Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 65 страниц)

– Ирина, слышала? После Севастополя дела-то у них как пошли! Взяли Грозный, а там и до Баку рукой подать… Нет, есть всё-таки Бог на земле… Конец краснопузым! Загонят они всё-таки восставшего Хама обратно в стойло… Кстати, а что за город Сталинград, где он находится? – разглядывая географический атлас Российской империи, купленный им в букинистическом магазине, поинтересовался князь у супруги.

– Да я откуда знаю? Большевики ведь всё переименовали, поди догадайся… – пересчитывая дневную выручку борделя за столом, ответила Ирина.

– Говорят про Волгу… В Саратовской губернии, что ли?

– Да нет, похоже, что под Москвой… – обернулась Ирина к мужу, силясь припомнить просторы своей бывшей родины.

– Да нет, про Волгу говорят, – постучал пальцами по атласу князь.

– Здрасьте, а Москва-река куда впадает? Там же и Ока в Волгу впадает. У нас же во Владимирской губернии недалеко от Волги имение – только бы не пограбили! Как ты думаешь, наши клады не найдут?

– Ну, если окопы копать не будут. Хотя… надёжно вроде закопали. Да-а, всё возвращается на круги своя… – мечтательно вздохнул князь. – За всё заплатят большевички. За всё…

– Заживём хоть на старости лет… – согласилась Ирина.

Осенью что-то стало неуловимо меняться. Заметили Узбековы это не сразу. Постепенно постоянные клиенты из числа молодых офицеров стали сменяться явными резервистами и отставниками с большими проблемами со здоровьем. И случилось невероятное: где-то в пригороде Парижа был найден убитым немецкий солдат. Первый за всё время оккупации. Может, его сбила машина, может, он что-то не поделил с местными жителями, может сдачи в кошельке бандитам не нашлось… Эти окраины издавна пользовались скверной репутацией. Но тем не менее прошли первые облавы и аресты. Увеличилось количество вооруженных патрулей. Рождество не только Париж, но и вся остальная Европа встречала в мрачном настроении. А в первых числах февраля следующего года вся Европа искренне погрузилась в трёхдневный траур из-за катастрофы вермахта на Волге.

Наступивший год слишком быстро стал превращать надежды аристократического сословия человечества в пыль и в прах. Немцы мрачнели и ожесточались. Куда исчезла их галантность даже в общениях с парижскими таксистами и лавочниками? Появились слухи о партизанских отрядах – маки. В очередях за продуктами заговорили и о новом правительстве республики в лондонской эмиграции. У бедноты парижских кварталов стали отбирать радиоприёмники. Пойманных за руку подростков, рисовавших оскорбительные надписи на стенах домов в адрес немцев, горожане перестали жестоко избивать. Летом 1943 года очередная катастрофа вермахта заставила приуныть большую часть русской эмиграции.

Началось странное движение небольшой части дальновидных эмигрантов, обманутых в своих ожиданиях. Изыскивались и средства, и возможности покинуть этот беспокойный континент и переселиться в свободную процветающую Америку. Возглавили этот процесс полузабытые всеми генералы царской армии, в чьих услугах никто не нуждался. Этих генералов большинство эмигрантов искренне ненавидели, считая их главными виновниками своих трагедий. Им и не только им надо было уже подыскивать более спокойное, безопасное место, подальше от сотрудников советских спецслужб, хозяйничавших во Франции даже в такую тяжёлую годину для России, как у себя дома. Немцы же окончательно забыли про свою добропорядочность, особенно военные патрули. Они каждый вечер навещали бордели семьи Узбековых и каждый раз вели себя просто отвратительно и бесцеремонно: услугами персонала пользовались бесплатно, ели и пили, ни в чём себе не отказывая. Пришлось князю поднять расценки для других клиентов. А этих платежеспособных клиентов становилось всё меньше и меньше.

Узбековы страдали вместе со всеми русскими эмигрантами. А вот немцы удивляли их всё больше. Однажды в бордель к Узбековым в четыре часа утра ворвались немцы. Гардеробщица, спавшая в холле у входной двери, подняла такой трезвон дежурным колокольчиком, что проснулись и протрезвели даже клиенты, живущие в борделе по годовому абонементу. (Редкостные развратники и пьяницы, но очень платежеспособные люди, нуждающиеся в защите от закона). Началась паника, усилившаяся от грохота ударов в двери. Проститутки попрятались с некоторыми клиентами в потайной комнате. Князь был скинут с кресла, где спал в обнимку со слюнявым сенбернаром, пинком немецкого сапога. Следом к нему, подгоняемый пинками и оплеухами, присоединился любимый зять, потерявший в постели тещи дорогущий пакетик настоящего кокаина. Обрюзгший, с отвислым пузом, с астматической одышкой немецкий гауптман представился и приказал собраться всему персоналу роскошного борделя в огромном холле.

– Мадам, – обратился он к Ирине Узбековой, – здесь собрались все ваши сотрудницы?

– Да, герр Греф… – кокетливо изогнула свой тугой зад княгиня, воздев синие очи к расписанным лучшими художниками Парижа сводам холла борделя. Ангелочки на росписях стыдливо запрятали свои луки и стрелы в хламидах окружавших их христианских мучеников. За полуобнаженной святой Екатериной спрятался перепуганный сатана.

– Я проверю. Сейчас подойдёт взвод комендантской охраны, – шваб повернулся к Ирине и с самым серьёзным видом погрозил ей толстым коротким пальцем. – Вы не знаете, как вы рискуете! Теперь осмотрим ваших работниц… И посетителей.

Осмотр хотя и был придирчивым, но не долгим. Немцы быстро избавились от случайных клиентов. А тех, у кого не было с собой денег или рекомендаций в виде дорогих часов или хотя бы золотых перстней, позже отправили в гестапо. От осмотра персонала гауптман пришёл в ярость:

– Это и есть ваши красотки? Вы думаете, что я не помню, какие у вас есть девочки?

– Времена такие… – пролепетала Ирина, понимая, что ей её хитрость не удалась, и выдать за проституток двух уборщиц слишком уж зрелого возраста и таких же по возрасту тощую гардеробщицу и косоглазую повариху уже не получиться.

– Я жду, – еле сдерживаясь, побагровев от злобы, произнёс гауптман. – Хитрить?

Ирина обречённо вздохнула и, подойдя к шнуру у окна, несколько раз дёрнула за него. Вскоре на балконе второго этажа открылась потайная дверь, спрятанная за картиной с изображением бесстыжей монашки, и оттуда появились настоящие проститутки. Послышался шум и гвалт у закрытой входной двери. Гауптман не обманул: в вестибюль вошло человек двадцать в форме и с оружием. Подошедший взвод мало чем напоминал вояк начала войны. Это были обычные немцы: худые и толстые, высокие и приземистые, старые и почти подростки в мешковатых мундирах. Прямо скажем, не арийские воины с агитационных плакатов ведомства Геббельса. Они разбрелись по комнатам с фривольными картинками на стенах и принялись хозяйничать по законам военного времени.

Гауптман ткнул пальцем в Лизу:

– Я покажу тебе ярость тевтона. Пошли…

Лиза обернулась на мать, встретила её ответный взгляд и с гримасой согласия молча повиновалась. Она взяла толстяка за руку, покорно улыбнулась ему и повела его в свою рабочую комнату. Толстый тевтон вошёл за ней следом, расстегнул ремень и спустил брюки. Его живот вывалился наружу и повис, как большой ком сырого теста. Княжна скинула с себя халат и принялась раздевать гауптмана. Даже стоя на коленях, она была почти вровень со стоящим толстяком. В опустевшем холле остались князь со своим зятем и гардеробщица. Остальные девушки в номерах принялись за привычную свою работу. Солдаты, которым не хватило проституток, организовали очередь.

– Разорён… Разорён… – шептал князь, еле сдерживая слёзы. Мимо него то и дело проносились уборщицы и повариха, пронося на подносах еду и вина в разных бутылках по комнатам. Немцы были очень требовательны и заказывали только самое дорогое из еды, а в винах они не разбирались, и князь жульничал, как мог, чтоб хоть на чём-то сэкономить. А за окнами в весенних сумерках крякали клаксоны автомобилей, раздавался говор и смех прохожих. Никому, похоже, не было никакого дела до кошмаров комендантского часа. По требованию гауптмана к нему с Лизой вскоре присоединился её муж Анатоль.

Анатоль неплохо играл на гитаре, о чём непонятно откуда был осведомлён гауптман. А у Лизы был неплохой голосок. Репертуар семьи герру Грефу тоже был известен: Лиза начала этот странный благотворительный концерт с песни «Очи чёрные» и завершила романсом «Отцвели уж давно…». В паузах между романсами Анатоль помогал гауптману совершать насильственные действия с певицей. Затем Лиза сама с большой охотой совершила чудо: она станцевала в пеньюаре без трусиков, но в туфлях на высоких каблуках «Цыганочку» с выходом. Когда княжна затряслась с прогибом спины назад, поочередно подёргивая плечами, герр гауптман чуть не сошёл с ума… У него воздвиглись на небывалые доселе для него высоту и длину детородные органы, заколыхался студнем огромный живот, задрожала на голове железная каска с чёрным крестом, он бросился на танцовщицу и, безжалостно ударив её несколько раз по лицу, беспощадно изнасиловал. Танец был несколько раз повторён на бис с нужными для гауптмана последствиями. Он был поклонником запрещённого в рейхе цыганского искусства. Это совсем скоро привело его к печальным событиям, полностью опорочившим его безупречную военную карьеру.

Сексуально-музыкальное безобразие длилось до утра. Лиза предпочитала петь, гауптман предпочитал и то, и другое, в зависимости от степени своей усталости. Всё-таки неплохое образование получали барышни из приличных семей Российской империи. Герр Греф остался весьма доволен искусством супругов, но служба есть служба! Чем только не пожертвует немец ради неё? Пришлось ему поторопиться на смену караулов. Но в последний момент оккупант проявил невероятную любовь к танго. Хрипло взвыла грампластинка, и гауптман повёл в последний раз в танце на глазах Ирины её дочь, прижавшись к ней щекой, в такт музыке прямиком на ковёр, где и успокоился на лежащей красавице после ритмичных ударов своего живота по ягодицам Лизы. Танго было превосходным. А вот… А вот Лиза как истинная аристократка Российской империи была холодна, как белый мрамор под грохотом перфоратора гауптмана-тевтона.

Уже днём, подсчитав убытки, Узбековы, приняли решение закрыть свои бордели. Им пришлось сходить в полицию, отстоять в очереди, пока полицейские, устав избивать нарушителей комендантского часа школьного возраста, не приняли от них соответствующее заявление. Так вполне официально княгиня с княжной перешли на нелегальное занятие проституцией. Комиссар участка, подмигнув Ирине, на клочке бумаги карандашом написал цифрами стоимость его личной ежемесячной лояльности.

Но гауптман не раз их вылавливал на улицах и затаскивал Лизу, которую считал своей собственностью, даже в подворотни, если не находилось более удобного места для проявления «ярости тевтона». Солдаты его взвода в таких случаях добросовестно охраняли парочку, глазами поедая неприкаянно бродившую поблизости Ирину. Но вскоре на гауптмана Грефа был написан донос. (Кто бы это мог быть?) Лизу вызвали в городскую комендатуру, которую она несколько дней потом не могла покинуть, но где неплохо подзаработала. Она подтвердила все обвинения против гауптмана. С ней, довольный таким сотрудничеством, согласился даже начальник гестапо. Герр Греф как-то быстро исчез из её жизни (да и из своей, скорей всего) где-то на полях последних сражений вермахта. Для Лизы и её матери начались обычные рабочие будни.

Но прогулки этих двух женщин по дневным бульварам Парижа продолжались недолго. Их вскоре заприметил и по достоинству оценил один из исполнительных директоров Международного Красного Креста во Франции, некто Альфонс Альма. Статус Узбековых сильно повысился. Вся семья получила работу, зарплату в швейцарских франках и особый ежемесячный продуктовый набор. Французские франки и рейхсмарки мало уже что значили в ту пору. Излишками продуктов князь стал платить родственницам зятя в новом, нелегально уже открытом борделе по прежнему адресу.

Но в Красном Кресте Ирина с дочерью вели себя очень целомудренно: никто, кроме Альфонса, не имел права оставаться с ними наедине. Бывали недели, когда женщины не имели никаких порочащих их связей на стороне. Это сильно их тяготило, но терять престижную, а главное, сытую работу в такое время им не хотелось. Поэтому они терпели, как могли. Альфонс Ирину с Лизой не на шутку ревновал даже к их законным мужьям. Зато как наладилась культурная жизнь благородного семейства… Они посещали всевозможные выставки, раз, а то и два в неделю оперу, частенько Альфонс устраивал им походы в лучшие рестораны города. Удостоверения сотрудников Красного Креста магическим образом спасали их от облав с наступлением комендантского часа.

Это были лучшие дни в его жизни по признанию самого Альфонса. И их он хотел продлить как можно дольше. Он запирался с ними в спальне, а князь с зятем, который брал незабвенную гитару в руки, начинали концерт из романсов… После каждого романса князь делал знак зятю на антракт в концерте и заглядывал в дверной глазок. Он хорошо знал вкусы и предпочтения своих жены и дочери. Дочь предпочитала итальянскую музыку, а жена классический русский романс. Потому, если Альфонс был на Ирине, звучал русский романс, а если на Лизе, то «О соле мио». Это было даже не фальшиво, а просто паршиво.

Начало лета принесло Узбековым две новости. О первой сообщили все газеты, и под военные марши беспрестанно день и ночь загорланило лондонское радио: союзники высадились в Нормандии! Вторая новость вызвала настоящую радость в семействе: наконец-то Лиза забеременела. Мадмуазель Сосьи за это известие получила в подарок от Ирины право на месяц заменять её у особо богатых и щедрых клиентов. Но мадмуазель к вечеру того же дня просто исчезла. Больше всех был счастлив Анатоль.

В один из июльских дней парижан ожидал фурор. Париж, избалованный зрелищами и событиями как ни один другой город планеты, стал местом проведения парада пленных союзников. О параде семья узнала заблаговременно от одного из постоянных клиентов Лизы, вполне себе порядочного гестаповца. В один и тот же день в Москве и Париже прошёл парад пленных. В Москве горожане просто, но совсем не равнодушно смотрели на жалкие остатки вермахта, а в Париже… А в Париже французы с вековой злобой на извечных своих врагов – англичан как-то быстро распоясались: мужчины и женщины норовили выхватить из колонны пленных и устроить самосуд. Немецким конвоирам пришлось несладко: горожане распалялись всё больше и больше. И немцы стали применять силу против воинственных парижан. Но это было нелегко: колонны пленных – бравых здоровенных англосаксов – сопровождали не усатые великаны-тевтоны на своих лошадях под Триумфальной аркой в Париже, как это было в сороковом году, а пузатые, больные, еле волочащие ноги резервисты великого Рейха. Впрочем, помимо ожиревших среди конвоиров попадались и чахоточные. Некоторые конвоиры в силу своей слабости доверяли нести свои винтовки пленным англосаксам. И не только они – были ещё конвоиры на костылях… На костылях с маркировками Procter & Gamble и Harley Davidson. Эти костыли великая Германия получала от Американского Красного Креста для своих ветеранов с самого начала Второй мировой войны и вплоть до создания блока НАТО после войны… не бесплатно. (Цивилизованные люди воюют между собой, что тут ещё сказать?)

Узбековы никак не ожидали встретиться недалеко от вокзала с мадмуазель Сосьи. Все были обрадованы неожиданной встречей – после кошмарной ночной облавы в борделе мадмуазель Сосьи пришлось втайне благодаря своим связям лечиться в частной венерической клинике. Подобные же проблемы были и у семейства, а препаратов в заветной аптечке для лечения не хватило. И где и что достать, им было непонятно. Уже известный среди проституток Парижа американский пенициллин был большой редкостью, не продававшейся в обычных аптеках, как и другие контрабандные товары. Даже Международный Красный Крест не мог им в этом помочь. Поэтому встреча была взаимно искренней и радостной. Мадмуазель Сосьи испытывала неизбежный после лечения дефицит денежных средств.

Показалась колонна пленных, направлявшаяся к вокзалу – конечному пункту своего парада. Её сопровождали бронемашины и мотоциклисты, украшенные множеством цветов. Толпы горожан на тротуарах зашумели: раздались проклятия и ругань в адрес пленных. Понурые, глядящие исподлобья на парижан пленные у Узбековых сочувствия не вызывали, скорее наоборот.

– Вот, только посмотрите на этих ублюдков – с большевиками… с большевиками союз заключили… – вырвалось у князя. – А ещё европейцы! Тьфу! – он смачно плюнул в сторону пленных, но попал в конвоира. Тот, не раздумывая, подошёл к князю и вмазал ему пощёчину. Затем развернул его и отвесил пинок. Князь растянулся на тротуаре, очень больно приложившись к асфальту лицом. Женщины бросились его поднимать и отряхивать от пыли. Потом Узбековы подобострастно улыбаясь и кланяясь, от греха подальше смешались с толпой. Но мадмуазель Сосьи не могла так просто испортить себе праздник. Она превратилась в фурию: не одному военнопленному она в тот день влепила оплеуху, не одному сумела расцарапать лицо. Пришлось ей удовлетворять до утра пару десятков восхищенных её храбростью немецких офицеров. (Не бескорыстно). Праздник парижанам удался. После него дворники, шаркая метлами, собрали горы, целые горы цветов…

Август. Солнце уже не так сильно печёт городские улицы и пыльные стёкла бесчисленных окон домов старого Парижа. Погода флиртовала с городом… Совсем ещё недавно через ту же Триумфальную арку проходили под конвоем немецких солдат пленные союзники, теперь роли поменялись. Союзники с флагами и на машинах, и на танках, обвешанных букетами цветов, проехали как победители. За ними чуть позже побрели вчерашние конвоиры – безоружные, унылые, в грязных мундирах вермахта. Многие ковыляли, опираясь на трости, были среди них и те, кто опирался на белые профессиональные трости для слепых, были и те, кто, потеряв протезы рук, шли в колонне, пытаясь то ли помахать парижанам, то ли совладать с пустыми рукавами, которые норовили путаться на груди, или же обматывать ими шеи вместо шарфов. Это были тевтоны, которых Гитлер заставлял наносить поражение за поражением англосаксам на земле великой Франции, пока, чудом уцелевшие, здоровые тевтоны бились насмерть с несносными большевистскими ордами на землях Третьего рейха. Те же парижане добросовестно орут и плюются им вслед и пытаются обнять и расцеловать всех союзников. Больше всех радовалась приходу освободителей мадмуазель Сосьи. К исходу ночи она зацеловала не один взвод победителей – не бескорыстно, разумеется. Праздник прошёл на славу. И море, море цветов…

Несколько дней в борделе Узбековых царил настоящий хаос: бравые союзники по очереди, не давая им покинуть постелей, одерживали победу за победой над Ириной и Лизой. Благосостояние семьи не пошло, а понеслось в гору. Тем временем парижане нашли себе новое развлечение – расправу над коллаборационистами. Горожане разделились на две нации: героев Сопротивления и предателей. Героев было во много раз больше. Они толпами рыскали по городу, выявляя предателей, сотрудничавших с проклятыми «бошами», и вершили, и вершили уличное правосудие.

Узбековых выволокли во двор. Горожане были в замешательстве, пытаясь определиться со способом наказания предателей. Больше всех неистовствовала в своих фантазиях мадмуазель Сосьи. От неё не отставали старые добрые друзья семьи – лавочники, чьими постоянными покупателями, причём оптовыми, были Узбековы. Один из них – булочник – был уже награждён орденом Почётного легиона за свою борьбу с оккупантами: он не докладывал маргарин и сахар в выпечку, чем нанёс огромный, непоправимый ущерб оккупантам. Именно ему выпала честь стать предводителем патриотов своего квартала и, сверкая новеньким орденом на груди, он безраздельно распоряжался толпой. Мадмуазель Сосьи тоже обзавелась какой-то медалью для своей чудесной, роскошной груди, к которой, теряя последние силы, прижималась в свое время не одна сотня, а может, даже тысяча оккупантов.

Но вначале в руках мадмуазель появились ножницы, которыми она под аплодисменты и хохот толпы принялась кромсать волосы Ирины, а потом и Лизы. Но догола остричь немецких подстилок мадмуазель Сосьи не успела. На машине во двор заехал Альфонс. С криком: «Да здравствует Франция!» он выскочил из машины и объявил булочника агентом гестапо. Он тряс над головой в качестве доказательства кипой бумаг. Толпа ахнула и бросилась в погоню за удирающим лжепатриотом.

Бумаги, которые спасли Узбековых от расправы, оказались перепиской на немецком языке между комендатурой города с Международным Красным Крестом. Среди них был список, предъявленный к оплате, с фамилиями горожан – доноров крови для военного госпиталя вермахта. Альфонс при мадмуазель Сосьи и её соратницах нашёл в этом списке фамилию булочника, прочитал несколько раз её вслух и, назвав сумму вознаграждения в рейхсмарках, подчеркнул имя предателя красным карандашом. Не поняв ничего из текста на немецком языке, но услышав фамилию и сумму, парижанки рассвирепели окончательно и побежали вслед за мстителями.

Пока не отросли волосы, Ирине и Лизе пришлось носить парики. Но когда волосы стали чуть длиннее, мать с дочерью обнаружили, что с короткой стрижкой они стали выглядеть ещё привлекательнее, необычнее, загадочнее, что ли? Пришлось им увеличить расценки на свои услуги. Клиенты с особыми пристрастиями приходили от Ирины и дочери в неописуемый восторг. Правда, работали женщины втайне от своего спасителя.

А тем временем Альфонс Альма как дважды два доказал властям Франции участие Узбековых в Сопротивлении. Оказывается, у них был не просто бордель, а настоящая явочная квартира для подпольщиков Сопротивления под вывеской борделя. Свидетелями выступили и офицеры союзников, успевшие побывать с визитами вежливости в кроватях Узбековых. Один из них, во время расследования не совсем ещё протрезвев, пытался попутно выяснить, куда пропали его часы? Ещё один бил себя в грудь кулаком, пытаясь доказать, как он, пилот бомбардировщика, сбитого над Парижем, до самого прихода союзников прятался в потайной комнате борделя. Дело, минуя архив, дошло до самых верхов. Генерал де Голль как истинный француз выразился просто: «Женщины с такой ангельской внешностью, да ещё русские, врагами быть не могут».

Вскоре на площадке перед Елисейским дворцом состоялось очередное массовое награждение героев-антифашистов. Среди них в строгих нарядах, выделяясь своей природной красотой, стояли Ирина и Лиза с отцом. Произносились речи, полные сострадания и сочувствия жертвам войны, и восхваление героев. Грянула «Марсельеза», после которой началось награждение. Так, благодаря неустанным трудам своим, Ирина, Лиза и Михаил Узбековы стали кавалерами ордена Почётного легиона. Одной из первых Узбековых с заслуженными наградами поздравила мадмуазель Сосьи. (Она устроилась на службу к новым республиканским властям). Прямо после награждения, на банкете по сему случаю, Ирина с Лизой, да что там скрывать, и Мишель с зятем увеличили число своих высокопоставленных клиентов. Когда в очередной раз Узбековы зашли в банк, чтобы положить недельную выручку на свои счета, то старый клерк в кипе и с пейсами не выдержал и сказал:

– Столько даже конвейеры Форда не зарабатывают…

– Каждому своё. У нас благородный труд, деликатный, а не машинный… – высокомерно ответил ему князь и сбил щелчком пылинку со своего фрака.

Альфонс был допрошен прямо в резиденции Красного Креста. Началась кампания борьбы с коррупцией. В Сан-Франциско ещё не был подписан договор о создании Организации Объединенных Наций, но все предшествующие ей структуры, оставшиеся по наследству от Лиги Наций, подверглись ревизии заранее. Альфонс в своё время побывал в качестве члена комиссии Международного Красного Креста в концлагерях: и в Освенциме, и в Треблинке, и в Маутхаузене, и Заксенхаузене, и ничего преступного там не видел. Его подписи стояли под протоколами посещений. Ни печей крематория, ни газовых камер, ни складов с тоннами женских волос, ни одежды казненных – ничего, он ничего не увидел. Зато помимо счёта, куда переводилась ему официальная зарплата, обнаружились его счета в других банках. Альфонс не просто исчез, он растворился в облаках заката с одеждой в руках, убегая по крышам Парижа и сверкая голым задом в направлении Южной Америки. Сбежал он так быстро и не прощаясь, что умудрился забыть среди вороха женского белья Узбековых записную книжку с шифрами от сейфов швейцарских банков. Узбековы ещё больше обогатились.

Участие в Сопротивлении и положенные за это ордена стали гарантией Узбековым, что их ни при каких обстоятельствах не выдадут Советскому Союзу. Хотя к князю и были вопросы от советских представителей. И не только по его наследству в европейских банках, но и по его роли в разных белогвардейских и монархических союзах. Но… Борьба против фашизма, пусть и в чужой стране, вызвала у них и уважение, и сочувствие. На этом дело против князя и закончилось.

На войну против каждого оккупанта Франция выделила из рядов своих граждан 3,1415926535 героя Сопротивления. Подчеркну: против каждого оккупанта – если судить по масштабам награждений. Скрупулёзность подсчётов избавляла от сомнительных и незаконных подозрений. Цифры потерь вермахта в Пятой республике почти сравнялись с потерями нацистов на всех остальных фронтах Второй мировой войны вместе взятых. Убийство первого оккупанта пьяными уголовниками в Париже осенью 1942 года общественность Франции приравняла к Сталинградской катастрофе вермахта.

В январе следующего года Лиза разрешилась от бремени. Ребёнок понравился и бабушке, и дедушке. Назвали его Виктором. Крестины прошли в той же церкви, но без отца Игнатия. Тот был вынужден, бросив очередную супругу, бежать через Испанию в Канаду. Его пламенные проповеди во славу Третьего рейха не только в храме, но и в лагерях для советских военнопленных, отпевания замученных православных узников в гестапо, расстрелы узников городской тюрьмы, не согласных с его проповедями, и молебны во здравие Адольфа Гитлера не могли остаться незамеченными.

Время летело быстро. Быстрей росло, пожалуй, только благосостояние Узбековых. Уже подростком Виктор обзавёлся приличным животом, но маленьким ростом на всю жизнь. И не только пузатостью и ростом, но и своими привычками он стал всё больше и больше напоминать матери своего отца – меломана-гауптмана… Была у него одна особенность – он был сам не свой при звуках «Цыганочки». Но Анатоль был счастлив. И наперекор всему искал и находил во внешности своего наследника схожие с собой черты.

Тяжело осваивались на чужбине русские эмигранты. Спору нет. Они любили Россию с неограниченными возможностями для себя и забитым, бесправным народом, обязанным беспрекословно исполнять любые их потребности, капризы. Ностальгия по прежней жизни за чужой счёт в своих роскошных усадьбах в окружении унылых, никому не нужных деревенских погостов приводила их в ярость. И свой народ они обозвали восставшим Хамом. И как же им было обидно, когда нарвавшись на красноармейские штыки, Запад стал пренебрегать их благородными потребностями и нуждами, оставив им право лишь скулить о потерянном прежнем островке рая среди плохо устроенной преисподней под названием Российская империя.

И потребовалась оккупация фашисткой Германией этих стран, чтобы русские эмигранты в Европе вздохнули полной грудью и с новыми надеждами стали ждать приглашения господствовать на родную землю, распятую свастикой. Их ненависть к новой России и преданность к вновь обретенным хозяевам неплохо оплачивалась властями Третьего рейха. И вскоре как-то незаметно материальное положение этих пресмыкающихся перед новыми господами русских аристократов и духовенства значительно улучшилось. Ведь состояние многих ныне неплохо живущих в Европе потомков этих эмигрантов было возрождено или основано заново благодаря сотрудничеству с оккупантами.

Ничему не учится «элита» России, из поколения в поколение испытывая терпение своего благодушного народа…