Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 65 страниц)

– Это старым… мужим для молодой жены… – снова вмешалась Тая-Нола.

– Вот оно что… – засмеялся Белый Банга. – А я-то – йоги, косяк-шарах! Мне ты такое не подкладываешь, а? – он похлопал свою царицу по полуголой заднице.

– Тебье ещё нет, не надо… – ответила Тая-Нола, прижавшись к мужу.

– Ну, и что теперь с ним делать? – Филимон ибн Кузьмич оглядел подданных. Подданные ждали от него проявления его высших сил и под его взглядом покорно опустились на колени. Стало грустно.

– Обед плохо… – презрительно скривила губы Тая-Нола.

– Да, одни кости… А знаешь, что? Объясни-ка женщинам, что мы чуть-чуть закон меняем. Они же с него даже со спящего не слазят? Это пусть будет, но вот после каждой третьей… Нет, второй жены – они обязаны его хорошенько покормить. Ням-ням, то есть, ему… И из дома никуда его не выпускать! Это лекарство давать ему… давать. А какое хоть оно?

– Как твой борьщ, – удивленно посмотрела на мужа Тая-Нола.

– Ну, тогда три миски в день и много, много рыбы и мясо хрю-хрю… Давай, объясняй им всё. Мы, русские, народ отходчивый. Раз сразу не съели, то… Чё уж там… – махнул рукой Белый Банга. – Пущай живёт, но под замком.

Тая-Нола осталась объяснять женщинам изменения в основополагающем законе их жизни, а Белый Банга с важным видом, как и полагается божеству, отдав ленточки, привязанные к Фархаду его жёнам, отправился на совещание к уцелевшим министрам.

Однажды, после очередного шторма, на один из островов архипелага выбросило лодку с людьми после кораблекрушения. Так как местный народ был уже постоянно сытым и слегка просвещённым, то людей решили сразу не есть, а привезли к Белому Банге. Мореплаватели стояли связанные (по законам гостеприимства) и со страхом ожидали только страшной смерти. Им она казалась уже неминуемой. Филимон ибн Кузьмич вдруг как-то сразу через столько лет, но вспомнил нужный язык для общения. Перед ним связанными стояли на коленях четыре человека. Его внимание сразу же привлек самый молодой из них – светло-русый, голубоглазый безбородый юнец.

– Повтори, откуда вы будете? – обратился он к одному из них, старому индусу.

– Из Теркарри… Это рядом с Кожикодом…

– Большой город?

– Есть больше, но наш тоже не маленький… Одних храмов больше, чем деревьев на вашем острове… – с вызовом ответил индус. – И это только храмов Кришну, а ещё есть храмы Будды, храмы Вишну… Это язычники. А наших мечетей всё-таки больше…

– А это твой сын? – не обращая внимания на поведение пленника, показал пальцем на юнца Филимон ибн Кузьмич.

– Племянник, сын моей младшей сестры… – нахмурился индус.

– А как сейчас его отец, мать поживают? – продолжал расспрашивать Филимон ибн Кузьмич, удивляя пленников своим радушием. Оно стало пугать их ещё больше.

– Зачем об этом спрашивать? Давай, тащи дрова… – закрывая глаза перед неизбежным, ответил индус.

– Кушать захотел? – улыбнулся Филимон ибн Кузьмич.

– Это вы – людоеды… – тихо под нос пробурчал индус.

– Здесь я решаю, когда обед, что на обед или… кто на обед! – услышав такое оскорбление и с трудом сдерживаясь, возвысил голос Филимон ибн Кузьмич. – Тебе задали вопрос.

– Хорошо тебе тут! Сидишь себе на острове и никаких тебе русских, людей только поедаёшь…

– А причём здесь русские? – немало удивился Филимон ибн Кузьмич.

– Шестнадцать лет назад они к нам пришли… Ты знаешь, сколько у него, – индус повернулся и кивнул в сторону племянника, – братьев и сестер? И это только от его настоящего отца. А их там целая армия была! Человек сто, не меньше… У нас теперь вся молодежь… такие, как он. Все – светлые! Хотя, пока они были, мы не воевали. Все раджи соседних государств боялись сами со своими воинами нарожать от них. Ну, лезли бы эти русские на язычниц. Им их обычаи всё разрешают! У них мужья сами гостям и жён, и дочерей дадут на ночь… Нет, дай им мусульманку опозорить!

– Так кто же его мать? – словно о чём-то вспоминая, спросил Филимон ибн Кузьмич.

– Моя сестра была замужем. Нормальная была семья. Детей вот только не было. Аллах её испытывал… Но замужем она была всего-то два года. Этот русский уговорил её мужа съездить по их общим делам. На три месяца. А сам с моей сестрой… потерял бдительность. Днём он с другими девками, а ночью, как последний бродяга, забирался к ней в постель. Спать, видите ли, ему иногда было негде. С её слов… Добрая была тогда. Муж вернулся, а его не пускают в собственную спальню. Как тебе такое?

– Ну, вернулся бы туда, куда его послали той ночью… – не удержался от улыбки Филимон ибн Кузьмич.

– Мужу перед соседями стало стыдно… – не замечая странного интереса загадочного правителя островов, монотонным голосом разоткровенничался индус, не обращая внимания на взгляды и вздохи остальных пленников.

– А чем дело закончилось? – с некоторым смущением поинтересовался Филимон ибн Кузьмич.

– Удрал русский по крышам. Его в порт загнали, но… Где он, никто не знает… А мою сестру муж выгнал из дома обратно к нам. Вот он и родился. Знаешь, у Раджива сейчас десять братьев и три сестры по отцу от разных женщин. Все так похожи друг на друга…

– Десять и три без него? – стал загибать пальцы Филимон ибн Кузьмич, пытаясь что-то уточнить в своей памяти. – Не сходится что-то у меня со счётом… А что, куда русские ушли?

– Да люди (я говорю про мужчин, а не женщин) были готовы всё с себя снять и отдать, только чтобы избавиться от этих развратников.

– Погоди-погоди… – это кто развратники, а? Русские, что ли «Камасутру» придумали? Ты у меня на вертел напросишься с таким враньем! – оборвал рассказчика Филимон ибн Кузьмич. – Что с русскими стало? Отвечай!

– Я же тебе про людей говорю, а не о женщинах! Это женщины придумали «Камасутру», чтобы держать мужчин невольниками на своей каторге наслаждений. У нас по Корану и по адату это считается грехом, – сохраняя внешне спокойствие и отворачивая глаза от правителя островов, спокойно ответил индус и продолжил. – Ушли русские… Раджив ещё ходить учился. Потом слышал, что они где-то за Пешаваром. И всюду с ними такие истории. И что наши женщины в них находят? На север ушли давно уже. Да проклянет их Аллах!

– Ну, с тобой… А эти кто? – показал Филимон ибн Кузьмич на остальных пленников.

– Мои слуги. А что с нами будет?

– Побудете пока пленниками. Соберём совет государственный… День-два и решим, что с вами делать, – вздохнул Белый Банга.

Пленников отвезли в государственную тюрьму – небольшой атолл на расстоянии прямой видимости от острова-резиденции Белого Банги. Вокруг атолла собирались по доброй своей воле самые неподкупные тюремщики – акулы. Вечером Белый Банга с обкуренными гребцами на пироге посетил атолл. О чём он разговаривал с подростком наедине – неизвестно. Вернувшись на свой остров, он отпустил гребцов и сел на отмели думу думать.

На следующий день собрался совет. Послали за пленниками. Пленников на атолле не оказалось. Белый Банга разорался на всех. Большой совет чуть было не пошёл в полном составе на обед добропорядочным гражданам его государства, но в самый решающий миг Белый Банга сменил гнев на милость. Хитро улыбаясь в свою священную бороду, он потребовал от членов совета построить ему две пироги-катамараны взамен непонятно куда пропавших ночью.

Однажды в Твери появились странные купцы. Всё было бы ничего, но с ними была женщины. Это было неслыханно. Ладно бы они, как обычно по дороге, девок непотребных на потеху подобрали, так нет: они были хоть и чужеземками, но никак не рабынями. Были они очень-очень смуглыми, но стройными и достойно одетыми. Купчихи на пристани аж обомлели от их нарядов шёлковых. Всем верховодил сын старшей чужеземки с женой. Был у них ещё и грудной ребёнок – родился, видно, по дороге. При них были и товары из самой Индии, но совсем немного: пряности, шелка, бархат, ковры. Всего по чуть-чуть. Остальное – привычные в Твери товары из южного Приволжья да из Магометании Кавказской. Пока они добрались до Твери, так разбазарили почти всё по пути в самой обычной меновой торговле от Астрахани до Нижнего Новгорода. Тверь всё-таки подальше находится от самых главных торговых путей. Как-то наискосок.

Сын этой смуглянки удивлял: пусть плохо, но пытался говорить по-русски, а вот его мать и жена просто были пугливыми невеждами. Он, не торгуясь, к удовольствию перекупщиков, продал товар, и вместо того, чтобы собираться в обратную дорогу, сторговал вдруг подворье у купцов Калитиных. Разорилась купеческая семья. Не дождалась выгоды от странствий с Афанасием Никитиным своего родственника. (Будь он неладен).

…Однажды Пелагея по давней привычке встала пораньше и, выйдя со двора в зачерствевшей тоске, пошла к Волге. Эта тоска столько лет царапала материнское сердце сухими слезами, обращёнными вовнутрь. Она услышала позади себя торопливые сбивчивые шаги нескольких человек. Пелагея была непугливой и, резко повернувшись, встала. Перед ней возникла фигура иноземного купца с его матерью. Молодой парень остановился прямо перед ней и приложил палец к своим губам. Пелагея от неожиданности пошатнулась, парень с матерью бросились к ней и поддержали её. И вдруг как-то совсем неслышно прошелестели слова:

– Фильия… Мы… Мой батьия – Фильия.

– Что? – схватилась за сердце Пелагея.

– Это моя мама. Фильия – мой батия.

– А тебя как зовут? – вглядываясь в лицо незнакомца, пытаясь отыскать в нём хоть какие-нибудь черты своего сына, прошептала в ответ Пелагея.

– Раджив…

– Что ж вы в такую рань тут делаете? – окончательно растерялась Пелагея.

– Мы… Мама вчера, ещё вчера и ещё вчера-вчера смотрит и видит, ты ходишь туда, ходишь сюда…

– А-а, вы ж в доме Калитиных теперь живёте… соседствуете, – посмотрела Пелагея на дом напротив своего дома и прижала к себе мать Раджива. – Так ты… невестка? А как же Филька-то? Где он, что с ним?

У неё непроизвольно потекли слёзы, и она стала всхлипывать вместе с невесткой. Раджив молчал, отвернувшись, и только первые лучи солнца положили конец этой странной встрече. В полдень Раджив с матерью у себя в доме уже перезнакомились со всеми родственниками Филимона Пузо. Эти непонятные, диковинные рассказы разожгли костры слухов в городе. Пелагея только и поняла с пятое на десятое, что её непутёвое дитя где-то там, посреди моря-океана, помнит про неё и скоро-скоро вернётся. А пока ему нельзя – занят он: какой-то дикий народ молится на него и не отпускает. Спасает, значит, он их… Но непонятно, от чего. Она часто сидела у окошка, выглядывая Раджива. А вечерами сидела на сундуке с периной и, готовясь отойти ко сну, перебирала камни-самоцветы и диковинные золотые монеты в мешочках, которые от Фили ей передал внук. Камни при тусклом свете масляной лампадки сверкали, переливались живым светом, и она шёпотом разговаривала с ними, чтобы её услышал сын. О чём разговаривала с ним? Да кто ж её знает…

Раджив стал Родькой (Родионом) – татарином его нарекли. А его матушку прозвали Интирой. Вот так, похоже, на Руси появилось новое и очень редкое имя – Родион. (Всё у нас от санскрита идет). Его мать недолго прожила в Твери. К ней сватались вдовцы, сватались ухари многолюбые, ну и что? Собрала она свои вещички и, несмотря на уговоры Родиона и Пелагеи, ушла вместе с родичами да друзьями Филимона в их очередное путешествие на поиски своего непутёвого мужа. Но это женская доля.

А вот что взять с мужиков? Умерли они, чтобы закончить мне эту никчёмную историю, не от старости или болезни. Фархад случайно оторвался от очередной слишком молодой жены и куда-то улетел, не приходя в себя от радости, раскинув руки, как крылья. Пыталась, пыталась допрыгнуть до него юная жена, но опоздала. Слишком долго с закрытыми глазами она лежала, чтобы прийти в себя от только что полученного ею наслаждения. Не уберегла свое счастье… За что её и съели остальные жены Фархада. (В прямом смысле, уважаемые читательницы).

Потомки же Филимона из поколения в поколение посещали и посещают грот-кухню с родовой реликвией – огромной оловянной сковородкой с вмятиной посередине, оставленной непутёвой физиономией их предка. Металл был мягким, горячим. Даже морщинки с лица и борода отпечатались на обратной стороне, что уж там говорить об остальном. Каждая волосинка с бороды отпечаталась… Во как сковородка раскалилась! Помимо этого горельефа на дне сковородки, есть в гроте и другие реликвии. В наскальных рисунках пещеры были подробно показаны все этапы этой трагедии. Предание сохранило имя убийцы – Тая-Нола. Неплохой была художницей… Но долго потом ещё она жила вместе со странной женой Белого Банги, появившейся незадолго до этой семейной драмы на острове на радость Белому Банге. Они после его смерти не враждовали. По вечерам эти две женщины разжигали костер на берегу острова и долго-долго вглядывались в океан, вспоминая про себя всё, что случилось хорошего с ними в этой жизни. Потом они возвращались в пещеру, укладывались спать и тихо, чтобы никто не услышал, рыдали в свои подушки. Именно эта трагедия привела общественную жизнь островов к матриархату.

P. S. Почти все «исследователи» в один голос сообщают, что на этом архипелаге живут удивительно дружелюбные аборигены. (Кто бы сомневался?) Однажды, совсем недавно, рыбаки с одного из островов поймали акулу. Распотрошили эту всеядную любительницу наживы и… передрались из-за нарушения философских парадигм бытия. (Не поделили между собой найденного клада в её желудке). Вмешались местные власти. Власти в смокингах, галстуках и юбках из перьев райских птиц, осмотрев трофеи – кинокамеру и фотоаппараты – призадумались. Так бы они сами всё присвоили себе, но… Но мировая дипломатия и членство архипелага в ООН обязывали ко многому, да и слухи с соседних островов об удачной и долголетней охоте на акул рыбаков другого племени настораживали… Там тоже не раз находили странные клады в желудках акул. Акулы, конечно, чаще попадали в улов рыбакам, но и не все рыбаки были удачливы.

Прибывшие эксперты ООН немало потрудились, чтобы оправдать миролюбивый статус островитян. Затем и власти, и эксперты, и дипломаты собрались в просмотровом зале. Включили кинопроектор. В кадрах цветного фильма показались радостные христианские миссионеры, путешественники и прочие вальяжные раскормленные туристы с круизного лайнера и радушные миролюбивые аборигены. Белые люди в шортах, панамках, солнцезащитных очках, обвешанные фотоаппаратами и кинокамерами, весело прыгали в такт барабанных ритмов и принимали из рук детей аборигенов дымящиеся трубочки и глиняные кувшинчики с бодрящим, невероятно веселящим напитком.

Аборигены в нарядах из перьев райских птиц и с костяными серьгами в носах и ушах исполнили весь репертуар племенных плясок. Бухали барабаны, свистели дуделки, во весь экран тряслись открытые груди и голые ягодицы танцовщиц. И раздавались непонятные то ли песни, то ли заклинания. Миссионеры и туристы веселились возле нескольких огромных костров, а аборигены спешно вкапывали на поляне железные треноги и подтаскивали вертела. Появились и котлы, рядом с которыми засуетились аборигены в белых фартуках и с огромными черпаками. Огромное племя собралось вместе для торжественного приёма европейцев. И что в этом дружелюбии странного?

Съёмка внезапно прекратилась и затем, когда прошла часть испорченной пленки, продолжилась… Инженеры своё дело знали и объяснили зрителям, что будет ещё одна пауза и потом продолжение. Они не ошиблись. Камера бесстрастно снимала наслаждение одного из туристов, усаженного аборигенами в огромный котел. Турист курил длинную трубочку и, видимо, хвалил аборигенов за гостеприимство. К котлу подошёл абориген в белом колпаке и высыпал в него с разделочной доски мелко нарезанные овощи, другой абориген из двух чашек поперчил и посолил готовящийся супчик. Турист с восторженным видом руками помогал аборигену с черпаком помешивать варево. Вода ещё не закипела, хотя над поверхностью уже появился парок от воды. Ну, а пока турист явно от души нахваливал назначенную ему банную процедуру, с радостным удивлением разгребая в воде плавающие кусочки овощей, банщик-повар заплясал на месте, отбивая ритм ладонями по краю котла. Абориген выглядел очень дружелюбным. Благодушным и беззаботным казался и турист в котле, но вот когда он, играя и смеясь, стал кидаться в поваров этими кусочками овощей… Нет, я ничего не хочу сказать плохого про аборигенов, а вот про туриста… Никакой дисциплины. Посадили тебя, дорогой, в котёл, как гостя дорогого, так веди себя прилично и не разбрасывайся продуктами. Что за хулиганство? Абориген просто навёл порядок, изо всех сил огрев туриста по голове поварешкой. После удара съёмка вновь прекратилась. На экране земельтешили серо-белые с полосками кадры, потом пошла сплошная чёрная лента, и после этих чёрных кадров, минуты на две-три вдруг образовалась рожа сыто рыгающего аборигена. Эксперты установили, что после чёрного кадра и кадра с появлением аборигена прошло чуть более трёх часов. На аборигене был фотоаппарат одного из миссионеров-туристов, недалеко от него в объектив кинокамеры попали другие аборигены, которые с руганью и рукоприкладством, по всей видимости, делили имущество других миссионеров и туристов. Абориген рыгнул в видеоискатель кинокамеры, поднял перед нею жареный кусок мяса на берцовой кости и громко, но очень дружелюбно улыбаясь, поинтересовался в кинокамеру:

– Гу? Гу-пу-гу-у!

На заднем плане отчётливо виднелась груда европейской обуви и куча разноцветных шортиков. Ну, ничего не изменилось в меню островитян со времён Белого Банги.

(Это вам не РУДН с его бесхозными, часто пропадающими без вести московскими девушками. Весьма и весьма аппетитными.)

Опера и балет

Среди вестей про нынешнюю Россию, вызывающих только глубокое уныние у её старожилов, нет-нет, но в связи с какой-нибудь датой промелькнет ещё какое-нибудь сообщение, напоминающее всем о прежней гордости и славе русского народа. А как повезло миру в целом и нам в частности, потомкам своего племени, с русской оперой и с балетом…

…Царь со своей Катькой-императрицей засыпал, но не сдавался. Перед его полусонными глазами мельтешили какие-то женоподобные толстячки. Они, густо напудренные, в пугающих грустных масках, слонялись по сцене и визжали наперегонки.

– Эт что было?! – молниеносно каждый раз просыпался Пётр после занавеса и аплодисментов в небольшом зале Меншиковского дворца, превращённого по злому умыслу его любимца в оперный театр.

– Мин херц, опера, однако! – вовремя отдёрнув руку, которой он тискал грудь императрицы, ответил Меншиков.

– Опять опера… И чё они так всегда верещат, как поросята на ножах? – Пётр сплюнул от возмущения на парик графа Шереметева и положил ногу на спину склонившегося перед ним в глубоком поклоне дирижёра.

– Дык и не так завоешь из-за гульденов, из-за валюты, то есть! – грустно ответил ему любимец, намекая на толстый кошелёк императрицы. (Ну никак до него Меншикову было не дотянуться).

– А петь-то поприличней они хоть умеют? – с раздражением спросил Пётр.

– Ну, это как же, умеют! Но не в долг. Хотя они ещё и за еду не отработали, – хмыкнул в ответ фаворит.

Тут голос подала монархиня, то есть, императрица:

– Петенька, они так жалобно пели или стонали? Их же не били…

– Кажись, орали, – фыркнул в усы самодержец, недовольно глядя на сцену.

– А говорят, что итальянские, как их там, ах, да – теноры! Так сладко о любви умеют петь! Я развлекаться сюда припёрлась али страдать? – жеманно скривила губки Екатерина.

– Матушка, – обратился к ней Меншиков, – так они же – кастраты! Тут уж поневоле запоёшь о любви, так запоёшь, что и женщины как бы ни к чему! Одним словом, хуже мусульман. Те хотя бы иногда к животным пристраиваются в этом грехопадении, а этим что делать? Только петь осталось… Да вот сейчас трагедия про царство нехорошее была. Там любви не было. А теноров я тебе в следующий раз подгоню. Но предупреждаю: лезут, как девки к мужикам…

– Желаю итальяшек! Вот теперь я им доверяю! – возрадовался царь. – Надо же? Поют о том, чего с ними никогда не случится! О любви! Пущай выступают, но без песен!

– Как, мин херц, как певцы и без песен?

– Не знаю как, но шобы так жалостливо боле не выли! – стукнул ногой по спине дирижёра Пётр и ею же толкнул служителя муз на его рабочее место.

– Мин херц, мин херц, но это же музыка! – занервничал Меншиков, предчувствуя очередную головоломку, которую ему уже назначено решать.

– Музыка пущай будет, но без воплей! – строго взглянув на своего любимца, произнёс Пётр.

– А чё они тогда на сцене делать будут? – растерянно спросил Меншиков.

– А шо хотят, то пущай и делают!

Меншиков призадумался и вспомнил:

– Мин херц, так это же пляски будут!

– Плясок не надо! – вздрогнул царь, вспомнив ярмарки своего детства со скоморохами. – Чай, мы теперь Европа!

– Да нет, не такие пляски! – понимающе прошептал, склонившись к уху самодержца Меншиков и подсовывая ему в руки для подписи какие-то бумаги. Затем, перекрестившись, продолжил: – Помнишь, у французиков девки непотребные нагишом, прости меня, Господи! – ещё раз перекрестился фаворит. – Ножками под музыку дрыгали?.. Там ещё какие-то вообще непотребные иногда мужички по-всякому тряслись рядом с ними? Ну, во время Великого посольства?

– А как это называлось? – в задумчивости перебирая бумаги на коленях, спросил Пётр.

– А чёрт его знает, всего не упомнишь! – Меншиков бы развел руками, да в рукавах у него было много чего, что припрятано из присвоенного за этот вечер чужого добра. К нему во дворец даже простолюдины ходили налегке, без кошельков. Что уж говорить о высшем свете? Но на одежды свои они сдуру ещё цепляли дорогие цацки.

– Название уточни, и попробуем! – зевнул царь.

– Будет сделано! – поклонился Петру любимец, отводя руку императрицы от своей задницы.

– Только никаких поездок в Европу! Без меня ни-ни-ни… Ни шагу! – буркнул Пётр, потягиваясь в кресле.

– Мин херц… – Меншиков не скрывал своего разочарования: без строго ока государя люди казались ему более приветливыми, радушными и доступными вместе со своим добром.

– Ты мне здесь нужен! – похлопал по плечу своего фаворита Пётр.

– Ну, как скажешь… – уныло подчинился Меншиков.

Любовь Петра Великого к европейской моде объяснялась не только недостатками его воспитания, в котором не нашлось места любви к берёзкам, избам и к праздничным гуляньям. Нет, ещё и тем, что как-то быстро осточертело ему всё в этой дремотной тишине на просторах отечества. И вскоре бояр в кафтанах и шубах с гульденами и дукатами в кошелях за пазухами сменили новые русские, у которых такие же монеты неплохо прятались в укромных местах, даже в панталонах.

Меншиков недолго искал, как зовут то странное театральное действо, которое когда-то в гостях у французской короны они узрели. Кто-то из заморских купцов вспомнил-таки это явление и сделал это задарма и без пыток, не так, как было принято в те времена.

– Мин херц, знаешь, как называют этих, прости господи, без штанов?

– Кого? – Пётр, отвлёкшись от чтения какого-то очередного проекта, посмотрел на Меншикова непонимающим взглядом.

– Танцоров, ну, что петь не будут, а музыка будет, – заглядывая в глаза царственному приятелю, доложил Меншиков.

– Как? – раскуривая трубку с длинным чубуком, спросил царь.

– Балет! – картинно провозгласил Меншиков.

– Как-как? – поперхнулся Пётр и уронил кресало из руки.

– Балет, глухой, что ли, мин херц? – подобрав кресало и протянув его Петру, объяснил любимец.

– Не ори. У батюшки моего это, кажись, уже было… – призадумался Пётр и взмахнул трубкой.

– Не врёшь? – засомневался фаворит.

– Да не пускали нас туда – одна срамота, говорят, была… – улыбнулся государь. – Танцоров под замком держали от греха подальше…

– А чем дело закончилось? – полюбопытствовал Меншиков.

– Да… Понимаешь, тощие, говорят, были, облезлые. Батюшка приказал откормить, в порядок привести, – вздохнул царь.

– Эт правильно. Я тож не люблю кости лапать… – сняв с себя парик и, отряхивая им плечи царя от перхоти, согласился Меншиков.

– Так учитель танцев ихний с горя повесился – не уберегли. Сам он не давался кормлению, – засмеялся царь. – Так его связывали и в рот насильно каши всякие пихали. И ведь не объедками кормили, а разносолами с царского стола. Для него такие пиры закатывали, а он носом воротил… Сбежал однажды. Шуму было… Тогда время ведь такое тихое было: ни войны, ни бунтов, ни пожаров, ни мора какого. А он как погоню учуял, так на дереве, говорят, и повесился.

– Да, не ценит немчура нашу доброту. А с танцорами-то чего? – хмыкнул Меншиков.

– Да ничего… До этого они костями брякали, скакали, а потом ничего… – не переставая улыбаться от воспоминаний, бурчал Пётр. – Плавно так, сказывают, лебёдушками хороводить стали. Все в теле, румяные, дородные, с косами в кокошниках. От наших девок не отличишь… Батюшка смотрел-смотрел, да и плюнул: что, мол, в этом особенного? А то – балет, балет…

– Может, батюшка твой не в настроение был? – осторожно заглядывая в лицо Петра, поинтересовался Меншиков. – Знаешь, как бывает? Смотришь на небо, вроде ничего особенного – облака как облака. В другой раз смотришь, а облако не облако, похоже на зайца или медведя, или ещё на что-нибудь… А то мы тут уже приволокли целый балет.

– Когда покажешь? – удивленно вымолвил Пётр и зашарил по карманам своего камзола.

– Скоро… Вначале учителя-французика, потом, если чё, его актеров выпороть надобно… Сомневаются они в своей надобности в России. Назад не пустим. Деньги уже уплочены. Не справятся – своих наберём и выпорем. Своих проще и дешевле учить! – отрапортовал Меншиков, глядя на самодержца честнейшими глазами.

– Так, верни-ка плашку, – насупился самодержец.

– Мин херц, какая такая плашка? – изумился фаворит.

– Она у меня в кармане была, – свирепея от наглости вора, произнёс Пётр.

– Может, обронил где… – не успев изобразить возмущение от несправедливого подозрения, Меншиков согнулся в три погибели, приняв удар царственной ноги в свою промежность. – Государь, я ж так тенором стану… – прохрипел он, пытаясь встать.

– Тенором не надо, а танцором станешь! – ответил Пётр и всадил по желанной цели второй ногой. – Прочитай, что написано на плашке…

Меншиков со слезами от боли на глазах, еле отдышавшись, достал из-под камзола небольшую деревяшку, обернутую в золочёную бумагу и перевязанную розовой шёлковой ленточкой.

– Читай, вор!

Александр Данилович дрожащими руками развернул бумагу и прочитал вслух каракули на деревяшке:

– «Читающий меня есть вор. Наказание – кастрация!». Государь, – взмолился Меншиков, – это ж сколько яиц порубать в стране придётся?

Вот откуда и появилась в народе поговорка: плохому танцору яйца мешают.

Балет Петру не особо понравился. Но почему бы не подразнить любимую женщину и не поглазеть в подзорную трубу на непотребство европейское в её присутствии?

Истоки величайшего по своему уровню русского балета начинались с поротых задниц танцоров в трико и балетных пачках и балетмейстеров в испачканных кровью панталонах после экзекуций. Но обучение считалось завершённым только после дополнительной учебы в господских спальнях, где балеринам аристократы, как могли, так самолично и ставили технику танца. Столько искренности в эмоциях и в чувствах в русском балете, сколько быть не могло в развращённой инквизицией благополучной Европе, зародилось именно тогда. Владеть собственным балетом и оперой могли позволить себе немногие. Да многим такое просто на ум могло и не прийти…

Приятно иногда находить в шедеврах современного русского балета традиции отечественных методов обучения. И никак не получится признать любовь к балету кощунством или извращением. Зачем оскорблять память предков нынешних «аристократов»? Из былого легче вспоминается только хорошее. А с чем плохим в прошлом нам разбираться и разбираться…

А в целом искусство в России прижилось.

– Сядь, Петруша, сядь, а то, вон, на ногах не держишься.

– Любушка… – закряхтел Пётр Великий, уткнувшись пьяным лицом в колени императрицы.

– Ну, хватит тебе, Петруша, водку лакать. Давай я тебя к искусству приобщу.

– Давай, приобщай… – согласился Пётр со своей женой.

– Расскажу-ка я тебе, Петруша, то ли сказ, то ли небылицу, но согласно архивным документам.

– Рассказывай… – вздохнул Петр Великий и ещё глубже засунул свою голову между коленок своей супруги.

– В одном царстве-королевстве, но дело было в Европе, а значит, история серьёзная и важная. Так вот, жил-был король… И жила-была королева, супруга евонная, – незаметно для себя переходя на язык простолюдинов, продолжила Екатерина. – Молодая красавица-хохотушка. А король-то был, спаси бог, ревнив до жути – всех молодых мужиков решил истребить в войнах. Оставил он свою ненаглядную одну, но в окружение бабок и монахинь. Из мужчин остался с нею один только шут – шут престарелый, еле волочащий ноги. Год-другой воюет король, а как домой возвращается, так на тебе – ещё один наследник или наследница. И так больше двадцати годков. Насобиралось наследников у короля тоже за двадцать ртов. И все наследники. Всем земли подавай, долю с казны… А што подавать? Король посидел, думу подумал – разорен! Раздаст казну в приданое, землю – туда же. И что? Да ему даже места для могилы не хватит. Куда уж дальше. И тут он посмотрел на своего дряхлого шута… Посмотрел на свою красавицу-жену, хохотушку, да и поймал их на измене! Каялась жена-красавица в своей измене…

– А ихде он её допрашивал? – приподнял свою пьяную голову Пётр Великий.

– Ну, как где – в пытошной, согласно закону, – просто ответила Екатерина.

– Созналась? – угрюмо уточнил Пётр.

– А то ж… И не в таком сознаешься, коли интересы державности требуют.

– Эт правильно… – согласился император и головой снова уткнулся в колени жены.

– Вот так шут стал родоначальником двадцати династий в Европе… – вздохнула Екатерина.

– Погоди, – встрепенулся Пётр Великий, – а сколько в Европе государств?

– Лежи спокойно… – усмехнулась Екатерина. – В одной только Германии сейчас… триста королевств, курфюршеств, княжеств и свободных городов.

– Да уж, неразбериха, с кем дела только делать? – снова вздохнул Пётр Великий и опустил голову обратно.

– И понял король, почему из всех встречавших его после походов самым счастливым и радостным был его престарелый беззубый шут. А королева-красавица недовольно сжимала губки и фыркала ночью в спальне, когда супруг, король-победитель, желал ей приятного сна и уходил отдыхать от трудов державных. После последней войны король, поутру посчитав наследников, крепко призадумался. Наследников набралось две дюжины… Если каждому что-то оставить после себя, то ему самому и клочка земли не останется для последнего упокоения. А значит, надо, что-то придумать, ну, чтобы с голоду не помереть и безродным в ничейной земле не упокоиться.