Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 65 страниц)

Ника Облянд

1

Она родилась под сенью нависших над родильным креслом советских ядерных ракет. Ракеты были страшными: с двигателями, дымившими водочным перегаром и с валенками вместо стабилизаторов. Она не любила вспоминать свое перепуганное мировой политикой детство. Омрачало его и поведение беззаботных родителей. Они тогда редко появлялись и надолго исчезали из её жизни. Разгоралась эра свободной любви, топливом которой стали марихуана и протесты балбесов обоих полов против всего и всех. Это было поколение, пытавшееся улизнуть из объятий остального дремуче-невежественного общества – поколение хиппи.

Обнаружив в себе женщину в возрасте двенадцати лет, Ника воспылала любовью ко всему человечеству… Но в основном, любовью к человечеству мужского пола. Это в свете нынешних устоев морали на Западе делает ей честь! Она была задиристой (в смысле задирающейся вверх юбки при каждом удобном случае), неутомимой в поисках смысла жизни и всех доступных радостей американской свободы в большом городе. Плохого, как видите, сказать нечего, если бы не её возраст и обязанности школьницы. Так что переходный возраст у Ники прошмыгнул краткой тенью перед глазами её родителей.

А вот в школе (она догадывалась в своих дошкольных мечтах и раньше об этом), когда появились дополнительные возможности заявить о себе как о девушке, стремящейся познать себя всем миром, Ника не остановилась на каком-то одном избраннике. Но этап любви со старшеклассниками оказался короче её юбки. Наступила очередь более взрослых мужчин.

Как-то вечером после школы Ника посовещалась со своим сутенером – афроамериканцем по имени Ронни из неблагополучного, по мнению полиции, квартала, и попыталась принять решение самостоятельно.

– Опять нет места для работы? О, май гад, домой клиента я не поведу. Там мамаша с любовником! Я что, должна их из постели вытряхнуть? Или присоединиться к ним в кровати? А вдруг там знакомый? Ну, который и моим клиентом был… Нью-Йорк – город ведь небольшой. А у нас с мамой столько знакомых… Давай в гостиницу. Или у тебя опять проблемы с деньгами?

– Проблем нет – ты сейчас ещё заработаешь, бэби. Но в гостиницу нам нельзя – рано или поздно тебя ведь там застукают. Сколько тебе лет? Плевал я на полицию – от неё всегда можно откупиться, но пойми, общественный совет школы может взять меня за задницу! И тогда – прощай бизнес, прощай свобода? Да я тебя…

– Что, что меня?! – взвизгнула Ника и опрометчиво (хотя так и бывает в подобных случаях) обнажила созревшие груди под лоскутами блузки стоимостью в сотни долларов. – Дурак, знаю я своего клиента. Он сам член совета школы и хочет стать моим постоянным спонсором.

– Ну, тогда ладно, бэби… – негр с удовольствием судорожно грязными руками помял груди школьницы. (Вот где и при каких условиях рождалась политика толерантности на Западе).

– Ты должна. Должна мне за марихуану и за секс, – подвел итог Ронни. – И помни про проценты.

Ника очень любила романтические отношения в салоне автомобиля. Автомобиль с момента своего изобретения стал потрясением для озабоченных парочек. До этого романтика в транспортных средствах в виде карет была доступна только представителям высшего сословия. Автомобиль уравнял всех в своих сексуальных возможностях. Пишу это не для скуки любознательных прыщавых подростков и политиков, а для того, чтобы соответствовать исторической правде. Рядом со вспотевшими телами любовников на мусорке случайно вспыхнул нешуточный пожар по вине нерадивых коммунальщиков, и мигом тут же образовалась общественность во главе с перепуганными пожарными со своими машинами, с включёнными «люстрами». А с места происшествия уносили ноги техасские бомжи, перепуганные самой возможностью тогда стать свидетелями неравного временного брака по всем статьям: по расе, по положению в обществе, по религии, вкусам, образованию, происхождению и по возрасту, наконец…

Принимать участие в обсуждении новых кандидатур на пост мэра вместе со всеми зеваками на пожарище любовники не решились и, быстро изобразив дуэт счастливых горожан, выражающих протест против городских властей, вместе со всеми покинули место не совсем удавшейся встречи. Лишь оказавшись брошенной на остановке общественного транспорта, Ника сообразила, что сутенер её надул: пропали её трусики и лифчик в его машине и несколько пакетиков с марихуаной, спрятанных ею в самом укромном месте её повзрослевшего тела. И как идти домой после этого ученице старших классов? Что скажут строгие моралисты общества – семья, школа и Конгресс США?

Закапал дождь, как плач спекулянтов на Уолл-стрит – скупо и по графику сделок, неправдиво. Настроение у Ники окончательно испортилось – всё против её свобод! А тут ещё к ней подошли полисмены и внимательно оглядели со всех сторон. Ника насторожилась.

– Ты школьница? – спросил её один из них.

– А ты что, не видишь? – угрюмо буркнула в ответ мученица школьного образования Америки.

– Пошли в машину! – приказал один из копов, облизывая свою резиновую дубинку.

Домой под охраной озабоченных копов Ника попала под утро. Оставшись одна, обессиленная школьница принялась бессмысленно перелистывать учебники. Перед каникулами надо было показаться в школе, вспомнить школьные приколы и придумать отмазки для учителей. Как ни странно, но экзамены она сдавала на «отлично», изумляя богобоязненных учителей. Они же не знали, что во время секса, чтобы отдалить наступление оргазма и растянуть удовольствие, она повторяла в уме параграфы ненавистных ей учебников. Даже математикой она владела особо: подсчитывала количество телодвижений партнера и свои, делила, умножала, возводила в степени, вычисляла корни. А про геометрию и говорить нечего – таких фигур её совокуплений с клиентами даже Пифагор с Лобачевским не просчитали бы.

Каникулы она любила. Сначала с матерью, а затем в одиночку познавала просторы родных штатов автостопом. Собранных за каникулы денег ей хватало на благотворительный секс в пансионате для престарелых участников Первой мировой войны. Ею двигало высокое чувство патриотизма. А ноги сами собой раздвигались от ненависти к врагам Соединенных Штатов. Она испытывала благоговейный трепет перед мощью своей страны. Этот трепет всегда доводил её до экстаза или оргазма. (Что есть что, или что важней?)

Однажды она решила узнать побольше об угрозах для своей родины. Тёмный замусоренный трейлер у края городской свалки превратился в центр вечеринки. Хотя… Вечеринка ли это? Имена здесь ничего не значили – каждый мог назваться, как ему хотелось. Постоянные участники обзаводились кличками. Пиво, травка, ЛСД, немного героина, раздирающие уши грохочущие звуковые колонки – жизненная основа культурно отдыхающей великой нации.

Именно там несколько верзил негров по сюжету вечеринки напялили на себя шубы из искусственного меха и в странных шапках с красными звёздочками, с татуировками в виде скрещённых серпа и молота начали охоту за женщинами. Вначале Нике понравилось. Её по очереди эти «оккупанты» жёстко использовали во всех позах. Затем для пущей убедительности в реальности советской оккупации они разбили об её голову пару бутылок, попрыгали на ней в своих рваных башмаках. Наутро её спасли полицейские во время планового рейда по клоакам Далласа. Недели, проведенные в больнице, не пропали даром. На всю жизнь Ника Облянд запомнила жестокость, варварство и наглость советских оккупантов и возненавидела русских лютой ненавистью.

В больнице она познакомилась со шлюхой на пенсии, с гордостью уверявшей малолетку, что на её счету тридцать процентов клиентов, имевших избирательное право, так же, как и её. Ника попробовала уточнить:

– Тридцать процентов из всех твоих клиентов или от числа всех избирателей страны?

– Как патриотка патриотке – от населения страны.

У Ники отвисла челюсть от восхищения новой знакомой. Несколько уроков от опытной секс-хищницы заметно обогатили мастерство малолетки. Кроме уроков Барбара (так звали наставницу Ники) предложила юной подружке познакомиться с её сыном. Сын, как она обещала, был сотрудником ЦРУ – большим любителем школьниц. В его служебные обязанности входила организация встреч политиков высшего ранга со школьницами, на которых взрослые дяди объясняли им всю пользу уважения к старшим. Школьницы после таких встреч зачастую вместе с дипломом об окончании школы получали льготы и привилегии профессиональных проституток.

Но, разумеется, вначале сотрудник должен был лично убедиться в благонадёжности новых кадров. (Та ещё работа!) Подготовить их, обеспечить тайну личной жизни политиков и завести досье на каждого, как того требовали интересы государства. Вот тогда-то Ника обзавелась столь выгодными знакомствами, которые помогли ей позже сделать карьеру. Но это было куда позже…

– Да, рано мне ещё мемуары писать, но поверь, деточка, я такую жизнь почти прожила, – вздохнула Барбара, – русские берут Берлин, моя мама потерялась, я сижу в бомбоубежище. Потом наступила тишина. Хочется, как всегда, есть. Причём, не просто есть, но ещё и пить. Я вылезла, меня русские позвали к полевой кухне. Я наелась. Никто меня не трогал, хотя все уважаемые наставники и учителя твердили с пеной у рта, что как только эти азиаты увидят женщину, то тут же начнут её насиловать. Стало даже не по себе: – где обещанное? Пришлось просто так бесплатно вместе с другими жителями нашего подвала ходить к ним на обед. А ведь сам доктор Геббельс обещал нам изнасилование русскими варварами. Вот и верь после этого политикам.

Потом началась проверка и сортировка для выдачи продуктовых карточек. Я захотела найти маму. Русские привезли меня к американцам. Союзники только-только организовали свою зону оккупации. Порядка в ней ещё толком не было, а борделей было уже достаточно. Как только русские уехали, меня отвели в комнату отдыха. Что они только не делали со мной. Утром приехали люди в штатском и составили с моего согласия протокол, что это русские привезли меня к ним уже изнасилованную. На память один из них подарил мне пачку «Лаки Страйк». Неполную. Стала курить… в перерывах между сексом. Мне этой пачки надолго хватило…

Вскоре меня определили в бордель, и помимо чаевых, я стала получать продуктовую карточку как взрослая. Но однажды, прогуливаясь с клиентом по Фридрихштрассе, я встретила маму. Оказалось, что она тоже работает в борделе. Я была в борделе для белых, а мама – для чёрных и цветных. Потом началась настоящая эпидемия сифилиса. Мне повезло, а вот маме нет. Ее отправили на лечение, а мне за примерное поведение и работу в заведении предложили поработать медсестрой. Я окончила медицинские курсы, но в госпитале поработать не успела. Не понимаю, как, но не всегда противозачаточные средства спасают от сюрпризов при нашей работе. У меня были постоянные клиенты, и один из них помог мне переехать в Америку. Так что мой сын – это память о неизвестном американском джентльмене. Вот и всё…

Барбара тоскливо вздохнула и забормотала молитвы. Нет более набожных женщин на свете, чем проститутки, вышедшие в тираж. Но любовь к богу у них – это контракт на их условиях с последним клиентом. По её знаку Ника встала в позицию, а Барбара открыла дверь перед очередным клиентом из числа озабоченных горожан.

Обучение, хотя Ника была вообще-то уверена, что она уже любой шлюхе даст фору, прошло в сжатые сроки. Барбара стояла за дверью с секундомером для определения эффективности работы стажёрки, а Ника должна была ещё постараться, дабы уложиться в столь жёсткие нормативы. И пришёл день, когда Барбара поздравила Нику за проявленное мастерство и выдержку. Если что и не понравилось наставнице, так это восхищение Ники рабочими инструментами некоторых клиентов.

– Не надо мне такие миниатюры показывать. У всех мужчин брюки из двух штанин, а у моего сына три штанины. Сама пробовала – рекомендую…

После встречи с педофилом-куратором из ЦРУ девушка окончательно уверовала в свою миссию на земле. Ради неё она, Ника, была готова сгореть на костре, как Жанна Д'Арк! Она боготворила Америку – для неё это стало смыслом жизни. Секретный педофил больше года обучал её по государственной программе, как с большей выгодой для Конституции США можно и нужно сгореть на костре чужих войн во благо демократии.

Но… В ближайшем офисе ЦРУ по месту её жительства ей объяснили, что за такое дело ей браться ещё рановато – нет опыта и образования, но она им, чёрт побери, всё-таки подходит для других, не менее важных дел! Супермощный детектор лжи в ЦРУ после встречи с Никой совершил самообрезание, превратившись в толкователя Корана. А Ника сделала тогда свой нелёгкий девичий выбор в пользу негров (тьфу, ты, в пользу афроамериканцев!).

Однажды она в зоопарке увидела орангутанга, мощного, хотя и престарелого. Она долго всматривалась в его неторопливые движения, пока не увидела из-под бахромы густой свалявшейся шерсти могучее мужское достоинство самца. Воспользовавшись новеньким, но липовым удостоверением сотрудницы ЦРУ, Ника сумела остаться с этим дурно пахнущим приматом на всю ночь. К полудню следующего дня, несмотря на все усилия ветеринаров, орангутанг сдох от ужаса чужого полового диктата и обезвоживания. (Старый был, совсем старый…)

А вскоре после выпускного вечера в школе Ника, собрав необходимые документы, понеслась в казино-бордель, чтобы устроиться официально на любимую работу. Но не тут-то было… Конкурентки, потаскав её за волосы, сдали полуживое тело полицейским. (Она всё ещё числилась в малолетках!) И тут за ней в участок глубокой ночью приехали люди в одинаковых плащах, шляпах и чёрных очках. Пришлось ей стать курсанткой спецшколы при каком-то религиозном университете. Школу она закончила быстро – помогла рекомендация куратора.

Экзамены она сдала с бо-ольшим трудом, но её выручила главная научная дисциплина в разведке всех стран – сексология. Её после этого экзамена даже хотели оставить главным инструктором. Но директором школы была женщина, ревность и зависть которой временно остановила рост карьеры Облянд. Именно из-за неё Ника была отправлена не в Азию, не в Европу или даже в Африку, куда Ника так стремилась и душой и телом, а в Советский Союз.

2

Недолго мыкалась Ника по высоконравственным просторам Советского Союза. На этих просторах нашлись (пусть и с большим трудом) всё-таки места, где государственная нравственность вызывала у их жителей сомнения и апатию, а иногда и изжогу. Одним из таких мест оказалась Одесса…

Путь от вокзала до рекомендованной гостиницы у Ники занял две недели. Трудно судить девушку, потерявшуюся в незнакомом городе. Но всполошились как сотрудники посольства, так и советские органы – по следам Ники пустили розыскные бригады. Иногда они почти догоняли девушку – постель была ещё тёплой, а очередной избранник Ники, шатаясь от усталости, с трудом натягивал штаны. Перебираясь из одной комнаты очередного дома в другую комнату следующего дома, она совершенно случайно оказалась в кровати сотрудника турецкой дипмиссии. Не таким уж большим городом оказался этот город с женским именем.

Спецоперация американских дипломатов прошла удачно: турок с волосатой грудью, предав ислам, крестился и клялся, что у него с этой… ничего не было. Гости в чёрных очках и с чёрными-пречёрными пистолетами отобрали у него халат и, накинув его на голую, обессиленную, но временно удовлетворённую девушку, увезли её в гостиницу. Стоимость халата по американской привычке турку не возместили, хотя ему это страшно не понравилось.

В гостинице выяснилось, что документы стажёрки имеют сомнительный вид – по ним она вообще-то направлялась то ли в Ленинград, то ли в Подмосковье! Да не куда-нибудь, а в спортивно-молодежный лагерь, где и должна была не только совершенствовать свои познания в русском языке, но и участвовать в «народной» дипломатии со своими сверстниками. Были тогда такие программы международного сотрудничества…

После путаницы документов Ника попала на приём в отдел кадров городского отдела народного образования Одессы. Всего две недели потребовалось Нике, чтобы испортить репутацию советской педагогики в глазах подростков из пионерского лагеря, куда её отправили служить пионервожатой. Педагогика после стольких десятилетий успешных диверсий против советских детей выбросила белый флаг.

…Трещал пионерский костёр, вкруг него собрался очередной отряд, готовясь перед отбоем проорать гимн пионерии:

 
«Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы миллионеры – дети рабочих…»
 

И эта ночь, да и другие, была не просто синей, а бесстыже синей, как глаза старшего пионервожатого, студента-медика, делавшего с голой Ники зарисовки для пополнений иллюстраций к его учебнику по гинекологии. Сорванцы из его отряда сравнивали позы в тетрадках с тем, что им удавалось подглядеть у Ники и мужчин из персонала лагеря. Тетрадки с картинками (голубоглазый был отменным художником) пошли по рукам. Дошли они и до тех, кто не был испачкан грязными помыслами. Руки заведующей пионерлагерем затряслись, потом заколыхались её полные плечи от рыданий, чуть позже покачнулись и ходуном заходили ночные облака. У педагогического коллектива земля ушла из-под ног.

Тихо и незаметно, пока дети Страны Советов взрослели в своих снах, взрослые вывели Нику на дорогу и пинками указали ей направление в сторону светлого будущего. Рассвет озарил натурщицу в кузове грузовика. Она блаженствовала в объятьях двух пожилых колхозников на мешках молодого картофеля. В колхоз она не захотела ехать, как ни уговаривали её толпы спекулянтов и тружеников села на Привозе. (Предложение стать ударницей-дояркой её не прельстило).

– Фи… – поняв, что её ждут просто трудовые будни на ферме и вряд ли останется время на личные потребности, произнесла Ника.

– Дэвишка, – согласился с ней местный донжуан грузинского происхождения. – Будеш у нас, я тибэ сразу в ансамбль «Орэра» к самому Вахтангу учиться отдам… за валуту.

Это был классический Гиви. Гиви в рубашке не нуждался, толстая шерсть его тела, напоминавшая роскошную шубу, надёжно скрывала возможные физические недостатки и цвет кожи. Но тут в митинг, в центре которого была Ника, прикрывавшая грязной мешковиной свои срамные места, вмешались одесские портовые проститутки – шмары протокольные, условные комсомолки и настоящая криминальная интеллигенция нелегальных свобод. С криками и лозунгами (не имею права озвучивать сей интеллигентский срыв, прости хосподи!), Нику избили, и портовая интеллигенция Одессы сдала её с потрохами резиденту американской разведки Додику Ландау. Тот после небольшого совещания со своей совестью под охраной двух одесских милиционеров отправил её к американцам. Выше опасности предать присягу Америке он ставил опасность заражения себя гонореей. (А шо бы вы решили, увидев избитую Нику в мешковине?)

Сотрудники дипмиссии вспомнили все молитвы при её появлении. Их набожность привела всю дипмиссию в действующую церковь, где к ним отнеслись очень настороженно. Но за неимением храма западных конфессий пришлось дипломатам, соблюдая меры конспирации в стране победившего атеизма, идти на поклон к православному священнику. Поп согласился им помочь. Нику завели за церковь, к входу на кладбище, где её встретил дьякон. Он внимательно осмотрел её, заглянул в рот, пощупал пульс, приложив свою руку к её лбу, на взгляд определил температуру по своей руке и вынес диагноз:

– Похоже, что больна бесами. Требуется лечение. Оставьте её нам с отцом Григорием, а там видно будет.

Заметив суетливые движения дипломатов, зашаривших руками по своим карманам, меланхолично заметил:

– Ну, если нет рублей, то можно и валютой. Здесь всё-таки Одесса. Но только по нашему курсу – пять к одному. Пять долларов за рупь.

– Как так? – удивился один из дипломатов с приклеенными усами. – На Привозе за доллар дают три рубля…

– Это если продавать. А если покупать, то пять к одному, и торговаться здесь – совести вредить… – деловито ответил дьякон. Получив деньги, он, смачно плюнув на пальцы, пересчитал их и спрятал за пазухой.

– Дорогой у вас тариф… – задумчиво произнёс дипломат в чёрных очках и с окладистой, но тоже не со своей бородой.

– Так то ж нечистая сила, да ещё импортная. По-русски, это я вам говорю, они ни бельмеса. Придётся их брать святой абракадаброй на кириллице. Вот как-то так… Заберёте одержимую дня через три, когда всех бесов да демонов изгоним. В окне, вон там, в сторожке за кладбищем, будет выставлен горшок с большим кактусом. На калитке будет повешен траурный венок с надписью на ленте: «От осиротевших коллег». Предосторожность не помешает. С советской властью шутки плохи…

– Какой ещё абракадаброй? – дошло, наконец, до атташе консульства по шпионажу.

– Вот непонятливый, а ещё шпион. Дешифровка… дешифровкой… Допрашивать ваших бесов буду и всякое такое по обстоятельствам… И расценки… Ну, как коллега коллеге – стрёмно в наш век сомневаться в порядочности друг друга.

Через неделю в окне сторожки появился кактус, а на калитке затрепыхался венок с бумажными цветами. Навстречу дипломатам из сторожки вылез дьякон в женских розовых панталонах и большим медным крестом на волосатой груди. К калитке по тропинке меж могил шёл, еле волоча ноги, отец Григорий. За ним с самым смиренным видом, потупив глаза, шла Ника. Измождённый вид священников не допускал сомнений в добросовестности их деяний. Кладбищенский сторож, охая и крестясь на ходу, подтянул семейные трусы и скрылся среди зарослей кустарников и надгробий. Отец Григорий, подойдя к дипломатам, протянул ладошку, то же самое сделал и дьякон.

– Почти всех бесов изгнали, чуток вот осталось… – со слезой в голосе обратился к гостям отец Григорий. – Ну не признают импортные бесы советских законов…

Дипломаты переглянулись, взяли за руку Нику и побрели прочь.

– Да, с такими коммунизм не построишь… – обернувшись к попрошайкам, пробасил переодетый в женщину в роскошном женском белокуром парике сотрудник американской дипмиссии и затопал в ботинках на каблуках-шпильках вслед за своими коллегами, потряхивая тремя искусственными грудями. (Ну, чтобы не привлекать лишнего внимания).

Пришлось дипломатам искать другой выход из такого лабиринта сложившихся обстоятельств. Не нашли. Запросили помощи у Госдепа. Там после недолгого молчания сообщили, что знать никого не знают. И посоветовали поплотней закусывать и не чередовать водку с травкой. Дипломаты признали мудрость заокеанского начальства. Затем приступили к эвакуации бесов, поселившихся в столь юном и, надо признать, в прекрасном теле. Хозяйку потусторонних сил снабдили новыми документами, деньгами из кассы взаимопомощи одесских таксистов, привезли на вокзал и не спускали с неё глаз, пока поезд под вопли по-южному темпераментных провожающих не тронулся в путь. Бесы не дремали…

Дипломаты были уверены в том, что наконец-то этот поезд умчит странную девушку в Ленинград. Ведь они её сами посадили в вагон и долго на перроне махали вслед уходящему поезду, не скрывая своей радости от прощания с ней. Они даже всплакнули от привалившего к ним счастья. (Повторю: бесы не дремали). Как-то слишком уж быстро в её вагоне все женщины приревновали Нику к своим мужьям – из открытой сердобольной проводницей двери тамбура она на полном ходу отправилась в свободный полёт.

Ника ничуть не пострадала, попав на излёте своей молитвы в глубоководную канаву вдоль железнодорожной насыпи. (Хозяйка потусторонних сил сама всё-таки стала на время полёта православной верующей). Она не знала, в какой стороне находится Ленинград, и побрела наугад вслед за группой матросов по шоссе. Только начинало светать, и на шоссе, куда вышла Ника, никого кроме них не было. Матросы попались ей дружелюбные и деловитые – вдоль шоссе тянулись в сторону города лесопосадки, и парни в тельняшках все как один оказались знатоками ботаники. Она за раз научилась из васильков, ромашек и одуванчиков плести венки и подтирочный материал. Моряки по очереди ораторствовали на темы экологии и безрассудности флотской службы на квантовом уровне. Всё это излагалось добросовестным русским матом. Была у них даже попытка передраться между собой из-за некоторых философских разногласий, но Ника сама установила очередь, и примирение состоялось в кустах по новой очереди.

В автобусе со снятой дверцей со стороны водителя (очень жарко), в который позже её усадили и заплатили за её проезд очень довольные чем-то моряки, было многолюдно и шумно. Автобус тронулся с остановки, а моряки долго ещё вслед махали своими бескозырками. Нике уступил своё место бравый, слегка нетрезвый боцман в пижамных штанишках, в фуражке с «крабом» и в кителе с шевронами. Он был вскоре безнадёжно, мгновенно очарован незнакомкой, плохо знавшей русский язык. На вопрос подозрительных попутчиков, а не шпионка ли эта американская проблядь, рявкнул так, что у водителя автобуса вылетел руль из рук и покатился по проезжей части.

– Молчать!!! Шпионка, еб вашу мать, шлимазлы, вы знаете, что такое шпионка?! Шпионка – это та блядь, которая мне этим утром мои брюки обменяла на эти… эти вот штанишки своего мужа! – и показал, показал-таки всем сочувствующим пассажирам свои полосатые пижамные штаны с прорехами по швам и небывало миниатюрного для него размера.

– Сам неудачник непутёвый, а всех шлимазлами ещё обзывает… – возмутилась женщина в бигудях на голове. (Бывает такое в нашей жизни. А с кем не бывает? Торопилась на работу и ещё не проснулась и потому всё вокруг воспринимала как продолжение дурного сна.)

– Бигуди сними, гадюка очкастая, – огрызнулся боцман.

Женщина охнула, нащупав на голове бигуди, и замолчала надолго.

– Шо такое знакомое? – всплеснула руками дородная одесситка, увидев наряд боцмана. – Товарищ боцман, а вы шо, пытать себя пробуете?

– Ещё чё… – уныло ответил боцман.

– Я скажу вам так, шо я эти штанишки не путаю с дорожными знаками – это штанишки Абрама Давыдовича! Профессора из консерватории. Я ж ему укольчики ставлю по необходимости! Я сотрудничаю с им как медсестра на дому…

– Сомневаюсь, смотря какая на вас талия! Это не вас на должность самозванки на вокзале приглашали? Я имею там работу штатной свидетельницы в отделе линейной милиции, – удивилась самая крупная женщина в автобусе, занявшая сразу два пассажирских места.

– Так, закрыла свою витрину срама! – ответила ей медсестра и громко произнесла: – Товарищ боцман, а ви повернитесь к водителю передом…

– А почему это не задом? – удивилась совсем уж хлипкая старушенция, доставая из своего ридикюля тяжеловесные очки. – Спереди мужчины выглядят и вправду привлекательней.

– А потому, шо я этими самыми руками, – протянула руки медсестра к остальным пассажирам, – на этих самых штанишках заплатку делала и резинку на поясе меняла, а там между ног я штопала!

– Я ж, конечно, молчу… Раз профессор… уважаемый человек! – призадумался боцман.

– Да у него счас новая жена… Ви со старой или с новой штанишками менялись? – не унималась одесситка с медицинским образом жизни.

– Да какая к чёрту разница?! – взвыл боцман.

– Не кричите так шумно! – возмутилась другая старушенция в шляпе с перьями на передней площадке. – Вы не на Привозе, шобы так тайно торговаться с чужими мужьями за всякими штанишками!

– Ты-то вообще молчи! Мочалка Древнего Египта! Не тебя спрашивали! – заорал боцман, оглядывая неравнодушных одесситов.

– Молодой человек, ви – контуженый? – возмутилась дама в шляпе.

– За контузию спроси клумбу – я на неё с третьего этажа сегодня упал, – огрызнулся боцман.

– Я не скажу за всю Одессу, но Абраму Давыдовичу новую жену многие рекомендовали… – вмешался в разговор заспанный вспотевший толстый мужчина в пиджаке на голое тело и с авоськой с бутылками пива и кефира.

– Мужчина, шо вы-таки молча прижимаетесь ко мне? – раздался женский голос с задней площадки автобуса.

– Мадам, мне по-большому стыдно за такую давку… – с хрипотцой ответил из глубины площадки невидимый обладатель баритона.

– Тогда уберите свой большой стыд и срам в другую сторону – я не собираюсь изменять мужу прямо здесь.

– Женщина, не направляйте его на меня. Я девушка порядочная и совсем не замужем! – взвизгнула девушка в полураспахнутой блузке с растрёпанной причёской и пластырем под правым глазом. Она поправила руками груди и оперлась локтем на соседа.

– Гражданин с большим стыдом, люди-таки едут на работы – не терзайте всех подозрениями, – возмутилась кондукторша со своего сидения у задней двери.

– Да, мужик, зачем обнадёживать всех сразу? Тебе одна уже согласилась, что не здесь мужу надо изменять, – с завистью в голосе рассудил толстяк с авоськой.

– Товарищ боцман, шо ви, как акушер, лапаете эту шмару? – повернулась к моряку с Никой кондукторша. – Товар на вид импортный, но посмотрите на эти засосы выше талии. Это мой комплимент…

– С девками продажней империализма нам не по пути! – поддержал кондукторшу прыщавый очкарик с тубусом под мышкой.

– Слухай сюда, комсомолец, ты – член профсоюза? Ах, нет? – увидев отрицательное движение головы очкарика, восхитился боцман. – Тогда для твоего спинного мозга сообщаю новость: только члены профсоюза имеют-таки империализм своим оскорблением! Ну-ка, рулевой, притормозни чуток!

Шофёр послушно притормозил автобус и очкарик, получив пинок от боцмана ниже поясницы, вылетел на тротуар. Это вызвало взрыв возмущения в салоне автобуса:

– Товарищ боцман, – заверещала медсестра, – юношу и так обделила судьба своим обрезанием в синагоге, так ищо ви…

– А шо, разве это в синагогах снимают скальпы с членов общества? – удивился боцман.

– Мерзавец… – заохала женщина, готовая отдаться где угодно, но только не в автобусе. – Такие, как ты, позорят нижнее белье флота…

– Мадам, на мне его нет… – повернулся к ней боцман. – И если что, то я согласен надеть трусы только адмирала, когда по возрасту мне нечего будет прятать.

– Я-таки знала, – заволновалась старушка – мочалка Древнего Египта. – В нашем дворике одно только женское бельё сохнет, хотя полным-полно мужчин…

– Мода сейчас такая, – съязвила девушка с пластырем под глазом. – Все ждут адмиральских трусов…

– Какой склочный базар, а ещё правительство этим попрекаете, – возмутился боцман и, подхватив Нику на волосатые руки, потребовал от водителя остановки. Водитель с огромным носом, на голове которого едва удерживалась кепка – «аэродром», боязливо показал на вращающийся вал рулевой колонки без руля:

– Дарагой! Доедем, да?

Автобус без руля и паники одесситов прекрасно помнил свой маршрут – доехали быстро и без происшествий. Боцман привёл Нику на какое-то судно, где по вполне понятным причинам избавился от своего неудобства на себе. Ника поняла, что она схватила удачу за хвост. Боцман не возражал против искусства её умелых рук. Ещё через какое-то время они уже торопились в отдел кадров Черноморского пароходства. Успели.