Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 65 страниц)

Но больше всего повезло старому Видади-бабе. Слоняясь в поисках истины по коридорам и кабинетам разных учреждений со злосчастным табуретом в руках, он правду так и не нашёл и то ли от обиды, то ли от полученной травмы принял решение жениться. Вот как это произошло…

Видади-баба совершал многочасовые хождения по коридорам учреждений, которые ему рекомендовали знатоки – продавцы из киосков «Союзпечати». Он проходил не по одному разу из одного конца коридора с кабинетами до другого. И почти каждый раз владелец последнего коридора направлял его в обратный путь. Но продолжалось это недолго. В одном из кабинетов какой-то большой начальник, увидев посетителя с занесённой над своей перебинтованной головой табуреткой, неправильно оценил намерения вошедшего и слишком поспешно покинул помещение через окно. Кабинет находился на втором этаже здания городского УВД. Под окном о чём-то беседовали трое сотрудников этого учреждения. Видади-баба вначале потерял дар речи, а подойдя к окну и выглянув из него, чтобы понять, куда обычно убегают от него начальники, вначале потерял равновесие а потом и сознание от увиденного. Табуретка из его рук выпала и угодила точно в пятого милиционера, опрометчиво поспешившего на помощь своим раненым коллегам. Своей мудрой, но туго забинтованной головой виновник происшествия в результате падения попал в стеклянные дверцы шкафа с документами. Полки высоченного шкафа были перегружены. Тяжёлая старая люстра вздохнула пылью штукатурки и повесилась на проводах. Провода не выдержали, хлипким оказался и стол…

Ворвавшиеся с оружием наготове сотрудники милиции увидели полный разгром кабинета. Из-под груды документов и разбившихся горшков с цветами торчали ноги в калошах и толстых джорабах. Преступника извлекли, уложили на подоспевшие носилки (откуда столько носилок в ГУВД?) и спустили вниз, чтобы присоединить к другим пострадавшим. До больницы было рукой подать, и потому решили не ждать машин скорой помощи и донести туда, не мешкая, жертв этого невероятного стечения обстоятельств.

До сих пор есть люди, помнящие эту величественную, по-праздничному шумную и долгую процессию с шестью носилками от здания ГУВД до Первой городской больницы. Процессия быстро обросла добровольными участниками и не менее добросовестными проводниками. Начались поиски ближайшей дороги в больницу. Проводники, мамой клянясь, указывали руками в разные направления.

Толпа то ручейком заливала ближайшие переулки и тупики, то широкой волной выкатывалась на площади. Видади-баба, лёжа на носилках, из последних сил жал уцелевшей рукой протянутые к нему руки и здоровался с многочисленными знакомыми. Ему желали здоровья, подносили фрукты, чай, обещали быть свидетелями в его пользу. Движение транспорта в этой части города остановилось. К процессии присоединялись и присоединялись водители и пассажиры троллейбусов и автобусов.

Водитель одного из автобусов Исрафил привычно направил свой транспорт через тротуар на толстый ствол старой чинары. Так поступали все водители общественного транспорта в городе, когда вспоминали, что у них нет тормозов. Даже водители трамваев. Затем он забрал из кабины с ветрового стекла портрет Сталина, высыпал из чашки мелочь в карман широких штанов и, прихватив недопитый стакан с чаем и блюдцем, покинул своё рабочее место.

– Исрафил, мы тебе деньги за проезд платим, а не за шишки! Я на тебя в суд подам! – завозмущался один из молодых пассажиров, ощупывая руками шишку на своём лысом черепе.

– Шишки – это дополнительная услуга… – невозмутимо ответил водитель, прихлёбывая свой чай. – Бесплатная…

– А почему в России у всех машин тормоза есть, а у нас нет? Я к прокурору пойду!

– Слушай, уважаемый, – вспылил Исрафил, – а что ты хотел за пять копеек? Иди куда хочешь жалуйся! Посмотрите на него…

– И пойду! – не унимался лысый.

– Слушайте, люди, он ненормальный! У меня только за прошлый год десять, нет, пятнадцать свадеб сыграли из-за моего автобуса! Я сам на них был! Подарки от молодожёнов принимал. Я как тормозну об дерево, так такое происходит в салоне, что каждый мужчина, если он порядочный, обязан жениться! Я посмотрю, сколько сейчас свадеб будет. Посмотрите на этих… – с этими словами он показал на группу смущённых, но довольных девушек и юношей.

– Я тоже так женился! – взорвался лысый. – Ты теперь мой враг!

– Ащ, – вздохнул Исрафил, – и в моей работе бывает, бывает всякое – недоглядишь просто. Извини, брат, за эту ошибку.

– Исрафил, да что оправдываешься? – вступилась за водителя пожилая женщина. – Люди, в прошлом году он так затормозил, что у меня позвоночник выпрямился! А у меня искривление было. Потом даже врачи не верили этому чуду!

– Зейнаб-хала, спасибо за похвалу, ну, не надо… Перед людьми неудобно… – заскромничал водитель.

– Не надо стесняться, Исрафил! – загалдели в поддержку водителя пассажиры. – Дай Аллах тебе здоровья!

– Исрафил, а кто у тебя там в проходе остался? – всмотрелась в проём двери автобуса Зейнаб-хала.

– Где, Зейнаб-хала? – удивился водитель и тоже заглянул внутрь автобуса. – Так это же Мустафа-баба! Сейчас помогу.

С этими словами подозвав ближайшего пассажира, он зашёл в автобус и вскоре, пыхтя от натуги, выволок с помощником слегка затоптанного в давке старика.

– От него жена сбежала! Говорит, что сил у неё нету его измены терпеть. Забирай его себе, Зейнаб-хала.

Зейнаб-хала вместе с ним отряхнула халат старика, затем оглядела его со всех сторон оценивающим взглядом и что-то буркнула ему на ухо. Мустафа приложил к уху ладонь, чтобы лучше слышать. Зейнаб-хала что-то ещё ему прошептала, старик согласно закивал папахой и двинулся за ней следом.

– Зейнаб-хала, не забудь на свадьбу пригласить! – крикнул вслед водитель.

– Какая ещё свадьба, шалунишка? – заулыбалась золотыми зубами женщина, обернувшись на его голос.

– Исрафил, а из-за чего мы тут все стоим? – обратился к водителю лысый с шишкой.

– Ты что, куда-то опаздываешь, уважаемый? – слегка удивился водитель, перебирая в руках денежную выручку.

– Ну, да! Жена, будь она неладна, гоняет меня туда-сюда, сюда-туда… – заскулил лысый.

– Милиции видишь сколько? Шайку поймали! – авторитетно заявил Исрафил.

Пассажиры заволновались. Забыв про все свои дела, люди загалдели, пытаясь определить, какую именно банду. (Можно подумать, что их было так много).

– Тихо! Хватит тут сясь-кюй[4]4
  азер. Сыр-бор.


[Закрыть] устраивать! Не на базаре. Говорим по очереди и старших не перебиваем! – навел порядок Исрафил своим не терпящим возражений тоном.

Вскоре он уже руководил митингом перед восторженными пассажирами своего автобуса. Рядом митинговали пассажиры других транспортных средств. Грех было не объединиться и не принять участие в этом неожиданном происшествии, и не вписать золотыми буквами своё участие в нём в память старожилов города. Описав несколько кругов по центру города с воздушными шариками и с букетиками цветов, процессия с носилками достигла цели – Первой городской больницы. Раненые к тому времени успели даже несколько раз попить чаю, не вставая с носилок. Особенно эти беспорядки понравились сорванцам школьного возраста – ура, каникулы удались!!!

Происшествие нанесло непоправимый удар по меланхоличной размеренной жизни медицинского персонала – таких потерь за один день сотрудников милиции история советского Азербайджана ещё не знала! Лёгкая паника персонала переросла в кошмар. Помощь потребовалась многим медсёстрам и врачам. Они делали друг другу уколы, горстями раздавали таблетки, накладывали всем подряд на головы холодные компрессы. На помощь вызвали врачей из других учреждений. Гасан и тут оказался вовремя в нужном месте и совместно с другими коллегами организовал конвейер по оказанию помощи всем пострадавшим за день.

Общими усилиями справились. Правда, наутро выяснилось, что помимо героев происшествия, были забинтованы и загипсованы десятка два человек из числа зевак, но зато пропало несколько больных – в их числе две девушки. Эти пациентки, как выяснилось позже, были похищены джигитами и выданы замуж. И до свадьбы, согласно поговорке – до свадьбы всё заживёт – они были уже здоровы и счастливы. Зато появилась городская легенда о всадниках в чёрных бурках, убивших всех милиционеров на земле, чтобы украсть своих невест…

Хотя… Ну, как легенда? Судя по руинам больницы, так оно и было. Были джигиты на конях и тачанках с пулемётами, были… Очевидцы припоминали танки и пушки (правда, непонятно, на чьей стороне). Ну, тут бы я поспорил: как я помню, из одного из дворов семья в полном составе, разобрав мешки с чем-то и прочий камуфляж, выкатила семейную реликвию – легендарную пушку-сорокапятку. Женщины семейства, включая старуху-прабабушку, вместо приданого несли следом за мужчинами, впряжёнными в пушку, снаряды. Механики – водители танков были в кепках – «аэродромах» вместо шлемофонов, с сигаретами в зубах. На двух таких тачанках джигиты разместили было невест на кроватях (одна из них была под капельницей), но кровати на повозках никак не помещались. Пришлось джигитам бросить кровати посреди улицы, а затем они с шумом и со свистом унеслись в горы, отстреливаясь из пулеметов с остальных тачанок.

* * *

В послевоенную пору, когда распространилась мода на памятники военной техники, многие кировабадцы (и не только они) выпросили кто пушку, кто танк, кто миномёт. На вопросы «а памятники где?» кировабадцы по городской традиции теряли дар речи. Военные люди ещё спрашивали: «а где постаменты?». Азербайджанцы, с трудом придя в себя после таких умных слов, удивлялись и показывали чёрт-те что в пределах своего поселения. Это не напоминало никак постаменты, скорее это были объекты дорожного благоустройства в частных усадьбах. А какие такие вооружения? Ну, да, спрашивал их какой-нибудь трезвый и мучимый жаждой офицер: «Где, где, я спрашиваю, шесть пушек и пять танков?». Люди жалостливо так смотрели на разбушевавшегося вояку и, поглядывая друг на друга, участливо так, жалеючи бедолагу, показывали руками в разные стороны света. Вояка обижался, согласно требованиям присяги, и клялся, что всех заарестует, отправит в Сибирь, на Колыму…

– В последний раз спрашиваю: где танк? Т-34– 85?

– Там пошёл… – отвечал ему кто-то из знатоков русского языка.

– Там… Там Северный Кавказ – Россия! – хватался за голову вояка.

– Туда пошёл… – слышал он неуверенный ответ другого знатока русской речи.

– Там… Там – Каспий! – отрывал свои руки от непутёвой офицерской головы человек и тут же предупреждал: – Туда не надо. Там – Грузия! Я оттуда, из штаба округа.

– Все туда пошли… – соглашались азербайджанцы, показывая на юг.

– Там – Иран! – окончательно терял разум офицер. – Вы что, Ирану войну объявили?

– Зачем война? Какой война? Танк просто там пошёл… Искать надо…

К поискам пропавшей советской боевой техники народ Азербайджана был готов. И при виде такого количества шампуров с нежнейшей бараниной и бутылками вина и коньяка офицер снимал фуражку с головы и, перекрестившись ею, отдавал её собеседникам, чтобы торжественно принять шампур с таким благоухающим шашлыком… Прости, читатель, за такие подробности, отвлекающие тебя от наслаждения прикончить каждого, кто помешает тебе узнать правду о жизни советского Азербайджана…

Больше всех горожанам запомнился джигит с маузером в одной руке и с бутылкой физиологического раствора для капельницы в другой. Он палил из маузера во все стороны, не перезаряжая его. Как же столько очевидцев в живых осталось? Загадка. А ведь в ход пошли даже дуэльные пистолеты XIX века. (И не хи-хи, уважаемый читатель, азербайджанцы – бережливый народ. Если покопаться, то и пушки дремучих веков у них найдутся в целости и сохранности, и много чего подревней и нужней.)

На чердаке одного из домов глава семейства яростно в пороховом дыму, кашляя и чихая, наугад отстреливался от всего мира именно из дуэльных пистолетов, которые ему своевременно и трудолюбиво успевали заряжать и подносить все члены его семьи. А недалеко от его дома, у распахнутой калитки стоял его сосед Байрам – потомственный ночной сторож городского универмага. (Очень уважаемый в городе человек!) Но стоял он недолго. Поняв, что происходит что-то совсем неладное, молча вытянул руку в сторону распахнутой калитки и стал сжимать и разжимать пальцы. Ему в эту руку его мать вложила армуд-стакан с чаем. Он так же, не говоря ни слова, выпил чай, а пустой стакан бросил через плечо и, снова вытянув руку, стал сжимать и разжимать пальцы. Жена оказалась подогадливей и вложила ему в руку английский карабин времён гражданской войны в Закавказье. Байрам стрелял из этого карабина так, что если бы об этом узнал его творец-конструктор, сказать что он бы удивился, значит, ничего не сказать. Карабин в руках Байрама (с его слов) стрелял как высокоскоростной пулемёт – даже заряжать его просто не было времени.

Со следующего дня свидетели организовали платные экскурсии по больнице. Свидетелей оказалось всё-таки чуть меньше, чем экскурсантов. У ворот больницы появился картонный указатель со стрелкой и надписью «Эксурксия». Под указателем на табурете сидел джигит в кепке и лакированных штиблетах и принимал плату за вход. Билеты были почему-то трамвайными, по три копейки каждый, но джигит брал за них по рублю. Впрочем, каждый мог, заплатив рубль, отмотать себе билетов на любую сумму. Кассир был нежадным. Но если находился какой-нибудь бдительный (недоверчивый) советский гражданин, то джигит монотонно, без злобы просвещал такого:

– Пачему билеты трамвайные? А тебе трамвай нужен или экскурсия? Трамвай остановкасы ордады (трамвайная остановка там), бурда (а здесь) – экскурсия. Ми не ишаки. Бесплатно ми не работаем. Адын рубэл – бир манат и иды сматри, да…

После этого нравоучения джигит не глядя разматывал полкатушки и, приняв законный рубль, с брезгливым видом швырял его в картонный ящик со словами:

– Сдачи не дам! Хочешь, ещё билеты дам?

Наведением порядка и выявлением самозванцев среди гидов занялись короли городских бездельников – Гянджа лотулар. Экскурсоводы собирали свои группы и начинали просвещать любопытных горожан одинаковыми словами:

– Мы находимся на территории Первой городской больницы. Здесь когда-то был приёмный покой… Дальше вы видите то, что осталось от кардиологического отделения…

Больницу долго потом приводили в порядок. Потери были огромными: пропали ковёр и напольные часы из кабинета главврача и единственный тогда служебный цветной телевизор в этой части города, запасы стройматериалов у завхоза, новые одеяла и простыни у сестры-кастелянши, у всех служебных машин больницы слили бензин и слямзили запчасти, исчезли новые шиферные листы с крыши хирургического корпуса. Испарились новые двери и окна после недавнего ремонта отделения травматологии.

Медицинский персонал лечебницы воздевал руки к небу, прося Аллаха и на всякий случай советскую власть покарать виновных. Советская власть, ковыряя пальцами в носах, поглядывала на те же небеса, втайне тоже призывая к сотрудничеству высшие силы. А небеса были немы и глухи…

И вот, лёжа с загипсованными частями тела в полуразрушенной палате с заколоченными фанерными листами оконными проёмами вместе со своими жертвами, Видади-баба капризничал. Он отворачивался от тщетных попыток дежуривших по очереди у его кровати родственников покормить его, ворчал и с тоской поглядывал в окно. За окном на толстой ветке бродячий кот из числа породистых акробатов тщательно вылизывал свое хозяйство. В палату с ведром и половой тряпкой вошла широкобёдрая санитарка и принялась вручную мыть полы. Когда она, двигаясь задом, придвинулась к кровати старого джигита, тот здоровой рукой невольно погладил её ягодицы под грязно-белым халатом. Не только санитарка замерла от изумления.

– Жениться мне надо… Пять лет один живу… – посмотрев на свою руку, задумчиво сказал Видади – баба.

– Вах, какой мудрый человек! По кабинетам тогда времени ходить не будет… – с одобрением отозвался с загипсованными ногами и перебинтованной головой хозяин злополучного кабинета с соседней кровати. Он поправил милицейский китель с погонами майора, лежавший на прикроватной тумбочке, и с интересом стал слушать озадаченных родственников Видади-бабы. Волю уважаемого человека, главы рода, родственники оспаривать не стали. Стали рассуждать о деталях.

– Отец, слушай, есть у меня знакомые, а у них есть родственница – двадцать пять лет, совсем старая – никто замуж не берёт! – предложил свой вариант старший сын мудреца.

– Такая страшная? – подозрительно фыркнул Видади-баба.

– Как страшная? Дом есть, сад большой, курятник тоже большой, тридцать, тридцать барашков!

– Нет, барашков я каждый день перед собой вижу… – огорчился окончательно патриарх.

Вскоре привезли ему из отдалённой деревни девушку аппетитнейших форм и нежнейшего возраста по разуму и справили свадьбу. Свадьба запомнилась всем – передрались даже старухи! Сам Видади человек десять успокоил своей табуреткой. (Нет, не той – ту забрали как вещественное доказательство). Просто родственники невесты неправильно поделили почётные места в праздничном махаре. Гасан тоже был там: он сидел за двумя тарелками плова, ел и описывал в протоколе происходившие на его глазах нарушения общественного порядка. И если какой-нибудь неудачливый джигит после пропущенного удара подбородком цеплялся за край стола вблизи него, Гасан хладнокровно шарил у пострадавшего по карманам пиджака и, найдя паспорт, сверял с ним имя джигита с записью в протоколе. Паспорт он запихивал в свой планшет и, обращаясь к джигиту, советовал:

– Слющай, ты чё здесь делаешь? Иди давай к людям! – и после этого отшвыривал его в самую гущу дерущихся людей.

Видади-баба сбрил бороду, помолодел, стал следить за модой тридцатилетней давности и исправно потом каждый год становился отцом. Как говорится, мужчина – садовник, а женщина – дерево. У хорошего садовника даже на ёлке персики с абрикосами вырастут. А у плохого садовника даже на черешне шишки сосновые зреют. И такой большой урожай шишек чужих бывает, я вам скажу… Но сплетничать не буду.

А вот кому не повезло, так это косому Ахмеду – главному городскому зеваке. Он был по ошибке запелёнат бинтами и обмазан толстым слоем гипса. Да ещё и положили его на живот. Ошибку исправлять не торопились. И вот почему. Когда наутро в его палате появился фельдшер Физули Магеррамов, звероподобный, богатырского телосложения человек с огромным шприцем для выполнения назначенных процедур больным, то больной, к которому он направился с инструментом наперевес, почувствовал себя настолько хорошо, что отблагодарил его пятирублевой бумажкой, и взглядом и указательным пальцем перенаправил медицинскую угрозу на задницу Ахмеда.

Магеррамов слегка удивился, но не стал спорить, как обычно, а, спрятав купюру в нагрудный карман белого халата и подойдя к кровати несчастного, со всей дури всадил в него этот слишком уж большой шприц. Чудное косоглазие Ахмеда достигло своего совершенства. Он потерял сознание с открытыми глазами. С этого случая не только коллеги Ахмеда по палате стали откупаться от Физули деньгами и молча показывать ему в сторону загипсованных ягодиц, но и больные из других палат. Пациенты иногда даже на костылях, застигнутые где-нибудь в коридоре или в фойе врасплох назначениями лечащих врачей, приводили за собой фельдшера в прославленную палату и, показывая на кровать Ахмеда, не торгуясь, расплачивались и не задавали глупых вопросов. Каждое утро фельдшер толкал перед собой двухъярусную тележку, нагружённую шприцами в ванночках из нержавеющей стали и озирался в поисках подходящих жертв лечения, сверяясь по листку бумаги с фамилиями оных. Жертвы деревенели, но тут же получив подсказку шёпотом и жестами от бывалых больных, немедленно изыскивали в карманах своих больничных халатов суммы согласно прейскуранту Магеррамова. Прейскурант был написан на картонке и прикреплен к тележке:

1. Балачжа шприс ара стиирсян – ики манат. (Маленький шприц куда хочешь – два рубля).

2. Орта шприс – уч манат. (Средний шприц – три рубля).

3. Екя шприс – беш манат. (Большой шприц – пять рублей).

4. Боюк шприс – он манат. (Это тот самый, большой для переливания плазмы в ягодицу – десять рублей).

Заплатил – гуляй! Не заплатил – лечись! Торг в лечебном учреждении, как вы понимаете, был не к месту – это же вам не базар какой…

Физули теперь после смены с особым удовольствием пересчитывал выручку за смену и поглядывал в окно. Там, во дворе, хирург Тенгиз-Муяллим, как обычно, между операциями и процедурами протирал медицинскими салфетками свои ярко-красные «Жигули». Это вызывало зависть у настоящих и будущих пациентов больницы. Но вскоре Магеррамов в благодарность от одного из пациентов получил даже прибыльную должность мясника по совместительству на базаре. Это его возвысило в собственных глазах и, как ему показалось, очень приблизило день его мечты – стать владельцем всех дорог Азербайджана за рулем новенького чуда на колесах. По вечерам Магеррамов дополнительно обходил кровати пациентов, держа в правой руке медицинское орудие – огромный шприц, а левой оттопыривал карман своего халата, куда благодарные больные запихивали ему деньги. Ему было как никогда приятно работать даже сверхурочно. А вот состояние косоглазого ухудшалось прямо на глазах. А ведь Магеррамов иногда жалел Ахмеда – частенько он всего лишь делал вид, что проводит процедуру, экономя лекарства. А вот с огромным шприцем поблажки не было, и раз в неделю несчастный получал своё. Родственники Ахмеда равнодушно отнеслись к его исчезновению. (Мало ли где мужчина загулял? Страна большая. Вернётся – сам всё расскажет…)

Но под Новый год Ахмеду, воспользовавшемуся предпраздничной неразберихой, всё-таки удалось совершить побег. К несчастью для советской медицины. Хотя ей для необходимых исследований Ахмед оставил обрывки бинтов и гипс со своего измученного тела. Полгода Ахмед залечивал свои раны, полученные им в больнице от народных средств и советов. Если бы вы знали, как удивлялись этим ранам его родственники. А какие они, эти родственники, водили хороводы вокруг лежащего на животе косоглазого мученика советской власти. А вот Магеррамов горевал гораздо искреннее родственников косого. Позже при встрече на улице с Ахмедом каждый раз он предлагал ему даже долю от своей прибыли. Ахмед бледнел и испарялся быстрее реактивной струи от двигателей боевой авиации. Да-а, если бы Ахмед только годик, один календарный год побыл в такой позе, то Магеррамов уж точно купил бы себе машину. А так пришлось ему ради этого вкалывать мясником на базаре. Впрочем, что со шприцем, что с топором дела у него пошли неплохо.

Много чего произошло с того самого вечера большого сбора дружной семьи участкового. Но однажды Гасан подошёл к группе бездельников, проводивших время за нардами и… Да-да! На его кителе блестел новехонький значок «Отличник милиции». Почти орден! Планшет ему был уже не нужен. (Туда мало что теперь помещалось). Взамен он обзавёлся солидным, пузатым, как он сам, портфелем.

– Что у тебя с рукой? – встревоженно спросил участковый у одного из запасных игроков с загипсованной левой рукой.

– Да палка по руке попала…

– Чья палка? – не мешкая спросил Гасан, доставая из портфеля бумагу и авторучку.

– Не поверишь – моя собственная! Забор падал, палку хотел подставить, а она мне по руке попала! – восторженно ответил инвалид с больной рукой.

– А у тебя что с головой? – перевёл своё внимание участковый на другого игрока с перебинтованной головой и с огромным лиловым синяком под глазом.

– Орехи.

– Какие орехи? – нахмурил брови Гасан.

– Да вышел во двор, а там орехи вроде поспели – падать стали… – припомнил раненый.

– Какие орехи? У тебя во дворе есть ореховое дерево? Что-то я не помню, пойду сейчас посмотрю, – недоверчиво оглядывая сборище сомнительных личностей, а не граждан, решил Гасан.

– Да я в гостях был у него… Когда у него забор падал.

– Ну, у него орех растет – знаю… А что это с ним? – потеряв сразу интерес к собеседникам и завидев ковыляющего на костылях с перебинтованной ногой как бы знакомого ему человека, спросил участковый.

– Да это он сам ногой за камень зацепился! – заволновались игроки.

Человек на костылях вздрогнул всем телом, завидев участкового, засуетился и, развернувшись на месте, пустился наутёк в обратную сторону. При этом он несколько раз ронял то один костыль, то другой, возвращался, скача на здоровой ноге, подбирал его и бросался дальше и дальше от участкового. Гасан бы поймал его, но терять репутацию, гоняясь за каждым встречным-поперечным на глазах всей улицы, он не решился.

Однажды на углу дороги у детской поликлиники по улице Узеира Гаджибекова несколько женщин зацепились языками за очень интересные проблемы чужих семейных отношений. Вдруг из-за угла появился участковый. Маленький мальчик, которого крепко держала за руку его мать, уже почти смирился с долгим стоянием с неинтересными ему взрослыми людьми, первым увидел его и, показывая в сторону участкового, громко известил:

– А вон Гасан-даи идет!

С воплями «Бежим, а то он сейчас протоколы начнет писать!» женщины в панике рассеялись по соседним улицам и переулкам. Вы бы видели, как вместе со всеми удирала супруга Гасана – Хафиза-баджи! Одна из женщин на бегу крикнула ей:

– А ты-то чего бежишь? Он же твой муж!

– Это он дома мой муж… – задыхаясь, ответила Хафиза-баджи. – А сейчас он – участковый.

Один из подвигов участкового был и вовсе трудно объяснимым. В тот хмурый, пасмурный, но очень знойный день Вагиф – один из главных разгильдяев своей улицы – используя свободное время летних каникул, пытался поближе познакомиться со своей одноклассницей. Он шёл за ней от магазина по пятам, не решаясь заговорить. Дистанцию между собой они соблюдали приличную с точки зрения общественной морали. Девчонка забежала во двор своего дома и, обернувшись, дерзко показала язык заглядывавшему через невысокий забор своему провожатому. Затем, встряхивая косичками, забежала с тяжёлой сумкой домой.

Гасан успел схватить за шиворот застигнутого врасплох мальчишку, заглядывавшего через забор в чужой двор.

– Не дёргайся! Тебя Вагифом зовут?

– Да, Гасан-даи… – ответил перепуганный подросток.

– Ты зачем бросаешь камнями в окна добрым людям?

– Да не бросаю я! Здесь даже… – Вагиф огляделся и показал на пыльную заасфальтированную улицу. – Камней нет!

– Как нет? А это что? – оторвал от каменного забора с глиняным раствором булыжник Гасан. – Это что? Камень или не камень?

– Камень… – вконец перепугался подросток. – Но я его в руки не брал!

– Возьми! – приказал Гасан.

– Зачем?

– Ты что, трус?! – удивился участковый.

– Нет…

– Тогда бери! А-а, так ты совсем девочка, а не мальчик. Ты даже бросаешь, наверно, как женщина…

– Да вы что, Гасан-даи, я камнем вон ту ворону смогу подбить! – обиделся юный повеса.

– Хвастун ты, я посмотрю… – осуждающе покачал головой Гасан.

Пока шёл диалог, ворона сменила место и нахально каркнула с ветки груши, любуясь начинающимся дождём. Таким редким и долгожданным.

– Вот смотри, Гасан-даи! – с вызовом посмотрев на участкового, Вагиф повернулся к вороне и запустил в неё булыжником.

Раздался звон разбитого стекла. Подбитая ворона рухнула на землю и вприпрыжку под градом падающих ещё не созревших груш попыталась отскакать куда подальше от этих странных людей. Гасан тут же достал из портфеля бумагу и авторучку.

– Ну, вот видишь? А то бросал – не бросал… Кто твой отец? Говори!

Из дома уже выскочили встревоженные люди и бросились с палками к забору. Увидев участкового и мальчишку с огромными перепуганными глазами похвалили:

– Вай, какой же ты Гасан молодец! Как ты быстро этого засранца схватил.

– Так, без самосуда – ему отец сам уши оторвет, ещё и штраф заплатит! – самым суровым видом оглядев пострадавших, произнёс блюститель порядка.

– А кто нам за стекло заплатит?

– Сперва штраф. Потом с отцом этого босяка разбирайтесь… – пригрозил указательным пальцем потерпевшим Гасан. В разбитом окне дома появился старик с огромной шишкой на лбу.

Теперь Гасан сам не понимал, как это раньше он мог так беззаботно жить, когда вокруг одни подозреваемые и преступники? Гасан теперь шёл по родной земле, торжественно возвышаясь над ней своим животом, и лично обеспечивал ей, родной земле, безопасность. Теперь он часами сидел в засадах поочередно в каждой чайхане своего участка, грудью шёл на сковородки в руках разбушевавшихся домохозяек, не страшась последствий, в одиночку съедал целый казан плова на свадьбах и именинах, вызывая восхищение и уважение у полуголодных гостей, блюдя общую нравственность, стал настоящим кошмаром для брошенных жён и бездетных вдов.

…С ветки над забором невысоко от земли свисали чьи-то босые грязные ноги. Неожиданно сильная рука участкового (а это был он!) схватила болтающуюся ногу и сдернула её вниз. С дошколёнка слетели трусики, и перед стражем порядка возникли вначале голые ягодицы, а потом и перепуганное лицо с незрелым инжиром во рту.

– Так, и как зовут твоего отца? Такой маленький, а уже вор!.. – потрясённый неслыханным преступлением, грозно прорычал Гасан.

Ещё цепляясь руками за гибкую ветку, малыш выплюнул надкусанный инжир и заревел, пытаясь разжалобить неумолимую судьбу. Гасан был непреклонен. Вопли малыша во время его экзекуции дома долго потом оглашали на весь мир позор семьи, в которой вырос самый настоящий вор!

– Вай, Гасан, дома картошки совсем не осталось, даже шпината нет, чтобы довгу приготовить, а вечером приедет мой отец. Чем вас кормить? – такими словами однажды встретила жена участкового Гасана. – Сходил бы на базар! Мы совсем уж с детьми с голода помираем!

Гасан призадумался. Да, авторитет он заработал, а вот с продуктами и с другими нужными в быту вещами дело было совсем неблагополучно. Он огляделся по сторонам и решился на самое неведомое в Советском Союзе – на коррупцию! Как стать коррупционером, он не знал, а потому и отправился прямиком на Главный базар Кировабада. Он долго и обстоятельно собирался: нашёл самый свежий, но не очень хорошо отглаженный галстук, почистил свои звёздочки на погонах, жена на коленях почистила ему сандалии. Гасан подошёл к зеркалу, огляделся и остался доволен самим собой – красавчик. Потом он взял на руки младшего сына из пятерых. Поцеловал его и, пронеся до калитки, поставил на землю. Вздохнул и ринулся вперёд отстаивать своё семейное благополучие.

Базар – это особая жизнь, параллельная обычной, но невозможная без неё. Обычная жизнь останавливается без базара и просто замирает, а сам базар не сможет и мгновения прожить без неё. Тем не менее базар – это не только параллельная власть и жизнь, это ещё и фольклор, и обычаи народа, весьма далёкие от трудов пузатых академиков из Баку и тощих, вечно голодных интеллигентов из Москвы – знатоков народной жизни Азербайджана. Ну, нет… Ну, нет на свете источника информаций более достоверного, чем базар!