Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 65 страниц)

Сабира-даи было не узнать: в отличие от своей дочери, он вместе с женой излучал приветливость и радушие. Лишь однажды он нахмурился и помрачнел, когда сидевший недалеко от него отец Октая подозвал сына и, не стесняясь, похвастал подвигом сына и, не слушая возражений, продемонстрировал собравшимся отрезанное ухо врага. Но минутное замешательство развеял старейший из рода – Муса – с многочисленными пожеланиями счастья и процветания молодым. Сабир-даи почтительно выслушал со всеми речь, поблагодарил и его, и гостей за оказанную честь и в конце речи объявил о том, что дарит Октаю кинжал своего деда.

Свадьба была в разгаре, когда мать Исмаила, послушав приглашённого ашуга и расчувствовавшись, вдруг обратилась к присутствующим с просьбой не гневаться на нарушение обычая, но уж больно ей хочется услышать голосок невестки. Возражений это не встретило, и Исмаил послал за женой. Наргиз вошла в махар, при её появлении встал даже Муса. В свадебной сутолоке, когда все умудряются мешать даже самим себе, не все толком успели рассмотреть её в облике невесты и теперь замерли от искреннего восхищения. К ней подошёл Исмаил и, взяв за руку, усадил рядом с собой, музыкантам разрешили подсесть чуть ближе, и Исмаил, наклонившись к уху девушки, веско произнёс:

– Пой!

Она отрешённо подняла голову и обвела взглядом людей. Многих она знала с детства, были и незнакомые ей приглашенные. Но всё обволакивалось плотной кружевной фатой, и ей казалось, что это не она в фате, а они все прячутся от неё с её болью под ней. Исмаил хотел было повторить приказ, но не успел, подошёл Сабир-даи и, больно сжав запястье дочери, приказал то же самое.

Бесстрастный голос прорезал тишину и взлетел на невероятную высоту, чтобы спрятать там её тоску, но ему это не удалось: вызывающе-красивый сам по себе, с переливами тембра, заполнившими все уголки в душах слушателей, он стал добычей их почти суеверного внимания. Звучала одна из старинных песен, которым научила её бабушка, звучала как бы сама по себе, Наргиз только освободила её от надоевшего всем однообразного исполнения бестолковых певцов. И голос, потеряв бесстрастность, то превращался вдруг в паутину, залитую солнцем, с блистающими на ней утренними росинками, то как-то странно разлетался его тембр на высоких нотах и еле уловимо, плавно огибал взоры людей, обращённых в себя в задумчивости, и проникал туда, куда заглядывать имеет право только Всевышний… И под конец голос просто стал ножом в руках равнодушного убийцы, вонзаясь в трепетную мякоть сердца осмелившихся полюбить его – своего убийцу… Тишина после песни затянулась неприлично долго.

Заплакал ребёнок на руках одной из слушательниц, стоявшей за брезентовым полотнищем махара, и только тогда Ширин, первой придя в себя и деланно улыбнувшись, похвалила, но тут же выразила шутливое негодование тем, что на свадьбе была спета такая печальная песня. По знаку Сабира-даи музыканты разбудили остальных сумасшедшим ритмом народной пляски. Сабир-даи кивнул некоторым очень близким родственникам и приятелям, те тотчас же криками и хлопаньем в ладоши стали приглашать молодых в круг.

Наргиз с трудом превозмогла боль от руки мужа и подчинилась, не подав виду, как ей больно. Впрочем, музыка постепенно захватывала её, захватывала её так, как это делала всегда: растворяя тело в себе и высвобождая душу. Танцевала она так же, как и пела, но только зримо, наяву, пластичностью тоненькой гибкой фигуры создавая диковинный орнамент музыки. Под фатой отрешённое лицо, появляясь на мгновение перед людьми, исчезало, как манящее случайное явление прекрасного мира, только из-за которого жизнь человеческая ещё не потеряла смысла…

…Она вошла в спальню первой и растерянно обернулась. Только сейчас она поняла, что всё кончено, назад дороги нет. Исмаил долгим немигающим взглядом смотрел ей в лицо и, услышав за спиной шум, недовольно оглянулся. За закрывшейся сразу же дверью всё стихло. Исмаил открыл её, и одного его вида хватило, чтобы невидимые шутники, извиняясь, шумно удалились. Он прошёл и сел на разобранную кровать.

– Иди сюда! – меланхолично пригласил её муж.

Наргиз зябко повела плечами и осталась на месте. Он медленно встал и, подойдя, небрежно сорвал с неё фату и намотал на руку её косу, затем неожиданным рывком поставил её на колени и тут же поднял.

– Ты что, хочешь вывести меня из себя?

Наргиз пришла в себя на полу, куда отлетела после полученной пощечины, из разбитого рта потекла кровь…

– Иди и сними с меня обувь, больше я ничего повторять дважды не буду! И не забудь помыть мне ноги – тазик с водой у двери.

Наргиз села на корточки перед мужем, но не смогла себя пересилить от отвращения. Он снова ухватил её рукой за косу и, приподняв к своему лицу, прошептал:

– Послушай, дрянь, я любил тебя, понимаешь, любил! И любил так, как этот подонок не любит свою жизнь, а уж он-то, поверь, только свою жизнь любит и ценит! Ты для него была игрушкой, которой можно попользоваться и бросить, причём вовремя, чтобы его драгоценная жизнь не пострадала… Он об тебя ноги вытер, ты хоть это понимаешь? Ведь он прекрасно знал, что не бывать тебе его женой! Прекрасно всё знал, и почему же он?.. Я его всегда за лицемерие терпеть не мог, как ты… этого не видела? Ты ведь не глупа! Что, ослепла от страсти, как кошка?..

От дикой боли Наргиз не успела даже вскрикнуть, как оказалась уже на кровати и тут же, держа ещё её косу намотанной на своей руке, он навалился на неё.

Казалось, что это никогда не прекратится, всё её тело было уже изуродовано толстыми пальцами мужа: за малейшую попытку сопротивления он с ещё более страшной силой сдавливал её своим телом и, тяжело дыша, рвал зубами и пальцами её кожу без малейшего намека на жалость. Лишь когда стали в комнату проникать, разгоняя ночную тьму, дымные очертания предутренних сумерек, он вдруг отвернулся от неё и почти мгновенно стал устало похрапывать.

Наргиз полубезумным сухим взглядом (слёзы были все выплаканы ещё до свадьбы) следила за загадочной игрой предрассветных теней и вслушивалась против своей воли в неожиданно ставшие ей омерзительными звуки этой жизни. Она привстала, не глядя на мужа, но ощущая кожей его присутствие – своей, как ей казалось, заживо содранной, но ещё хранящей ощущение её жизни плотью.

– Только не долго… – неожиданно перестав храпеть, сонно пробормотал Исмаил. – Не надолго, говорю… – повторил он, и тут же снова раздался его храп.

Кровать скрипнула, освободившись от измученного тела, и Наргиз, сделав несколько шагов, от боли буквально переломилась напополам и поспешно опустилась на пол, больно ударившись в последний момент головой о косяк двери. Она прошла по тускло освещённому предутренней щербатой луной коридору и вышла во двор. Ещё наверху ей показалось, что она разглядела во тьме ветвей странное видение, которое манило её рукой к себе. Она вышла на улицу и огляделась. Возле махара сидели, съёжившись от предутреннего холода, какие-то люди, не обращавшие на неё никакого внимания, на противоположной стороне виднелся обрывистый берег Гянджачая.

Сколько раз туда она убегала в детстве со своими друзьями и подружками, и как весело там было в радужных брызгах неглубокой, но такой бурной и шумной реки? Она в оцепенении вглядывалась в людей у махара, пока не поняла, что это дежурные у еле тлевшего костра, которые должны были готовить с утра пораньше еду для продолжения свадьбы, но поняла это как-то неосознанно и как что-то несущественное. Ворота в отчий дом, были открыты настежь…

Она направилась было к домику бабушки, но, заметив множество обуви, расставленной прямо у дверей под навесом, остановилась и обернулась в сторону дома, как бы что-то припоминая. С каждой ступенькой в ней прояснялось сознание, заменяя эти ощущения мыслями. В конце веранды, скрестив ноги под собой и прислонившись к перилам, сидела бабушка. Она медленно повернула голову в сторону внучки, и Наргиз увидела такое родное, но безжизненное лицо. Она подошла и, опустившись на колени перед нею, прижалась к её рукам, протянутым навстречу, своим лицом. Молчание прервал сухой, отрывистый шёпот старухи:

– Как ты пела, девочка моя. Но что ты здесь делаешь?..

Наргиз, не отвечая, присела поближе и, как маленькая девочка, положив голову ей на плечо, стала перебирать в своих руках морщинистые пальцы бабушки.

– Наргиз, ты тоже привыкнешь. На земле всегда трудно жить, никому жизнь легко прожить не удавалось. Во все времена было так и будет вечно…

– А как же счастье, что с ним, есть ли оно вообще или оно бывает доступно только в сказках? – скрипнула зубами Наргиз.

– Даже когда человек счастлив, он об этом может лишь догадываться. А счастье… А какое оно – кто его видел? Потому и появились сказки, и верят в них только в детстве. У взрослых слишком много хлопот с ними.

– А любовь? Ты же говорила, что это и есть счастье, – взяв за руку бабушку, прошептала Наргиз.

– Когда люди взрослеют и не верят в сказки, они выдумывают взамен любовь.

– Так, значит, это всё обман? – отстранившись от бабушки, тихо прошептала Наргиз.

– Теперь уже да… Придёт день, и с ним твоя новая жизнь – жизнь замужней женщины. Потом у тебя будут дети – вот и всё… И тебе достанутся сказки для уже твоих детей, и ещё песни – твои песни для них.

– Песни?..

– Да, только в них живёт правда на земле, но только в настоящих песнях, которые и петь надо уметь. Ты умеешь… Потому мне так страшно жить, – Наргиз увидела слезинку, скатившуюся с по щеке своей бабушки.

– А зачем они, когда нет выбора? – стараясь не заплакать в ответ, спросила Наргиз.

– Выбор есть, и у меня был выбор, но я… Я родила твоего отца и его сестёр.

– Выбор… – прошептала Наргиз, приподняв голову и вглядываясь в крашеные хной с проседью на проборе волосы бабушки.

– Да, выбор: я пела так же, как и ты, как учила меня моя бабушка, чтобы воздух становился кровавым от боли, или небо, как радость, входило в чужие души вместо глупых и сытых праздников.

– А у меня есть выбор?..

– Не надо, внученька, – положив руку на лицо внучки, попросила бабушка. – Лучше я расскажу тебе в последний раз сказку… Какую ты хочешь?

Наргиз, не отвечая, обхватив её голову руками, поцеловала морщинистую щёку и встала. Бабушка настороженно, глядя слепыми глазами в сторону рассвета, укуталась с головой в платок и зашептала слова молитвы, которые отрывистыми звуками разбрасывал в сумерки лёгкий ветерок.

Наргиз спустилась во двор и была остановлена каким-то странным скрипом. Она оглянулась, но ничего не заметила и лишь зайдя за угол, увидела, что скрип издавала дверца, ведущая в подвал. Она замерла в ожидании чего-то давно ею предугаданного, чего-то такого, что именно сейчас должно было сбыться. Из распахнувшейся дверцы показалась почти неразличимая в сумерках тень. Через некоторое время Наргиз разглядела в ней старуху, сгорбленную, в чёрном одеянии, в платке, так низко повязанном на голове, что не было видно лица.

Старуха прошла мимо, и Наргиз, вздрогнув от холода, ощутила бесплотность её тени. Следом показалась вторая, затем ещё одна, и ещё… Они проходили сгорбленные, без различимых лиц, вереницей. Как призраки, скрытые от глаз повседневности, воплощения радостей, бед и страстей минувших дней. Посреди двора они образовали круг, по которому стали ходить без шума, зловеще обрамляя то, что звало к ним душу девушки. Наргиз против своей воли прошла в центр круга и остановилась, пытаясь рассмотреть окруживших её старух. Старухи шествовали медленно, и каждая из них успевала остановиться и, повернувшись к девушке вполоборота, поклониться ей и что-то прошептать бесплотными губами. Наргиз не могла различить слов, но всё больший ужас охватывал её. Она бросилась из круга и, не оглядываясь, подбежала к кухне, на наружной стене которой висел моток бельевой верёвки. Сняв её, она вышла из-под навеса и взглянула в сторону, где угадывалось присутствие её бабушки.

– Бабушка, – позвала она и, не дождавшись ответа, добавила: – Я люблю тебя.

Она проскользнула к инжиру, чьи ветви достигали конька крыши над вторым этажом, и, как в детстве, без особого труда поднялась по толстым нижним ветвям повыше. Там она, распутав верёвку, связала петлю и, отмерив, другой конец стала лихорадочно привязывать к верхней ветке. Нижняя ветка позволяла ей стоять, почти не держась за ствол.

Старая женщина, закутанная в платок, напряжённо вслушиваясь в звуки, стала раскачиваться взад-вперёд. По её морщинистому лицу, оставляя две бороздки, скатились слёзы из слепых глаз. Она вытерла их кончиком платка. Рассвет всё близился, и его дымная полоска света стала бороться с тенями во дворе: они с трудом уступали место новому дню, прижимаясь к углам и закоулкам сада и двора. Бабушка продолжала монотонно раскачиваться и вздрогнула, остановившись лишь на мгновение, когда, скрипнув под тяжестью повисшего тела, ветка прошуршала по перилам веранды.

– Какую тебе сказку рассказать, моя девочка? – угадывая, как обычно, присутствие любимой внучки, прошептала старуха. Она не видела ни слегка раскачивавшегося тела в ночной рубашке, ни того, как совсем недалеко от толстой ветки, иногда даже дотрагиваясь до неё, белели безжизненные, прекрасные в своей откровенной наготе ноги, ни головы, склонённой набок в верёвке, с предусмотрительно вытащенными из петли распущенными волосами.

– Какую же тебе сказку рассказать? – шептали в старческой судороге губы навстречу так и не наступившему последнему рассвету в жизни её внучки. – А может, сказание про Деде-Коргута, или ты хочешь песню? Но только у печали самые прекрасные песни… Забыла я тебе про это сказать…

Если мы такие разные, то в чём разница?

Далёкий, южный, а потому пыльный и душный город лениво поворачивался тенями улиц, защищёнными деревьями под знойным солнцем. Это был обычный город – дома и заборы из самана – глинобитного кирпича. Попадались, правда, заборы и дома из речного серого булыжника и даже кое-где облицованные им набережные реки Гянджачай. Где-то булыжник скреплялся цементным раствором, а где-то просто глиной.

По центральному проспекту (разумеется, по проспекту Ленина) вдоль здания управления внутренних дел города нерешительно прохаживался человек в форме милиционера. Через некоторое время, набравшись смелости, он подошёл к угловому распахнутому окну первого этажа и вслушался в чей-то разговор. Затем постоял ещё немного и повернул обратно.

– Мамедов! Гасан! – окликнул его из окна второго этажа голос. – Долго тебя ещё ждать?

Участковый Гасан торопливо пробежал по тротуару к парадному входу в управление. Перед ступенями крыльца остановился, перевёл дух и, сняв фуражку, обтёр огромным носовым платком потную шею. Вскоре он стоял в большом кабинете с портретом Дзержинского над креслом начальника. Дзержинский смотрел строго, но куда-то в сторону от людей в кабинете. (Стеснялся, наверное, их).

– Мамедов, как дела на твоём участке? – не ответив на приветствие подчинённого, надменно вопросил ещё более толстый, чем он, начальник.

– Харашо, товарыщ палковник!

– Как хорошо?

– Харашо… – уже совсем потерялся участковый и замямлил. – Совсем жарки стало…

– У тебя здоровье плохое? – удивлённо поднял брови начальник.

– Как можно? Я утром зарядка делаю!

– Чито ты сказал? Ты… ты, да, зарядку делаешь? Ты за две минуты сколько пробежишь? До туалета хоть успеваешь?

– За две минуты? Я даже к соседям успею…

– Ну, смотря к каким соседям, – начальник был явно не в духе. – Смотри сюда! Вот один участок – видишь? – поднял пухлую папку начальник. – Вот, смотри, ещё участки! – бросил он папку на стопку других документов. – А вот смотри, смотри! За месяц… А это видишь? – поднял начальник над столом тоненькую папку и, развернув её, демонстративно дунул внутрь. – Пустая, пустая, э… Пустая! Знаешь, чья папка? Твоя! Как это понимать? Люди работают, люди работают! А ты что делаешь? Зарядку по радио слушаешь? Где работа, где протоколы? Писать не умеешь? А может, ты за взятки глаза на всё закрываешь? Даже я не знаю, сколько ты берёшь… Зачем от меня скрывать? У тебя хотя не микрорайон, а частный сектор, но живёт там людей больше. Посмотри на карту города – ты видишь, какой большой участок? И никаких происшествий? Сюда смотри, эй, – помахал ладонью перед лицом Гасана начальник. – Видишь, по каждому участку сколько человек сидело по пятнадцать суток? Видишь, да? В этом районе, – начальник ткнул пальцем на карту, до которой никак не мог дотянуться Гасан и продолжил. – Здесь, слушай, двадцать два хулигана – пятнадцать суток, здесь – восемнадцать, здесь – шестнадцать, а вот на «текстилке» – тридцать один! Тридцать один, понимаешь? А «текстилка» – твой сосед. Сосед, да… Тебе даю план. План, да… Пятнадцать… Нет, не справишься… Десять хулиганов на пятнадцать суток – не в месяц, уважаемый, хотя бы в год! Сейчас иди и поймай сразу двух, лучше трёх хулиганов на пятнадцать суток. Даю месяц! В следующем месяце… не обижайся. Иди работай! Эй, про остальные преступления тоже, да, не забывай!

Гасан вышел на улицу в состоянии полного обморока. Он прижался к стене ГУВД, достал носовой платок из кармана брюк, снял фуражку и вытер пот с головы, с шеи, с лица… Какой-то прохожий, подобрав выпавший у него из рук кожаный планшет, поднял его и вернул ему и, сразу же отшатнувшись от его недоброго взгляда, пошёл себе, не оглядываясь. Гасан шёл и вглядывался в лица прохожих. Нет, нигде не видно было хулиганов. Ну, не видно и всё тут! Ну, хоть бы кто плюнул ему на ботинок… Не плюют. Отворачиваются все. Гасан обречённо побрёл домой, не понимая, как исправить мнение начальника о себе. Дома его ждала жена – дородная женщина с густой толстой косой, выкрашенной хной в огненно-бордовый цвет.

– Гасан, садись скорей, на дастархане долма уже остывает! – ласковый голос супруги ещё больше расстроил участкового.

– Отстань, женщина! Собери всех! – огрызнулся Гасан.

– Как всех? На всех долмы не хватит… – растерялась Хафиза, не понимая, как решить такую задачу, не ударив в грязь лицом перед родственниками.

– Мы не обедать будем, а советоваться! Давай быстрей, Хафиза! Собирай… – удивляясь бестолковости женщины, Гасан снял китель, повесил его на перила террасы и пошёл к умывальнику под деревом.

Вскоре на дастархане уже не хватало мест для собравшихся родственников.

Те, кто был помоложе, остались во дворе и, не вмешиваясь в разговоры старших, беседуя между собой вполголоса, тем не менее старались не упустить ничего из сказанного на дастархане. Сидящим на дастархане еды и чая хватило, а родственникам, собравшимся во дворе, достался только чай.

– Гасан, ешь… – пододвинула к нему и свою тарелку, наполненную долмой, Хафиза-баджи.

– А не хочу есть – кусок в горло не лезет! – ответил ей муж и, не глядя на тарелку, решительно пододвинул её к себе. Он отломил кусок лаваша и, искоса наблюдая за очередным оратором, отправил в рот долму. Аппетита у него действительно не было – такую тарелку он обычно опустошал, когда на второй тарелке у него оставалась ровно половина. А тут он ел медленно: долму за долмой степенно, не путая разом обе тарелки. (Без двух тарелок он бы и обедать не сел).

Советы давались разные, но один был самым дельным и проверенным в жизни. Надо было собрать деньги и в день праздника или просто вечером домой начальнику занести их вместе с докладом. Называлось это тогда «барашком в бумажке». И тут Гасану его мудрый отец, долго молчавший среди разгалдевшихся родственников, постучав чайной ложкой о блюдце и восстановив тишину, дал ну просто великий совет:

– Гасан, учись у русских! Чтобы хорошо жить, надо создать препятствие самому и потом его преодолевать. Не ждать, когда неприятности сами свалятся на твою голову, а создавать их… Знакомые трудности всегда легко можно преодолеть, а вот незнакомые…

– Вах, какой умный у тебя отец! – восхищённо подняв руку, сообщил присутствовавшим тесть Гасана.

Гасану совсем не хотелось расставаться со службой. Где ещё такую работу найдёшь? А работать, как все, ему было не интересно. Ночью он долго ворочался в постели, вызывая полусонное ворчание жены.

– Дай спать наконец-то! – не выдержала всё-таки супруга.

– Спи, Хафиза, спи. Тут такие дела…

– Какие дела? Отец тебе сказал, что делать? Сказал. Что тебе ещё надо? – прошипела Хафиза, отодвигаясь подальше от потного мужа.

– Да как это сделать? – Гасан встал, сел на краю постели, потом решился и вышел во двор. Густое, чёрное, как мазут, южное небо было испорчено яркими звёздами и лукавой игривой луной. Ещё немного, и Гасан от бессилия завыл бы на неё. Но… Но пугать своим плохим настроением тишину, которая, казалось, навечно поселилась в этих улочках и переулках, ему стало как-то не по себе. Даже коты показывали пример учтивости своим хозяевам, а что уж там говорить о собаках… Ну, тявкнут там раз в месяц, чтобы напомнить о себе, наполнят им миски, и дальше спят в свое удовольствие где-нибудь в тенёчке.

Утром он подошёл к группе бездельников, которые, как всегда, собрались на улице в тени чинар и уже вовсю бились в нарды. Остальные, пока шла игра, ждали своей очереди, чтобы сразиться с победителем. Все эти игроки где-то числились, на какой-нибудь недоделанной фабрике или заводике, но к ежедневной работе относились с нескрываемым презрением. Поздоровавшись со всеми, он некоторое время понаблюдал за игроками и на правах участкового сменил проигравшего. Никто не перечил – здесь уважали не только старших по возрасту, но и старших по положению.

– Совсем плохо жить стало… – начал свой монолог вместе с игрой участковый. – Джигитов совсем не стало. Драться боятся. Его ударят – он ко мне бежит жаловаться! И ещё мужчиной себя считает!

– Вах! А-а, как можно такое говорить? – обиделись бездельники.

– Что вижу, знаю, то и говорю, – отрезал Гасан.

К полудню игроки разбрелись по своим домам на обед и отдых в тени своих садов, спасаясь от невыносимой жары. Не ушли только старики в шерстяных носках и калошах со своего поста в тени огромной чинары с противоположной стороны улицы. Не самый древний из них, а просто самый уважаемый – Видади-баба – знаком подозвал пробегавшую мимо девушку и попросил принести чай на всех.

Старики выполняли важную роль в распространении информации в посёлке и в городе. Редко какой прохожий солидного возраста просто проходил мимо. Каждый старался поделиться с ними своими новостями, взамен получал сведения о жизни и мировой политике, полученной стариками от предыдущего прохожего, и шёл дальше, испытывая ещё большее уважение к старейшинам. Те оставались на своих местах, чтобы дождаться очередного собеседника, и всё повторялось, повторялось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

И на свете не было ничего неожиданного для этих мудрецов. Особенно в мировой политике – там всё было подвластно логике и прогнозам этих уважаемых и, поверьте, трижды уважаемых стариков. Да что там трижды? Очень просто даже уважаемых!

– А, слушай! Я тебе что, помнишь, говорил, что Америка совсем с ума сошла! Говорил? – спохватился от долгой сонливой тишины главный оратор из ареопага мудрецов по имени Видади-баба.

– Говорил, уважаемый, говорил… Твоя правда… – закачали папахами собеседники.

– Теперь смотри, что делают! – достав из-под коврика газету десятилетней давности и ткнув в неё пальцем, продолжил мудрец. – Совсем совесть потеряли!

– Совсем, совсем… – опять согласились собеседники.

– На нас совсем плюют!

– Совсем плюют, совсем… – ещё раз согласились собеседники, перебирая свои чётки и подслеповато вглядываясь в очередного прохожего. Им оказался участковый. Он подошёл поближе и остановился, внимательно оглядывая мудрецов:

– Салам, уважаемые!

– Алейкума салам, Гасан! Что хочешь нам сказать?

– Да там, в Москве, такие дела – сладко нам не будет, – Гасан достал свой платок и вытер пот со лба.

Посыпались новости, зазвучала сладкая музыка мировой политики и вразумительные, правдивые и потому не совсем понятные советы народной медицины, вперемешку с воспоминаниями о всех просчётах властей. Под конец разговора Гасан неожиданно вернул мудрецов к житейским делам:

– А, уважаемые, всё это так себе, да, а вот у нас…

– Что ты сказал, Гасан? – насторожился Видади-баба, перебирая чётки.

– Я говорю, да-а…

Мудрецы прислонили ладони к ушам, чтобы лучше услышать то, что скажет много знающий человек. Свои чётки они не просто забыли перебирать, а, не выпуская их из рук, привычно замерли в ожидании великой новости.

– Совсем мужчин у нас не осталось, – Гасан знал, что нужно сказать, чтобы застать мудрецов врасплох.

– Гасан, если что случилось, так и скажи! Зачем обижать свой народ? – дружно возмутился ареопаг.

– Я говорю: мужчин нет! Я иду, а там, называть его не буду, дверь в магазин открывает и вперёд себя даже не женщину (о, Аллах!) – мужчину пропускает вперёд! – провозгласил Гасан декларацию об уничтожении азербайджанского народа. (Ни больше, ни меньше!)

– Вах, вах!! – изумились старики наступившему самому чёрному дню в их долгой жизни.

– Слушай, он ещё по-русски ему говорит: «Проходи, пожалуйста!»

(Безжалостен Гасан, безжалостен…)

– Вах, вах!! Я знаю, про кого ты говоришь! – возмутился окончательно Видади-баба, теряя остатки своих жизненных сил.

– Я тоже понял, кто этот негодяй! Ахмаг! (Не хочу переводить). Он в Баку учился. Живёт там, в переулке! – показал рукой куда-то в сторону один из мудрецов.

– Вах, был бы я помоложе – я ему уши кинжалом бы отрезал! – вконец расстроился Видади-баба и прислонил чётки ко лбу.

Тут Гасан примолк, оглядывая проходящую женщину с ребёнком. Женщина – Лейла, дочь его соседа Гафура – скромно поприветствовала мужчин:

– Салам алейкум, уважаемые!

– Алейкума салам! – нестройно ответили ей мудрецы. Какое-то ещё время они все провожали Лейлу жадными взглядами, мысленно оценивая её бесстыже вихляющие бёдра. Потом переглянулись, от восхищения покачивая головами. Гасан громко вздохнул, привлекая к себе внимание мудрецов. Они вновь уставились на него, ожидая ещё больше новостей.

– Это ещё что… – грустно снизил голос Гасан. – Я видел одну женщину…

– Говори, Гасан, говори! – с нетерпением произнёс Видади-баба. – Всё останется между нами!

– Арифа знаете, да? – мудрецы закивали папахами. – Я иду, он с женой идет.

– С Фирюзой? – уточнил Видади-баба.

– С Фирюзой, конечно… А что, у него другая опять есть? – заинтересовался Гасан.

– Пока не видели, не слышали… – перебивая друг друга, ответили мудрецы.

– Гасан, ты не отвлекайся, продолжай… – предложил участковому Видади-баба.

– У жены подол был, – продолжил Гасан, – а не подол совсем – юбка! Как у русских! Вот здесь, нет, здесь! – показал на себе участковый, пытаясь определить длину юбки. Он доконал этим мудрецов окончательно. Некоторые из них зашарили руками возле себя, пытаясь найти какие-нибудь таблетки.

– Слющай, я у своей жены не знаю, как выглядят пятки! Ночью темно, а днём всегда чулки и тапки… – возмутился Сафар-баба, самый почтенный по возрасту обитатель улицы. – А она… Она всем колени голые напоказ выставляет!

– Вах, к чему мир идет, о, Аллах! – согласился с ним Видади-баба.

Долго ещё они приходили в себя от таких новостей.

Да, так, как прежде, эта идиллия мирной жизни улиц и переулков участка Гасана после взбучки, полученной им от начальства, продолжаться не могла. Время, само время, так небрежно распахнутое летним зноем, остановилось в задумчивости, а затем, обливаясь студёным потом, стало собирать в себе все неприятности и события в этой части города. И не просто собирать, а ещё и приумножать!

…Вечерело, стало многолюдно на улицах. Многие горожане возвращались с работы, а кто-то с базара с сумками. Всех встречали чумазые загорелые дети и неработающие пожилые женщины. Привычную картину вдруг нарушили женские визг и крики. На небольшом перекрёстке крепко вцепились друг другу в волосы две прежде дружные соседки. Рядом стоял Гасан со служебным планшетом и неторопливо что-то писал на листке бумаги.

К женщинам подбежали их мужья и попытались разнять дерущихся.

– Что ты стоишь и не разнимаешь? – крикнул один из них Гасану.

– Да вот не знаю, ходил Тофик к твоей жене или нет. Драться стали сразу… Непонятно пока. Если ходил, то разбирайся со своей женой сам, – невозмутимо ответил участковый, слюнявя химический карандаш.

Мужчина перестал разнимать и, выслушав ответ, принялся сам избивать жену.

– Э, подожди её бить – дай послушать! Так интересно… – покачал головой Гасан, переворачивая лист блокнота.

В этот момент другой мужчина оторвал наконец свою жену от её теперь бывшей подруги.

– Слышь, Дамир, – обратился к нему Гасан с невозмутимым видом, – пока Сабир, – кивнул он в сторону другого мужа, – разбирается со своей женой, дай послушать, что твоя хотела от Тофика и, – заглянув в свой листок, добавил, – ещё от какого-то Джавада!

Бедная женщина с растрёпанными волосами тут же попала из огня да в полымя.

– Э-э, что тут за лезгинку мне устроили? – возмутился наконец участковый. – Ну, ладно руками, но ногами зачем? Пожалей хотя бы свои туфли, мужчина! Они у тебя старые – ты их сними и бей дальше.

Потом он всё-таки он оторвал мужчин от их прелюбопытного для всех зевак занятия и продолжил расследование.

– Послушайте, женщины, давайте по очереди рассказывайте! Я записывать буду. Тут так много интересного. Даже я этого не знал.

– Что записывать, что записывать? – рассвирепел Дамир. – Я дома слушать буду!

– Да, правда! – не менее злобно фыркая слюной, заорал Сабир.

Женщины поняли, что их ждёт, и заорали в один голос:

– Люди (джамаат, то есть), он же меня зарежет!

– Эй, кто кого тут резать собрался? – схватился за кобуру Гасан и обратился к мужьям: – Пошли, где тюрьма, знаешь?

Зря веселились очевидцы и потешались над неверными жёнами. С того вечера жизнь на участке Гасана резко изменилась: жители разбивались в группы по родственным и дружественным связям, и эти группы взаимно ненавидели друг друга. Что только ни происходило: через заборы в окна домов летели камни и разбивались стекла – Гасан писал протоколы. В курятнике дохли отравленные курицы – Гасан проводил экспертизы со своей, уже ставшей известной всем, лупой. Кто-то испачкал бельё, развешанное в нескольких дворах – Гасан провёл расследование. Кто-то сломал калитку и скамейку у одного из домов – Гасан провёл митинг, на котором старому Видади угодил чей-то табурет в голову. Массовые жалобы стали всё больше и больше тревожить сонливых, но очень важных владельцев разных кабинетов. Гасан и тут достойно проявил себя – провёл экскурсию и не одну по своему участку для властей города, призывая жителей к покаянию и примирению.

Он даже, ну, почти разоблачил банду, грабившую сады на его участке. Банда состояла из малолетних преступников и потому, не разоблачив её ещё окончательно, Гасан по ходу расследования ликвидировал шайку из четырёх обкуренных анашой демобилизованных солдат, вернувшихся со службы домой на соседнем участке. Дембелей побили и заставили срочно жениться на дочерях из пострадавших от разорения садов семей. (Малолетняя банда – в ней состоял автор – искренне порадовалась счастью молодожёнов и в честь таких праздников совершила ещё один удачный рейд по уцелевшим садам).