Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 65 страниц)

А историю эту пришлось собирать по крупицам воспоминаний всех её участников. Так что всё это гольная правда и никакой тебе отсебятины или фантазии…

Катафалк. Рассказ-инструкция для одухотворения чудесами

Всё началось тогда, когда племяш Степаныча, долго тянувший с отдачей платы за построенный ему дядькой гараж, не выдержал и сам, уже не прячась по барам и казино, позвал его на разговор:

– Дядька, ты извини, но сам понимать должен: время такое! Вот машины из Польши перегнали, продали и тут же деньги в дело пустили… Так что… Пойдём-ка!..

Степаныч с удручённым видом последовал за племяшом. За огромным домом его сестры, удружившей ему таким племянничком и недавно овдовевшей, стояла чёрная шикарная иномарка.

– Вот… – племяш обернулся и, обходя машину развалистой походкой, продолжил: – Нравится, а? Проходимость – улёт, с запчастями проблем не будет, а главное, забудь о своей дурацкой работе и принимайся за настоящий бизнес.

Степаныч ошалело почёсывал затылок.

– Но, но… – только и нашёлся он что сказать в ответ на тираду племяша.

– Не нокай! Не надоело без денег сидеть?

– Да как же тут не посидишь, если даже родственнички так поступают, я и так тебе и цемент, и доски, и железо всякое… Бесплатно ведь всё тебе… Хоть бы за работу… немного бы.

– Вот и я о чём. Денег тебе… Всё равно ведь они когда-нибудь да кончаются, а тут машина, которая сама тебе будет штамповать деньги!

– Чего-то я тебя, племяш, не понимаю. Какие деньги? Да тут только на один бензин… Издеваешься, что ли? Ты посмотри только, сколько же эта колымага бензина должна жрать? Я на мотоцикле не езжу – денег на бензин нет, а ты? Креста на тебе нет, хоть ты и племяш… – махнул рукой Степаныч и, обиженно сопя, побрёл к воротам.

– Э-э, стой-ка! – остановил его племяш. – Ты сперва выслушай, а потом тут бодягу разводи, если, правда, захочешь.

– Ну… – остановился Степаныч.

– Это же не просто машина… – племяш почистил об свой малиновый пиджак руку с перстнями и залюбовался блеском золота.

– Да-да, штамп для денег, слышал я это. У тебя копейку не вырвать, а мне этот штамп отдаёшь? – негодующе развёл руками Степаныч.

– Ты же ничего не понимаешь. У меня один бизнес, а это – другой, я за всё хвататься не могу! Да и таким бизнесом мне рановато заниматься, я потом, в старости, перейму у тебя дело. Ты хоть знаешь, что это за машина? Ка-та-фалк!!! Не дошло?

– Ты чего это, а? – Степанычу от обиды стало даже как и душно.

– Стой-стой! Всё уже просчитано! Покойников у нас на чём везут? На грязных задрипанных грузовиках! Никакой цивилизации, а в городе (зря он так, конечно, наш городишко обозвал) полно уже состоятельных цивилизованных людей. Усёк? Цены устанавливать будешь сам, бумаги какие нужно я оформлю, конкурентов нет и не будет.

Степаныч засомневался и даже как почувствовал угрызения совести за свою глупую обидчивость. Обсудили всё и даже обмыли новую светлую жизнь с покойничками. Племянник даже тост предложил, чтоб их было ещё больше, чем сейчас, но Степаныч остановил его:

– Да ты что? Больше чем сейчас, при демократии, будет только после ядерной войны! Зачем мне тогда катафалк? Сейчас в самый раз: без работы чтоб не сидеть – дай бог здоровья всем нашим президентам и депутатам!

Вот так и началось то, что не только в корне, но и «в натуре», как говорят нынешние хозяева жизни, изменило путь к вечному забвению нашего городка (или всё-таки города?). В трясине всеобщего наплевательства родной земли его что-то развернуло задом наперёд, и чья-то воля сверхъестественного происхождения подарила ему пинок в качестве ускорения. Город затрясся от скорости перемен и вылетел прямиком в будущее, стряхивая с себя свою вечную дремоту и переполненные мусорные баки под ноги манифестантов, вечно митингующих сборщиков мусора и прочих праздно болтающихся путан. В том, что воля принадлежала провидению, никто не сомневался, но кого оно выбрало для своего представительства? Вот в чём вопрос! Тут-то мнения и разделились: одни считали, что судьбу, другие – самого чёрта!

…Светила луна, и при её полупьяном свете привиделись Степанычу какие-то трез-з-ы-вы-ые пророчества. Племяш проводил его под руки к самой калитке и, вернувшись к своей матери, роскошной дородной женщине в самом соку, икая и задыхаясь от смеха, признался:

– Кто б у меня эту дрянь купил бы, а? Ик… Я и сам охренел, когда переехали границу ночью и рассмотрел, что же мне подсунули. Ну, козлы, ну козлы! Ничего, мы ещё это… Разберёмся с ними!

Мать, полупьяно улыбаясь, с гордостью смотрела на своё крутое чадо. Затем по безмолвному приказу сына обтерев платком, лежавшим на её плечах, подала ему мобильный телефон. Катафалк вздохнул выхлопной трубой и, подмигнув подбитой фарой луне, поплёлся вслед за Степанычем безо всякого управления человеком…

Городок наш, повторюсь, если судить по числу жителей – вся Рассея, и считаться городом – да, право имеет! А если по архитектуре, то, как бы вам это сказать помягче, ну, тоже вся Рассея – такая же раздольная, путаная, пельменно-квасная… Но так ничего, жить можно. Вот потому-то Степаныч ещё как-то, где-то в потёмках своей души хоть и сомневался в экономических расчётах племяша, но успокаивал себя следующим соображением: «Вон как быстро всё разворовали вокруг, и не без племяша. Умеют, умеют, и нюх у них на выгоду прям собачий, не пропадём, авось!».

Горожане и вправду после появления своего катафалка заторопились на погост. Первым клиентом стал дружок племяша Вовка-банщик.

– Здорово, Степаныч, поехали!

– За сколько? – деловито осведомился хозяин вновь открывшегося похоронного бюро.

– Не обидим… – хмыкнул Вовка.

Однако покойника на месте не было.

– Счас будет, и не один, – успокоил Степаныча Вовка.

Степаныч хорошо знал заброшенный кирпичный заводик, на котором работали ещё его деды, и нынешнюю дурную славу этих развалин. Он вышел из машины размять ноги, но один из сопровождавших Вовку, интеллигентного вида бандюга, предостерегающе протянул к нему руку. Степаныч, хмыкнув, воцарился на прежнем месте. Тишину, как и прочие обещания демократов, разорвали выстрелы, перешедшие в какофонию беспорядочной пальбы, впрочем, продолжалось это совсем недолго. Степаныч не успел осушить весь термос с чаем, как из проёма ближайшей стены показались подручные племяша и Вовки, волоком тянувшие какие-то огромные чёрные полиэтиленовые мешки. Мешков было три…

– Потом ещё за двумя приедешь, – подув в дымящийся ствол пистолета, сообщил ему Вовка. Один из подручных сел рядом со Степанычем и, отсчитав, протянул ему несколько крупных купюр с чужеземными святыми.

Приехав на кладбище, пассажир небрежно показал в сторону крематория. Крематорий – гуманитарный дар благотворительного Фонда мировой демократии – был гордостью нашего городка, вызывавшей зависть и восхищение других городов, которым только и достались что рекламные щиты да передвижные биотуалеты (сортиры). Основные средства этого фонда воплотились в белокаменных стенах последнего писка мировой цивилизации, плавно перешедшего в вопль нашей благодарности.

– Так!.. А документы какие есть? – поинтересовался вечно с похмелья, но всегда чисто выбритый директор крематория Самуил Иванович, бывший врач-педиатр, благодаря своей сказочной национальности сделавший головокружительную карьеру с помощью зарубежных попечителей демократии.

Бандит вытащил из кармана аккуратную пачку банкнот.

– Отказники, что ли? – смахнув набежавшую слезу, спросил директор. – Как только земля носит таких людей?

– Вот-вот, и мы о том же, – охотно подтвердил бандит.

– Да я не об этих, – указав рукой на мешки, выдавил из себя сквозь слёзы директор, – я про их наглых бессердечных родственников. Отказаться от… от…

– Мало, что ли? – тупо уставился на него бандит.

– А сам как считаешь? Должен же кто-нибудь на этой земле побеспокоиться о горемыках, – и Самуил Иванович вновь залился горючими слезами.

Бандит задумчиво пошарил по карманам и со вздохом облегчения извлёк ещё кучу бумажек. Слёзы на лице директора мгновенно высохли, и он, вытерев мокрый нос о полу малинового пиджака бандита, с обречённым выражением лица ловко пересчитал деньги, затем, перекрестившись пачкой денег, монотонно забормотал:

– Так, все трое – жертвы несчастного случая, безымянные, безродные и даже не в розыске.

Его руки, как руки фокусника, мгновенно извлекали из карманов бумажки и блокнотики и так же быстро что-то писали на них авторучкой, сверяли что-то с часами и с компасом, манипулировали пейджером и, вытащив колоду карт, стали тасовать её и показывать фокусы, недоступные простым смертным.

– Впрочем, этого не надо, – спохватился директор, и карты исчезли видением в одном из его многочисленных карманов. – Так… Значит, так… Они записаны жертвами… столкновения с ураганом на Гаити… Нет, эти уже у меня есть. Жертвы неправильной парковки крылатых ракет у детского сада… Нет, эти места уже заняты… Жертвы, жертвы, ставшие деликатесами для снежных человечков… Нет, и эти уже есть. Во… Жертвы насилия Белоснежки и гномов! С милицией я сам разберусь.

– А по-христиански как-то нельзя? – возмутился Степаныч.

– Вы что, рехнулись, уважаемый? – очень серьёзно обиделся Самуил Иванович и внушительным тоном приступил к объяснениям: – Есть две причины. Первая: милиция бытовухе не поверит и в несчастный случай применения испорченных лекарств и негодных врачей тем более. Экзотика им нужна! И второе: экзотика нужна не только им, но и интуристам! К вашему сведению, у меня организованы экскурсии со всего света в наш крематорий. Что им прикажете показывать? Дотаций от городских властей нет – самим выкручиваться надо!

(Правду он говорит, хоть и сказочной национальности, но здесь ни на йоту не соврал! Иностранцам пришлось даже разрешить в качестве сувениров не только фотографироваться на память рядом с урнами с прахами экстравагантных жертв российской демократии, но и покупать сами урны, дабы пополнить городскую казну, а свято место разве имеет право пустовать?! Хотя здесь и святость ни при чём – экономика! А она всегда прежде всего.)

Скучать ни в тот день, ни в последующие дни Степанычу стало некогда. Едва пересчитав бандитские (тьфу, ты, бизнесменские!) деньги, он обнаружил несомненные признаки популярности: его машину долго рассматривала местная знаменитость, разодетая в пух и прах, – Сашка-брокер. Этот Сашка получил бессмертное признание сограждан после того, как вместе со сгинувшим на Западе управляющим местного Госбанка оставил с носом не только ныне живущих, но и их будущие поколения.

Но особенно его полюбили после продажи акций всей местной промышленности тому же Западу. Однако при аресте и обыске никаких денег и никакой роскоши обнаружено не было, чем и была подтверждена необычайная честность Сашки-брокера. Граждане заволновались на митингах и пикетах, требуя от властей свободу для Сашки. И Степаныч грешным делом принял участие в этих шествиях. Главным аргументом граждан против законности стала сама мысль о том, что только на свободе Сашка, ободрав жителей других городов, вернёт хотя бы своим землякам вклады и сбережения. Сашку выпустили, другие города взвыли, но денег своих так больше ни те, ни эти не увидели. Утешились тем, что никому не обидно – все в дураках.

Сашка подрядил Степаныча на похороны своего бульдога.

«Бульдог так бульдог, почему бы и нет? – разглядывая оплывшую жиром бесформенную громадную тушу, подумал Степаныч. – Тем более за такие деньги…»

Бульдога схоронили помпезно там же, в крематории, как жертву сексуально озабоченных бродячих котов. Небольшая заминка, правда, произошла при отпевании, но батюшка, получив от брокера под ризу конвертик с деньгами и напомнив Саше о честности, всё-таки пересчитал при всех присутствующих деньги и затем уже без всякого смущения, обозвав пса рабом Божьим, умело довел панихиду до конца.

Граждане мёрли, как умели, и скоропостижно, и не очень, но массово, как бы чувствуя свою ответственность за процветание нового похоронного бюро. Степаныч даже позволил себе благотворительность, хороня малоимущих почти задаром. Позже он втайне от всех применил ещё одно демократическое нововведение – гробы многоразового пользования. Для этого ему пришлось подружиться с Самуилом Ивановичем, и тот вместе с кладбищенским сторожем исправно стал снабжать всех нуждающихся этим добром. Иногда, если позволяла обстановка (когда провожающие очередного покойника были мертвее виновника торжества), Степаныч играл с директором и Васильичем в карты. Но уж слишком быстро сторож Васильич приходил в невменяемое состояние, а директор начинал явным образом жульничать в соответствии с библейскими заповедями своего народа. Степаныч фыркал, обижался, но пагубная сила привычки брала свое…

Вскоре катафалк стал приносить и побочные доходы, и Степаныч чуть было не забросил азартные игры на кладбищах. Катафалк стал использоваться как такси, что случайно как-то само собой произошло. Степаныч подвёз ненароком (в тот день он был без работы) под вечер подвыпивших сограждан, на обратном пути прихватил влюблённых, довез их до чистого поля, где целомудренно (что было очень благоразумно с его стороны) вышел из машины. Срамотно как-то было глядеть на бесстыжую нынешнюю молодежь.

Потом как-то свыкся и за дополнительную таксу позволял использовать влюблённым дежурный гроб не по назначению. Приводилось иногда и свадьбы обслуживать: гроб тогда убирался, катафалк разукрашивался ленточками и цветами, оставшимися от предыдущих похорон, и флажками. Правда, и здесь находились такие, которые, скаредно подсчитав услуги по тарифу, требовали водрузить гроб на прежнее место, чтоб без обмана, обсчёта и обвеса всё было!..

Степаныч действительно, как и предсказал племяш, стал новым русским. На недовольство, зависть и пресмыкательство соседей перед ним он уже не обращал внимания – всё произошедшее с ним легко и просто совпало с потребностями его души и желаний. В редкие минуты отдыха он любил посуетиться на строительстве своего нового трёхэтажного кирпичного особняка, покрикивая на многих, прежде хороших знакомых, а теперь униженно подряжавшихся к нему на работу рабочих. Авторитет его из сферы общения с такими неудачниками постепенно переходил в зону состязания и даже соперничества с хозяевами жизни или, как они себя прилюдно называют, слугами народа.

Но, но, но… Рассея, одним словом. И вряд ли бы я занимал ваше внимание очередной историей первоначального накопления капитала, если бы не это рассейское «но»… В Рассее ведь как всё? Наворуй, награбь или даже заработай (язык не поворачивается это слово назвать), ну, в общем, трудом своим, что ли (я сам, интересно, верю в это?), но будь добр или поделись секретами своего мастерства или сгинь – не мешай другим трудиться в своё благо! А всё потому что есть это проклятое «но». Всё пространство в Рассее, поделённое ветрами перемен на клочки погостов, представляет собой арену для клоунов и фокусников. Поэтому наша земля или изумляет, или смешит. И не дай бог, если разом изумит и насмешит! Тогда это называют выборами…

Степаныч вроде и не воровал… у живых, но заставлял за покойников расплачиваться сполна их родственников, и спуску в этом, особенно поприличнее покойникам, не давал. И благотворительность его как-то очень быстро сошла на нет, как снег в мае. У вас разве не бывает снега в мае? У налоговых служб бывает всегда, это точно, у них это даже в законе вроде есть… Вспомнил, льготами называется. И чем больше и лихо облапошиваешь сограждан, тем больше у тебя этих самых льгот. Снег в мае, одним словом, только узаконенный, в отличие от природы. Северная страна у нас – по-другому и нельзя!

Однажды Степаныч, когда на своей экзотике прокатил очередную пару молодожёнов по городу и прямо так с флажками, венками и цветочками с рюшечками, собрался было за очередным покойником, как вдруг… Ох уж это «вдруг» в Рассее! Помните, что я вам про «но» говорил? Понятие слова «вдруг» и есть частный случай от «но»! В Рассее «вдруг» приравнено к чуду или на худой конец к квитанции на получение этого чуда, если оно чуть задерживается по времени и по дороге из пункта своего предыдущего деяния. За узкой извилистой улицей Степаныч чуть было не врезался в перегородившую всю проезжую часть милицейскую машину.

– Ты чё? Куды прёшь, ты чё, совсем уже?! – Степаныч сразу сообразил, что это с обычной милицейской вежливостью обращаются к нему, хотя зевак на улице хватало, несмотря на моросящий с утра дождь.

– А в чём дело-то, мужики? – этой дежурной фразой Степаныч всегда встречал непредвиденные обстоятельства.

– Ты не видишь, что авария, тьфу, ты, чёрт, поломка у нас? – более приветливо поприветствовал хозяина катафалка сержант. – Достала она уже нас, но теперь, кажется, всё… Движок тю-тю! Да и… – он презрительно махнул на «уазик». – Кранты, одним словом.

– М-да, тачка, конечно… – сочувственно и с каким-то еле уловимым вздохом облегчения ответствовал Степаныч. Он прошёлся вокруг развалин на колесах и обратил внимание на то, что в зарешёченном салоне кто-то есть. Любопытство есть любопытство, но сержант его опередил:

– Слышь, Степаныч, помог бы?.. Там с твоего завода празднуют получку за позапрошлый год, вот двух наших старых должников вёз к нам для этого самого, да не довёз. А? Как на это посмотришь?

– Да ладно уж, всё равно по пути, – Степаныч вытер лоб платком и вернулся к катафалку. Уже в машине он разглядел мертвецки пьяных рабов зелёного змея, доведённых в своём служении тому до экстаза фиолетового цвета, и вздрогнул… Что-то ему почудилось странное в них, что-то такое, что требовало от него срочного объяснения. Степаныч напрягся, стал рыться в памяти, разыскивая там это самое объяснение. Ну, бывали до этого случаи, когда женихов приходилось вытягивать из запасного гроба, вмонтированного изобретательным прежним хозяином катафалка в потолок салона маленькой лебёдкой. Ну, было однажды… Что-то ещё было… Мысли у Степаныча совсем запутались в хламе прожитых лет, что не очень-то усердно копила его память. Ему как-то стало не по себе от собственной умственной слабости. Это обычно находило на него после выпивки… Но как находило, так и проходило – быстро и без ненужных душевных терзаний…

Степаныч уже распрощался было со своим знакомым милиционером-водителем, как его со ступенек крыльца, меланхолично позёвывая, подозвал начальник… А надо бы вам сообщить, что бывший вытрезвитель и гормилиция располагались в одном здании для пущего контроля за вселенским пьянством, чтобы стимулировать самофинансирование сотрудников всяких внутренних органов.

Недолгая беседа привела к взаимопониманию рядового гражданина (Степаныча) с одной стороны и власти в лице начальника милиции с другой стороны. Стороны договорились, как могли бы договориться кирпичный забор с ажурной решёткой или деревянный палисад, молодецки подправленный оглоблей, дабы удержать оный от падения в грязную канаву с пробегающей мимо козой. Начальник как бы что-то хотел, такая же степень решимости владела и Степанычем. Суть была максимально упрощена – стороны пришли к выводу, что не всё в жизни гладко из-за этих всяких законов. Законов чересчур многовато, и потому истинное мужское взаимодоверие, основанное на понятиях, гораздо лучше, а главное – прибыльнее!

Степаныч обязался на своём катафалке собирать по городу жертв борьбы с зелёным змием, но по вечерам, после основной работы – так и ему, и милиции удобно. Взамен он будет получать две-три канистры бензина и пусть не очень большую, но сумму денег вполне официально. (Насчёт бензина я что-то, может, недопонял, так как Степаныч называл вслух другую цифру и стоял насмерть. Начальник, правда, говорил, что это временно…)

С техникой у милиции и правда было прержавато, в смысле, хреново… Не верите? Тогда спросите у мальчишек – уж они-то, хранители глаголемой истины, не дадут соврать! На вечно грязных задних стёклах милицейских машин именно они не устами, а столь же вечно немытыми пальцами выводили: «щас как тормозну!». И вот этого-то не просто так, а воистину боялись больше всего на свете водители более исправных машин, едущих сзади. А кому, скажите на милость, охота потом веником и совком убирать кучи хлама, оставшиеся после торможения? Да ещё когда водила-милиционер с рулём в руках или с госномером своих автоостанков именно вас пламенно обвиняет в случившемся? Речь, причём, стандартно невыносимая – в ней от жалоб на собственную неудавшуюся жизнь милиционер постепенно переходит к песне вещего уголовного кодекса и заканчивает её реквиемом своего голодного желудка. Собравшиеся – «виновник», пассажиры и свидетели – скупо роняя недоверчивые мужские и более доступные женские слёзы, сбрасываются ему на сочувствие и понимание впрок.

Не всегда, правда, так хорошо всё заканчивается… Тогда приходится милиционеру показывать фокусы экспертизы на степень опьянения «виновника», начинать диспут о гражданских свободах, а то и вприсядку под гармошку пройтись случается. Такое раньше происходило часто. Сейчас же в связи с естественной убылью ветхих машин и приростом милиционеров гораздо реже. Было ведь не раз, когда после очередного рейда в борьбе за трезвость пассажиры прибывали в отделение милиции триумфально протрезвевшими и дико вспотевшими… В очередной раз терялся пол в салоне «уазика» для пленников кавказского портвейна и русской водки. Куда он обычно девается, имею в виду, пол? Чёрт его знает! А чёрт у нас – истина в первой инстанции, дальше идут конституция и законы.

Дела Степаныча с началом сотрудничества с милицией и вовсе пошли в гору. Да ещё с какой скоростью… Днём покойники и свадьбы, часа два на извоз, а затем после ужина и до полуночи борьба с пьянством. В голове у Степаныча по ночам всё гудело и смешивалось: псалмы и пьяные вопли, марш Мендельсона и порванные баяны, вокруг хоровод из венков, шариков, ленточек, траурно обсопливенных платочков и потерянных колготок, пустых бутылок из-под шампанского, свечки с иконами, разбитые морды и собственную честь ни как не щадящие невесты.

Однажды так уж вышло, покойник был доставлен в спальню к невесте, а жених на кладбище к праотцам, и никто ничего не заподозрил – в обеих компаниях славно пили и плясали. А день выдался суматошный на какие-то праздники, и одеты жених с покойником были торжественно одинаково.

Степанычу самому было не того после вчерашнего, а тут… Первым спохватился всё же он как самый трезвый и то после того, как жених из гроба протянул ему стакан, потребовав, чтоб налили полную. В обморок не падали, не удивились, налили. Вот только вдова с красным носом закатила истерику, что он, мол, гад, даже на собственных похоронах без водки и то не может. Мужчины, из солидарности упрекнув её в чёрствости в такой момент, поделились с женихом солёным огурцом: закуси, мол, сердешный, пред дальней дорогой! Катафалк взревел мотором, унося прочь с похорон жениха. Хорошо хоть Степаныч не забыл адрес, где пела и плясала свадьба! Жених до спальни не дошёл – дотащили его какие-то буйные гости, порвав и разобрав бумажные цветы и траурные ленты на нём на счастье!

Если кто и удивился и, может, даже обрадовалась с перепугу, так это невеста, что у неё два жениха и то потому, что так не бывает. Мужиков хоть и не хватает на Руси для семейного дела, но для измен их в самый раз. Но чтобы сразу два жениха и оба в одной спальне?! Сколько ж надо выпить, чтобы потерять девичью бдительность? Объяснять, за что и как потом жених бил морды покойнику и невесте, не стоит. В спальне и без покойника хватало народа и веселья. Только позже, доставив покойника по назначению, Степаныч обнаружил, что покойник с подбитым глазом держит в руке лифчик невесты. Даже вдова выдрать эту улику не смогла, плюнула и давай дальше реветь о себе-сиротинушке. Так и похоронили шалунишку с чужим лифчиком в руке.

После этого Степаныч не расслаблялся и помимо бдительности стал применять ещё и хитрость: незаметно для посторонних глаз цеплял тросик с карабином от своего сидения к поясам женихов. И бывали, бывали случаи, когда приходилось за этот тросик вытягивать женихов из запасного гроба. Вот тут-то и зародилось сомнение у Степаныча в первый раз. Но жалоб на нехватку женихов не было, а с покойниками у нас всегда полная неразбериха – то их число больше, чем родилось в их годы рождения, то наоборот, как-то маловато в наличии с документами, а без оных во много раз больше. Для последних придумали категорию – бомжи.

Лучше всего, а значит, правдивее эта арифметика сходилась у милиции: у них процент такой-то попробовал бы не сойтись с процентом таким-то! Степаныч про эту арифметику знал, а потому не тужил и не горевал. Близилась полночь, и Степаныч, сладко позёвывая, подумывал уже об отдыхе, когда заверещал телефон в дежурке и стало ясно, что остаток ночи придётся потратить на дело. Сержанты со старшиной устало разместились в катафалке и в полной тишине тронулись по вызову в дорогу. Это оказалась окраина, где и расхорохорилась очередная жертва зелёного змия. Жертва оказалась давним знакомым Степаныча – когда-то не только вместе работали, но и учились в школе и влюблялись в одних и тех же девок. При виде его Степаныча пробрала нервная дрожь… Возникла какая-то странная уверенность, что его-то он уж точно недавно хоронил! Степаныч даже вспомнил, что удивился тогда такой встрече после долгих лет разлуки. Ещё поздоровался по привычке и лишь не получив ответа, сообразил, что приятель не зря так вольготно расположился в его катафалке.

– Ё-моё! Степаныч, – обрадовался клиент, – только ты – че-еловек! Вези! Но не перепутай, как всегда…

От этих слов Степанычу совсем уж тошно стало. К счастью, клиент, очутившийся не без героических усилий родной милиции внутри катафалка, тут же захрапел. Всю дорогу Степаныч поглядывал через зеркало на своего давнего знакомого и, морщась, пытался припомнить, были похороны или нет? Когда доехали, выяснилось, что у клиента непочатая литровая бутылка за пазухой. В пылу борьбы с ним этого сразу не заметили, так как он прижимал, сопротивляясь, руки к груди. Сейчас же он блаженно похрапывал, разведя руки в стороны, будто собираясь заняться утренней гимнастикой. И зелёный змий, как знал Степаныч по своему опыту, сделал это не зря. Приняв облик заманчиво оформленной этикетки на бутылке, он приятно отяжелил и развеселил взгляды служивых.

Бутылка осталась после подмигивания старшины в катафалке (содержимым карманов клиентов Степаныч, в отличие от милиции, не интересовался, чем заслуживал дополнительный авторитет в городе). Клиент в сопровождении служивых отправился на оформление, а Степаныч пошёл за причитавшимся ему бензином. Вернувшись, он обнаружил в машине запыхавшихся милиционеров. Вопросов никто не задавал, отъехали подальше от глаз и поближе к дому Степаныча, и уж там втроём, как говорят в обиходе, посидели.

Пришлось потом ещё не раз наведываться к знакомой бабёнке, промышлявшей самогоном и спиртом, – ведь не бывает так, чтобы на одной бутылке и заканчивались посиделки у русских мужиков. Разговоры были обычные, житейские, с размахом русских космогонических теорий и с соответствующей эрудицией, основанной на заборной письменности. Степаныч был за разливающего и не особо обиделся, когда вместо четырёх стаканов (к ним присоединился ещё и дежурный, отбывший свою вахту) стал разливать опять в три. Затем как-то сами собой появились карты, и на душе у всех стало совсем уж уютно. Играли, как обычно, на интерес, но по-малому. Была страсть у Степаныча, о которой все знали, – это карты. Впрочем, в нашем городе, как и в других городах, теперь после разгрома всяких там клубов, стадионов и дворцов культуры только карты и заменяют этот самый культурный досуг порядочным людям. Никому дела не было до того, что из гроба доносится богатырский храп одного из собутыльников.

Только тогда, когда (а играли в карты на крышке гроба) служивому приспичило на свежий воздух, и он стал мычать и колотиться изнутри, игроки притихли и, полупьяно переглядываясь, помогли бедолаге выбраться наружу. Сержант выглядел так странно, что у всех пропало желание позубоскалить. Вокруг головы служивого явственно светился нимб, лицо… Ну, лицо как лицо, синюшное, правда, а вот мундир… Он отливал послабее, чем нимб, синевато-радужным светом. Вокруг так и распространялась святость с перегаром.

– Ша, завязываешь пить, – хладнокровно выразил общее настроение старшина. – Тебе хватит! Степаныч, с нами как, всё в порядке?

– Вроде да, – неуверенно ответил хозяин катафалка, по-пьяному пристально оглядев каждого.

– И ты в порядке, а вот он… Говорил я сколько раз я ему: не пей конфискованное без друзей-товарищей, не пей, козлёночком станешь, да ещё начальству на нас норовил всё настучать… Теперь понял, что бывает с теми, кто против общества прёт, а? И ваще, мужики, давай по домам. А этого я сам провожу… – старшина приподнял сослуживца и, не оглядываясь, потащил его по нужному адресу.

На следующий день Степаныч, не выспавшийся, с больной головой, мельком путая реальные события и наваждения сна, попытался что-нибудь осмыслить. Но так и не смог и, махнув рукой на всю эту дурь, занялся обычным делом. Вечером, подъехав к вытрезвителю, Степаныч обнаружил, что его ждали, и не просто ждали. В дежурке было полно начальства, что само по себе было неслыханной редкостью.

– Проходи, проходи, Степаныч, – обратился к нему после приветствия начальник. – Так что у вас вчера произошло? Давай докладывай!

Степаныч огляделся и обнаружил свою вчерашнюю смену сидящей на лавке у стены. В центре восседал сержант, которого придерживали за руки сослуживцы. Степаныч ахнул: нимб был, это не приснилось, он даже как и светиться стал больше. Только он это рассмотрел, как сержант открыл было рот, но тут же с размаху старшина залепил говорящее отверстие своей ручищей.

– Вот-вот, правду-матку режет всем в глаза, а ведь неплохая служебная характеристика была у этого болвана, – осуждающе покачивая головой, объяснил происходящее начальник и добавил: – Ни меня, ни родную мать, ни чёрта – никого ни во что не ставит! Что пили, какую отраву? Только быстро!

– А вы думаете, в выпивке дело? – озадаченно оглянулся на него Степаныч.

– А в чём же ещё? Какую только гадость нынче не пьют! Там такие формулы насоздавали… – махнул рукой начальник. – Думали, отоспится и всё пройдёт. Хуже! Всё наоборот с кажным часом. До меня уже добрался, про мою дачу рассказывает и всё остальное, про тебя пока молчит вроде или на всех ему просто времени не хватает… Держите, держите его крепче!

– Нет, выпивка здесь ни при чём: пили вместе, он даже как поменьше, у нас же всё хорошо и нормально… Слушайте, дело… Дело в катафалке! – Степаныч даже сам изумился найденному вслух ответу.