просто избалованная, богатая… Для тебя всё просто. Замуж возьмут в любом случае, хотя бы из-за денег. Тебе ведь можно было и не быть такой красивой…

– Эхтибар, что с тобой? Ты так раньше со мной не разговаривал… – вздрогнула девушка.

– Раньше-раньше… Раньше у меня отец был жив, а теперь… Если только я узнаю, кто это сделал… Я мужчина, и я это докажу!

– Эхтибар, но как же теперь я? Что со мною будет?..

– Причём теперь здесь ты? У меня самого вся жизнь теперь кувырком пошла, и всё из-за тебя! Ты знаешь, как я тебя люблю с детства, и этим ты пользуешься. Я что, теперь должен из-за тебя хоронить отца, как собаку, и тут же на тебе жениться? А ты ещё забыла про своего отца. Кончилась любовь, ты это понимаешь?..

– Эхтибар… – еле слышным дуновением воздуха прозвучали слова ошеломлённой девушки.

– А её и не было, – вмешался в беседу, приведя в трепет юношу и девушку, знакомый голос, – в нём зависть была всегда, Наргиз, зависть… А ты выросла красивой и доступной. Почему бы и зависть, и тщеславие не удовлетворить? Наргиз, ты знаешь, почему я здесь и как узнал обо всём, а? Это он после Фирюзы своим бабьим языком похвалялся перед дружками, как ты от него без ума, а Октай просто выслушал, что там уже языки болтают о тебе и обо всей нашей семье, вот так-то! Знаешь, Наргиз, да, возненавидел я тебя, но не настолько, чтобы забыть, как я тебя любил, и где-то вот здесь, в сердце, – постучал кулаком по своей груди Сабир-даи, – я ещё люблю… Не постыдился бы сейчас, после всего того, что произошло и что сам натворил, сорвал бы эту свадьбу и отдал бы тебя человеку, который тебя любит, простил бы всё и сам бы умолял о прощении! Но не любит он тебя и не любил… Здесь только позор моей седине, что позволил этому выродку тебя испачкать!

Сабир-даи еле отдышался от приступа ненависти, но удержался от искушения придушить парня, вместо этого он сильнее сжал рукой свою левую грудь. Застигнутые врасплох, любовники ошеломлённо молчали, покорно опустив головы.

– Ты, босяк, хотел знать, кто убил твоего отца? Я! Да, Наргиз, да! И Фирюддин своё получил. Не этот босяк твою честь защищал, а я, чтобы весь город не слышал болтовню этого соглядатая!

– Ты… ты убил моего отца? – отшатнулся от девушки Эхтибар.

– Я!.. Ты же мужчина, ну, давай, покажи, на что ты способен!

Эхтибар, в ярости сжав кулаки, выдавил:

– Ты видишь, Наргиз? Слышишь?

– Иди, Наргиз, здесь тебе делать больше нечего, там за углом наша машина.

– Папа…

– Я сказал, иди! И ты проваливай, босяк! – с презрением к человеку, причинившему ему горе, обратился к Эхтибару Сабир-даи.

– Скажи спасибо, что ты её отец, но за своего отца…

– Проваливай! Я тебе дам ещё возможность доказать всем, что ты мужчина! Но видеть я тебя сейчас больше не могу… Убью!

Эхтибар резко повернулся и, уже отойдя на несколько шагов, выкрикнул:

– Ты заплатишь за всё, и твой род! А эта шлюха пусть рожает Исмаилу моего ребёнка! – и бросился бежать.

От последних слов Наргиз просто рухнула на землю, и Сабир-даи, встав на колени, поднял её на руки.

– Доченька… – он приподнялся и невидящими глазами, полными слёз, огляделся: вокруг не было ни души. Он прижался губами к горячему лбу дочери и поднял голову, вглядываясь в такие родные и любимые черты. От этого прикосновения она пришла в себя и спустилась с его рук. Медленно, как во сне, она побрела по улице… Сабир-даи не стал её останавливать. Постоял немного и лишь через некоторое время, чтобы не упускать её из виду, пошёл следом.

Наргиз с трудом понимала, куда и зачем идёт, хотя понимала, что домой. Её телесная оболочка была лишена души, которая, взобравшись на звёздную высоту, с трудом различала оттуда её действия и поступки в земной жизни. Ещё меньше она понимала собственные слова, обращённые к умирающему вместе с нею, полусказочному, так и не сбывшемуся на земле миру. Её миру… Она не помнила, как вошла во двор, где её встретили недоумевающие глаза множества людей, столпившихся у ворот рядом с машиной скорой помощи. Не помнила, как прошли ночь и утро, Фирюзу к ней больше не пускали, и время стало тусклым и отчуждённым от мыслей и чувств: они как бы застыли, не обращая никакого внимания на всю эту суматоху.

В полдень пришли многочисленные подружки, начался обряд одевания невесты. По обычаю почти по всему дому были разложены предметы, одежда, вошедшие в приданое. Подружки веселились от души, не принимая во внимание состояние Наргиз, для них её поведение было частью необходимых приличий, да и раньше, общаясь с ними, она не отличалась болтливостью. Многие из их знакомых вели себя так же на свадьбах, зато потом мгновенно осваивались с ролью любимых замужних женщин.

Затем была свадьба. Наргиз ещё не видела Исмаила в роли своего жениха, как и полагалось по обычаю. Было принято решение обвенчаться по мусульманскому обряду, а уж после просто зарегистрировать, точнее, подтвердить свой брак в ЗАГСе. Молла в полусумраке старинной мечети не стал затягивать и без того недолгий ритуал и, проведя по кругу новобрачных, объявил их семьей. После бракосочетания молодых, как водится, прокатили во главе шумной кавалькады машин по городу и привезли в дом жениха. Дом располагался через улицу от дома Наргиз. Её оставили одну с енгёй[3]3
  Енгя – родственница невесты, ручающаяся своей честью за честь и целомудрие невесты.


[Закрыть], а гости и родственники степенно заняли свои места в махаре.