Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 65 страниц)

– Наглец! Да я тебя…

– Ну, что ты меня, что?

Адмирала затрясло от гнева. Но он довольно быстро сообразил, что ничего с этим мерзавцем не поделает – уж больно многое их связывало…

– Ладно, я пойду! – окончательно обнаглел собеседник. – А то там на тральщике опять буза намечается – всем выпить охота, а нам задание за заданием впаривают! Но мы на ремонте – хрен придерёшься. А ты тут продолжай, продолжай… Расскажи сам себе, что, мол, за невыход в море по приказу на задание в военное время на других флотах командира корабля на рее повесили бы… Так это на других флотах… Тебя же за переход из Таллина в Кронштадт не повесили? А надо было бы. Тогда бы не разжаловал меня… – тут моряк стукнул себя по груди. – Меня, подводника, и в тральщики? Ещё бы в морскую пехоту подыхать отправил…

– А совесть у тебя есть? – попытался было адмирал поставить на место наглеца, но получил ещё более наглый ответ румына.

– Совесть? Какая совесть? Ты сам давно моей совестью в кредит пользуешься!

Он вышел, хлопнув дверью, а адмирал, не скрывая гнева, уселся на диван.

– Я покажу тебе, сука, как шантажировать меня! Найду способ… – вслух выразился Трибуц и взглянул на портрет Сталина, висевший над креслом за столом. – Хватит! Хватит терпеть эту одесскую сволочь! – громко рявкнул вслух адмирал и, сжав зубы до боли в челюсти, принялся обдумывать план наказания героя. Подводника.

Как-то быстро, но вполне ожидаемо закончилась удача диссидента Балтийского флота. Помогла медкомиссия.

– Не понял… – удивлённо поднял голову председатель комиссии и вгляделся в пошатывающегося офицера. – Товарищ… Э-э, как вас там? Здесь не море, и шторма вроде как нет. Ну а вы, коллеги, объясните мне: это рецепт самогонки или всё-таки анализ крови человека?

Кто-то из них пробормотал:

– Вы б ещё на его печень и почки обратили внимание!

– Что, совсем так скорбно? – обернулся на своих коллег главврач.

– Не то слово. И лечить этого прохиндея за счёт флота не вижу смысла. Впрочем, и лечить уже поздно, да и нечего… – ответил ему один из членов комиссии.

Команда тральщика выстроилась на пирсе, провожая командира на гражданскую жизнь. Командир смахнул пьяные слёзы и вытер свои сопли о плечо старпома. Новый командир нетерпеливо стучал пальцем по часам на своей руке. Речей не было, но экипаж задумался. Беззаботная и весёлая жизнь покидала корабль вместе с неугомонным и изобретательным на развлечения командиром навсегда. Две недели корабль драили, чистили, красили и освобождали от пустых бутылок и огромного количества игральных карт и всякого мусора. Привели в порядок машинное отделение и даже рулевое управление. Тральщик наконец-то самостоятельно стал выходить в море и перестал ползать на буксире от одной причальной стенки к другой. Наступила скука, которую почему-то называют дисциплиной…»

– Да, в блокаде пожили мы на широкую ногу, не то, что сейчас! После чёртовой победы… – криво улыбнулся оратор, прижав руку с бутылкой к небритой щеке.

Он не знал, что выражение «жить на широкую ногу» появилось во времена Генриха Второго Плантагенета, который ввёл закон, ограничивающий длину башмака весом кошелька и титулом владельца обуви. Да и зачем ему было знать такие тонкости? Все его потребности ограничивались выпивкой и бабами. Даже теперь, когда пришлось снять погоны офицера флота и устроиться завхозом какого-то там института.

«– Александр Иванович, просили передать, вас завтра ждут на приёме. Если бы вы знали, чего это нам стоило…

– Спасибо, Аглая Семеновна, век не забуду!

– Да ну что вы, Александр Иванович… Понимаете, врагов у вас много. А вы такой неосторожный. Вспыльчивый вы очень. Вы бы остепенились, и где надо иль не надо лучше промолчите…

– Это не просто враги, Аглая Семеновна, это – завистники! Я фашистские корабли топил, а они на берегу отсиживались… Мы своим пайком с блокадниками делились… У всего экипажа цинга была. Сколько вон зубов потеряли. Пухли от голода. Ели что придётся. Вот у меня теперь со здоровьем такое… Спросите моих матросов – не дадут соврать. А они свои хари раскармливали за наш счёт. Тыловые крысы, особенно политработники. Комиссары чёртовы. Теперь всё им не так. Счас же войны нет. Зачем мы им теперь? Это в войну… Александр Иваныч, спасите, Александр Иваныч, выручайте… Поход за походом…. Столько на дно фашистов отправили. А теперь? Политработникам – слава, им теперь – заслуги. А таким, как я, дырка от бублика…

– Не отчаивайтесь, Александр Иванович… Несправедливости много на свете. Но, поверьте, правда своё возьмёт. Вы посмотрите, сколько вокруг горя… – в который раз жалела его дворничиха со шрамом на щеке, полученным ею во время бомбёжки в осаждённом Ленинграде. Пожалеет да, глядишь, и поднесёт шкалик. А сама потом, горестно вздыхая, будет мести двор, ожидая своих двух круглых сирот-внуков из школы».

Оратор встал со стула и огляделся по сторонам. Его бессвязное бормотание вдруг прервалось, и он снова стал искать очередную бутылку водки. Он нашёл запрятанную под кроватью початую бутылку. Долго не раздумывая, приложился прямо к горлышку и сделал несколько глотков. В него опять вселилось веселье, переходящее в злобу воспоминаний. Он завыл и выл до утра, вспоминая, что делали с ним и не раз, и не два уголовники в лагере после первого же его проигрыша в карты. Оказалось, что уголовники были более опытными шулерами. Не хватало ему на флоте настоящих профессиональных партнеров-шулеров для развития природных способностей карточного жулика. Застрял он в своём развитии игрока на уровне шпаны из подворотни.

– Сучьи войны… Будьте вы все прокляты! – чем-то недовольный, он встал, пытаясь разыскать только что найденную бутылку водки, и тут же, запнувшись обо что-то, ему неведомое, рухнул обратно на продавленный старый диван.

«– Зёма, ты тугрики принес али вазелин?

– Деньги будут… Дня два-три и…

– Ты сколько нас формачишь? Все сроки вышли. Долг в карты… Извини!

– Я отдам – слово офицера!

– Знаешь, мы тебя не трогали… Но братве нужен закон, наш закон. Воровской…

– Я же сказал, что отдам!

– Хорошо. Три дня – не больше. Я не собираюсь свой зад за тебя подставлять. Твоим обойдёмся. Иди, время пошло…

– Честь имею!

– Погоди, чё ты счас ляпнул?

– Честь… имею…

– Ты её, эту честь, спереди или сзади имеешь? А в какой позе?

– «Я… я пойду…

– Пошёл…»

P. S. Был такой танкист – Зиновий Колобанов, и был такой подводник – Маринеско. Попробуем вкратце сравнить эти две судьбы. Первый действительно совершил подвиг ещё в предыдущей войне. В советско-финской. Но как-то слишком уж по-человечески раздал папиросы озябшим и полуголодным финским военнопленным, за что тут же был лишён уже присвоенного ему звания Героя Советского Союза по настоящему доносу завистливого особиста. После трибунала попал в лагерь. Но с началом войны был амнистирован и послан на фронт. Под Ленинградом, у посёлка Войсковицы, он как бы из засады уничтожил 22 танка врага. Но до конца своей жизни, несмотря на множество доказательств, ему не верили. Не было нужного покровителя в штабе? А может, и вправду не совершал этого? Но тогда как быть со сказочником Маринеско? С его бортовыми журналами? Плавучую батарею водоизмещением в десять тонн, и за это… за это орден Ленина? За пуски торпед неведомо куда во втором походе, и что? Ещё орден?

А ведь второй, «героический подводник», совершивший всего шесть выходов в море во время войны, но зато обозначивший себя множеством уголовных преступлений, учудил главное в своей жизни военное преступление и требовал за это звание Героя. Он его, пусть и после своей смерти, но получил. А Колобанову никто подобных услуг не оказывал. Он их и не требовал. Он был изранен и стал инвалидом от осколка вражеского снаряда, а Маринеско был смертельно ранен бутылкой водки в печень. Колобанову не надо было травить байки про свои подвиги: он не умел очаровывать начальство и потомков, как это умеют делать и делают флотские офицеры. И его славе действительно не завидовали, не потому ли, что не верили правде? А «славе» Маринеско не только делали вид, что завидуют, и восхищались, восхищаются и будут восхищаться такими небылицами.

Лишь в отставке после войны он был осуждён за обычное воровство. Отсидел. Вроде как бы отсидел, но почему-то ему казалось, что отсидел он зазря и слишком долгий срок провёл на коленях своих любвеобильных и азартных сокамерников. Ему было больно и страсть как неприятно. Он сам ведь любил посылать на это фольклорное место всех, кто понимал, что такое настоящая честь и просто порядочность.

Для офицеров флота Российской Федерации напоминаю: попробовал бы кто-нибудь из пограничников в 1941 отойти без приказа, попробовал бы кто из ополченцев, вчерашних гражданских лиц отойти без приказа, попробовал бы кто из матросов морской пехоты не выполнить приказ и не пойти на смерть напролом, попробовал бы кто из солдат Сталинграда не подняться в атаку по приказу, попробовала бы девчушка-санитарка не вытащить раненого красноармейца из боя и, наконец, попробовали бы мальчишки и девчонки у станков на заводах в тылу не вырезать из металла гранаты, мины и снаряды, даже если по росту они не доставали до рукояток станков, а попробовали бы колхозники в такую войну, чтобы сберечь своих родных и близких, спрятать урожай про запас для себя, попробовали бы раненые, искалеченные солдаты Великой Отечественной войны потребовать для себя особых привилегий во время войны, отказаться от своей Родины, плюнув на присягу и на свое человеческое достоинство. Что бы было с ними и что бы было с нами? А Маринеско не попробовал… Он так «воевал» и в своих экипажах собирал себе подобных подонков. И повезло ему с флотом: там были такие, как и он – адмирал Трибуц, капитан первого ранга Орёл, адмирал Октябрьский, адмирал Исаков, адмирал Кузнецов… Будь они все прокляты!

Генеральный секретарь Коммунистической партии Союза Советских Социалистических Республик Михаил Сергеевич Горбачёв сидел и уже довольно долго смотрел на текст прошения ветеранов-подводников. Потом вздохнул:

– Давно уже пора нашу демократическую справедливость восстановить! Свой человек и по духу, и по делам! Одним героем больше, одним меньше – какая теперь разница? Зато хоть у моряков теперь мне будет почёт и уважение! – и, решительно взяв ручку, подписал: «Согласен с присвоением звания Героя Советского Союза Маринеско Александру Ивановичу…».

Выходя из-за стола, он посмотрел на следующую петицию о награждении: «Да, Маринеско, это Маринеско! А не то что этот… Как его? А… Колобанов… Коммуняка проклятый…».

Горбачёв с ухмылкой смёл со стола папку прямо в урну и в очередной раз удивился своей точности и смелости… Наступало время наибольших прибыльных дел для бывшего правителя огромной державы. Ах, какие контракты на рекламы чипсов и бутербродов и всего прочего ждали Горбачёва взамен предательства своей страны. Только такой глава грандиозной державы мог по своему разумению оценить Маринеско. Его предшественникам так и не хватило сил превзойти – нет, не собственные понятия о всяком благородстве в себе, а простые чувства стыдливости и гадливости после прочтения опусов о биографии Маринеско.

«Есть очень показательный для всех нас урок: в первые месяцы войны более 60 % Красной Армии, то есть молодых бойцов, которые были рождены уже в безбожное время и в большинстве своём не были крещёнными – были убиты! Это была жертва несоизмеримая, это была жертва, которая была принесена за безбожие! И войну выиграли крещёные люди – те, кто призваны были для того, чтобы духовно победить вот эту машину, хорошо отлаженную, подобно вот этому Челубею, который сочетал в себе искусство воина и был средоточием духа злобного поднебесного…»

Митрополит Белгородский Иоанн. 22 июня 2019 года.

Тихая скорбь. Октябрь 1941 года

– Как говоришь, дщерь моя? Писателем хочет стать? – зевнул священник, зябко передёрнув плечами в холодной полутёмной церкви с мглой мерцающих позолотами окладов икон.

– Ну, да, батюшка! Целыми днями не спит, не ест, всё что-то пишет и пишет, – причитала перед ним не совсем ещё старая женщина в видавшем виды овчинном полушубке, в намотанном сверху платке. – Потом сбегает куда-то за бумагой и чернилами и опять за свою писанину. Спасу нет. Молодой ещё, но… Нет бы за ум взяться, работёнку какую найти, матери чтобы помочь. Последний он у меня. Старшие-то убегли все с беженцами и с Красной Армией, а я с ним, как, знаешь, замешкалась тут со своим хозяйством… Но и при немцах, батюшка, ведь можно жить?

– Можно, и даже нужно… – задумавшись о чём-то своём, ответил священник и, спохватившись, спросил: – А бумагу ему что, бесплатно дают?

– Да, вроде как… У меня он денег не просит, – покачала головой женщина, как бы гордясь сыном.

– Неужто бесплатно дают? Смотри, Михайловна, потом ты, а не сын твой расплачиваться за долги будешь. Ой, смотри! – погрозил женщине указательным пальцем священник.

Ещё молодая, но уже со старушечьими повадками женщина лишь на мгновенье призадумалась, платочком утирая глаза, и вспомнила:

– Да… Подожди, батюшка, кажись, кажись, училка… Ах, ты, зараза!

– То-то же. Училка, говоришь? – насторожился поп.

– Ну, да. Его в школе учила… Он бы в этом году школу закончил… Учёным хотел стать… Она ему бумагу даёт. Ах, ты, зараза, ах, ты, змея подколодная!

– Да погоди ты… Сразу так и на человека? Не моги так злобу свою рождать. Она же ни при чём. Ведь сорванцы всякие ещё как могут обмануть добродетельного человека. Вон в саду как за ухо поймаешь воришку на яблоньке или вишенке, так такое несут – хоть святых выноси! А бумаги – ну, что бумаги… Печь растапливать теперь есть чем.

– Так бумаги-то нет. Он её своим дружкам раздаёт… – уставшим голосом возразила женщина.

– Ну, это детство у них в одном месте играет. Так что успокойся, перебесится – человеком станет. Все мы через это проходили. Главное, от этих сорванцов подальше его держи… А я их знаю? – зевнув, поинтересовался святой отец.

– Да знаешь, батюшка, знаешь. Как не знать? Вон Тонька стоит – её сынок каждую неделю с Юркой Ивановым за бумагами приходит и Танька… Да знаешь ты её, батюшка, только вот её мать что-то давно не вижу. Да это… Караваева… Да, батюшка, все тута друг дружку знают… – сама не зная, от чего, всхлипнула женщина.

– Ну, ступай с миром. Грехи твои замолены, да и давно прощены. Не мной – ангелами. И муж твой, поверь, Григорий, и дети твои старшие благополучно вернутся к домашнему очагу, – сказал священник, как бы ненароком подталкивая за плечи к выходу женщину.

Женщина искренне с восторгом сухими тонкими губами облобызала толстую, волосатую и потную ладонь мужика в необъятной рясе и, крестясь и кланяясь всем иконам, попадавшимся ей на пути, вышла из церкви.

Отец Кирилл едва дождался окончания вечерней службы – его обуревала радость. Он, он – отец Кирилл, наконец-то докажет правильность выбора оккупантов, разглядевших в нём настоящего пастыря и нуждавшихся в его помощи. Он хорошо помнил тот особый, ставший для него знаменательным, день, когда пришёл в комендатуру, только что открытую оккупационными властями, и как, захлебываясь то от злости воспоминаний, то просто от гнева, рассказывал там про свои мучения при советской власти. Там его до конца даже не выслушали, и офицеры в чёрных, не в полевых, мундирах предложили подписать соглашение об открытии церкви. И тут же, предложив выпить за здоровье Адольфа Гитлера, безо всяких обиняков объявили ему требование о сотрудничестве не только с властями города, но и с тайной полицией – гестапо. Про тайну исповеди ни гестаповцы, ни сам отец Кирилл не вспоминали. Это мелочи, ненужные для искреннего сотрудничества.

Церковь и вправду никто не трогал даже во время облав, регулярно проводимых фашистами. Зато потом случайно зашедшие в церковь, чтобы спрятаться от облавы гестапо, люди почему-то даже из подземелий разрушенных цехов мёртвого завода «Красный пролетарий» неизбежно попадали в гестапо… поимённо. Но этого отцу Кириллу было мало: слишком долго он ждал часа мщения проклятым большевикам.

Город, распятый войной, спрятал беды и страдания своих жителей в полутёмных холодных квартирах, изредка принимая их печали в церкви. Оккупанты презрительно щурились на крестные ходы и на калек у паперти. Иногда они развлекались, швыряясь окурками в хоругви и иконы во время очередного крестного хода. По ночам отец Кирилл, кряхтя над супругой, вдруг останавливался и валился на бок, сотрясаясь от злобы на большевиков. Неудовлетворённая супруга, всхлипывая и крестясь, ждала словоизвержения пастыря. Оно, как ни странно, было кратким, не то, что в церкви:

– Спать, матушка! Всё телесное от диавола!

И, повернувшись на бок, тут же начинал храпеть. Попадья переставала страдать и, устроившись поудобней, тоже опускалась на дно сновидений. Как она потом любила, прихлёбывая чай из блюдца, рассуждать со своими подругами о вещей силе своих снов! В основном в них были объяснения неожиданных арестов их общих знакомых и исчезновения далёких или близких соседей.

Но в этот день отец Кирилл ошарашил супругу:

– Нет, ты пойми: вроде как избавились в городе от коммуняк, и надо ж тебе, а? Ай-яй-яй! Что, что приключилось с нашими овцами? Не-ет, я им покажу. Взрослых я уже ликвидировал, а тут молодая поросль… овощи. Овощи, так сказать, и туда же… Наша Русь – огород. Мы – пастыри! А паства наша настоящая – огородники! Выкорчёвывать вместе с ними будем эти большевистские овощи. Что у тебя с шубой?

– Кирюша, полушубок как полушубок – овчинный… – недоумённо ответила попадья.

– Нет, я про соболиную… Ах, помнишь, как ты была хороша наготой своей под нею молодой? Ты ж тогда безо всякой одёжи под не была Сама разделась догола и примерила… – он с удовольствием похлопал попадью по крутому заду.

– Господь с тобою! Ты же сам… – тут попадья опять захныкала и засопливилась, утирая слёзы и промокая сопли в ноздрях платочком.

– Большевики проклятые разорили, конфисковали всё. По миру пустили. Как я их ненавижу… Но ничего, скоро всё наладится… Немцы, они культурные! – насупился священник. А шуба… Что шуба? Детей кормить же надо было! Но счас всё позади! Так, готовь Васятку в дорогу, взрослый уже балбес! Аньку тоже. А то здоровая дылда вымахала – на господ офицеров засматривается. Добром не кончится…

– Да не наговаривай на неё, – обиделась за дочку попадья.

– Помолчи. Потом поздно будет наговаривать. Дуську на следующий год следом, а пока пущай по дому помогает и из дому ни ногой! Что с Павликом делать? В полицаи всё рвется…

– Мал ещё… – жалобным голосом произнесла попадья.

– Да что мал-то? Глянь, какой бугай вымахал! По торговле направим… А большевиков душить и без него желающих хватает. Отпиши сестре своей… На следующей неделе возможность есть, помощник бургомистра, Сенька этот, в Киев собирается. Вот и отправим с ним и Ваську, и Аньку. Так что готовь их в дорогу! Там у них другая жизнь будет, не то что в этой дыре… И сестра твоя, если что, за ними присмотрит. Хотя дура дурой она у тебя, но хорошо устроилась – хозяйкой офицерского борделя. Не хухры-мухры!

– Да не борделя, а санатория… – поправила мужа попадья и посмотрела на него строгим взглядом.

– Ты это детям рассказывай… – усмехнулся поп.

– Жизнь у неё тяжкая…

– Жизнь тяжкая? – захохотал Кирилл. – Муженька своего, комиссара паршивого, своим доносом чекистам сдала, а сама под авторитетного вора легла! Ладно об этом… Жить умеет… Налей-ка водочки…

Попадья шумно вздохнула, поднялась со стула и прошла к буфету.

– Да не вздыхай ты так. Москву вон уже взяли, глядишь, и вернёмся по весне в первопрестольную. Эх, заживём тогда. Спасибо германцам…

– Дак не больно-то они нас жалуют… Облавы за облавой… Большевиков-то всех вроде перевели… Идешь по улице и боишься и дрожишь. Разве это дело? – заскулила попадья.

– Хватит сопли пускать! Завтра у тебя будет шуба… У мясника-то нашего с рынка родственничек этот – подпольщик, хотя, скорей партизан. Какую, говоришь, он шубу обменял на мясо и масло у этих… – постучал пальцами по столу священник.

– Какая разница, у кого? Настоящая, беличья. А воротничок горностаем оторочен, – радостно воскликнула попадья, протягивая стакан и солёный огурец мужу. – Такая нонче редкость…

За столом, за которым собрались к ужину домочадцы, матушка бросала восхищённые взгляды на своего благоверного супруга и старалась чем только можно угодить ему.

После трапезы отец Кирилл быстренько собрался и уже у двери предупредил жену:

– Голытьбу соседскую, до милостыней охочую, взашей гони. А то опять на ночь глядя притащатся и комендантского часа не побоятся, намусоря, да половицы замузюкают. Хватит, добрые дела по воскресным дням делаются, а не по будням!

Попадья благословила богом ей данного мужа и закрыла дверь за ним. Отец Кирилл, выйдя, на улицу, перекрестился на маковки церкви и торопливо зашагал в сторону явочной квартиры. Он хорошо ориентировался в вечерних сумерках, опустившихся на пустынные улицы. На перекрестке он обернулся в сторону дороги, ведущей к привокзальной площади. Там, он это знал точно, больше недели уже пустовала дежурная виселица на восемь мест.

– Ничего, простаивать не будет… – прошептал он в свою окладистую бороду и ускорил шаг.

На явочной квартире его в назначенное время всегда ждал переводчик из гестапо – самому священнику в категоричной форме запретили даже близко подходить к зданию бывшего горкома, где теперь располагалось зловещее заведение под странной и ещё не очень понятной для людей аббревиатурой «гестапо». Надпись была на кириллице, чтобы не смущать бестолковых горожан всякими сомнениями.

Сотрудник гестапо, бывший белогвардеец, развалившись на диване, небрежно помахав рукой, поприветствовал батюшку:

– Ну, что-нибудь серьёзненькое или опять бабьи сплетни: кто к кому ходит, кто во что одет, у кого куры не так несутся, как надо бы, а у кого коза пропала?

– Владимир… – начал было поп.

– Вольдемар! Вольдемар, – подняв кверху указательный палец, остановил его гестаповец. – Вольдемар, батюшка, просто Вольдемар. Сколько можно повторять?

Он встал и, подойдя к столу, взял графин и разлил по гранёным трофейным стаканам водку.

– Ну, давай… – поднял он свой стакан. – За победу великой Германии над большевистской сволочью! За избиение красной гадины!

Отец Кирилл опрокинул в свои пухлые губы стакан и взял слово. Именно так взял, как будто он был в церкви, и наступила очередь проповеди. Только на более понятном языке:

– В городе завелась-таки, завелась большевистская вошь! Настоящая…

– Да? – меланхолично произнёс Вольдемар, разглядывая что-то более интересное на дне опустевшего стакана. И что дальше?

– Тут недобитки из местных жителей сталинские прокламации пишут и на заборах потом расклеивают. И я знаю, знаю, кто это делает. Вот, посмотри! – тут он нагнулся и, вытащив из рукава своей рясы свёрнутый вчетверо листок бумаги, протянул его собеседнику.

– Это интересно… – прогнусавил Вольдемар, сморкаясь в платочек.

– Ещё как интересно! – воскликнул священник, воодушевляясь до приступа ярости. – Эти гадёныши – красная сволочь – чёрт знает что пишут в этих листовках! Ты только прочти!

– Да прочту, прочту, не ори… – Вольдемар ещё раз высморкался в платок, спрятал его в карман брюк и взял наконец рукописную листовку.

Собеседники вскоре взглядами согласились со степенью опасности, нависшей над Третьим рейхом. Ораторский зуд человеческой речи всегда не вовремя начинал терзать батюшку:

– Адольф Гитлер – это карающая десница Божья! Многая жертвы Русь должна принести, дабы смыть кровью безбожников все грехи человеческие. Можешь себе представить, что ни один, ни один из этих ублюдков-школьников не крещён?!

– Да, и сколько их?

– Вот полный списочек… – из другого рукава рясы появился ещё один листок.

– Сведения точные? – рассеянно гляди в пол, спросил гестаповец.

– А то как же? На исповеди получены… А ещё один человечек тебя точно заинтересует…

– Да подожди ты! – с досадой отмахнулся от попа эсэсовец. – С этими разобраться бы… Да, к тебе тоже вопросы появились…

– Какие ещё вопросы? – поперхнулся отец Кирилл.

– Налоги не платишь…

– Как не плачу? Побойся Бога! – перекрестился поп.

– Да не с церкви, хотя… С мастерской, с мастерской, где свечки варганишь да крестики клепаешь. Как же так?

– Ну, так это я… – промямлил священник, отворачивая от собеседника своё лицо с бегающими глазами.

– Нет, батюшка, у великой Германии на первом месте стоит порядок! «Орднунг» – понимаешь это слово? – внушительно произнёс Вольдемар. – Это у русских на первом месте стоит «авось». Германия, батюшка, великая Германия… Не то что рейхсмарка, у них каждый пфенниг на счету. Кончай эту безалаберность, а то и на заслуги твои не посмотрят. Неужто думаешь, что германцы просто так церковные приходы разрешают открывать безо всякого присмотра и контроля? А кустарные мастерские и вовсе на самотёк пустят? А ты ведь ещё и с церковной кружки умудряешься попадье на семечки соскрести… Думаешь, германцы считать не умеют? Попадёшься – никто тебя не спасёт.

– Ну, бес иногда путает… – Кирилл судорожно вытер рукавом рясы испарину со лба.

– Да и с полюбовницами поосторожней. Среди них и наши сексотки есть, – улыбнулся гестаповец.

– Кто, например? – тревожным задрожавшим голосом поинтересовался поп.

– Да хоть бы Галка или Шурка… с хлебозавода… – усмехнулся эсэсовец. – Только я тебе ничего не говорил. И тратиться на них поменьше надо. Щедрость я за тобой как-то не замечал…

– Да пьянка, будь она неладна. Послушай, Вольдемар, как бы мне по весне приход сменить? – заёрзал, вспомнив про свои планы, священник.

– В каком смысле? – оторопел гестаповец.

– Да не в смысле перестрелять и новый набрать, а в смысле перемены места жительства, а то коситься некоторые прихожане начинают и слишком недобро посматривают. Ладно бы мужики, с этими-то просто. А то ведь старухи… шептаться стали… – просящим тоном произнёс поп.

– Поживём – увидим… – в отсутствии меланхолии Вольдемару отказать было нельзя.

– Вон в Ипатьевке священник пропал… – продолжал гнуть свое поп. – Не к партизанам ли?..

– Да ладно тебе. Там тоже не всё так просто… – многозначительно взглянув на попа, ответил гестаповец.

– Мне бы для смены прихода и аусвайсы какие бы по новой выправить…

– Да уж… Это дольше судьбы невозможно прожить. А дольше биографии… Были б документы на новые биографии – и живи… – помахал Вольдемар рукой, как бы дирижируя воображением предателя. После некоторого раздумья он продолжил:

– Да уж… А чем мы, батюшка, от язычников отличаемся? Ну, были раньше бог ручья, богиня очага, бог злословия и речи и так далее – список очень длинный. Этот список мифологических персонажей язычества мы переименовали в святцы. Святые на все случаи жизни у нас, такие же, как у язычников. Каждый знает свои профессиональные обязанности. Сейчас же мы их просто называем не богами, а святыми угодниками. И на ранги их поделили – чинами, то есть, наградили. И Олимп у нас есть свой – Эдем, кажется? Ну, хватит об этом, а то и я сейчас безбожником стану. Вот теперь давай дальше выкладывай!

– Завелись у нас ещё паршивые овцы… Да, дела…

– Да хватит повторять – я уже давно всё понял! – оборвал священника Вольдемар. – Говори по делу.

– Ну, там ещё мясник этот… Такую речь недавно старухам толкнул! Как будто церковь с митингом спутал!

– Много ты ему задолжал? – ухмыльнулся Вольдемар.

– Да как сказать… С конфискацией мне бы хватило… – на минуту прервался священник и продолжил. – Племянник его – ему вовсе не племянник! Дымком от костра частенько его одежонка пахнет… Как будто в лесу живёт. Холодно ведь там…

– Понял, будет тебе с конфискацией. У меня из головы не выходит эта листовка. У кого-то в городе радиоприёмник остался… Озаглавлено-то как: «Из сводки Совинформбюро»… Тряхни-ка своих стариков – у кого это приёмник спрятан?

– Постараюсь.

– Аккуратней только, – сжал губы гестаповец и, прищурившись, дополнил: – Радиоприёмник – вещь ведь дорогая, не каждой голытьбе до войны была по карману. Припомни, кто до войны посостоятельней был, – и вперёд! Городишко небольшой, так что поскорей бы надо…

– Ну, это само собой… А что, Москву ведь взяли же? – осторожно произнёс поп.

– Да пока нет… Но возьмут. Потери у большевиков такие… – махнул рукой собеседник. – Ни один народ, ни одно государство после таких потерь оправиться не сможет. Большевистский зверь на последнем издыхании… Думаю, к Новому году фюрер управится с ними.

– Дай то Бог! – истово многократно перекрестился священник.

Собеседники не торопясь сели за стол, священник перекрестил еду на столе и бутылку водки из старых, советских ещё запасов, и, зубами стащив с неё пробку, разлил по стаканам. На аппетит священник никогда не жаловался и времени на еду не жалел.

Дом возле железной дороги с полуразрушенной крышей, непригодный для жилья, был всё-таки жилым. Заселён несчастными жителями, у которых не было никакого выбора. Он был переполнен людьми, хотя и был изрядно повреждён во время боёв за город. Теперь оккупационные власти наводнили его по специальным разрешениям множеством беженцев и погорельцев. Жили целыми семьями даже на полуразрушенном чердаке. А в подвале пространство с людьми делили ещё и крысы. Но там было всё же потеплее, хоть и воняло.

В двери с щелями одной из комнат тихо, аккуратно постучали. Уставшая от стирки чужого белья женщина с удивлением на бледном лице вытерла руки сухой тряпкой, взяла со стола керосиновую лампу, чтобы посветить, подошла к двери и спросила:

– Кто там?

– Открывай, Степановна!

Женщина открыла засов двери, услышав знакомый, почти родной голос священника.

В квартиру, опрокинув с табуретки на пол корыто с мокрым бельём, ворвались полицаи и гестаповцы. Как-то не сразу, но мать вихрастого подростка поняла, что её сына бьют нещадно полицаи… Но за что? Она бросилась к нему – её тоже принялись избивать ногами и кулаками.

Через четыре дня на привокзальной площади засуетились плотники, проверявшие прочность конструкции дежурной виселицы. А затем всех попавшихся в очередной облаве горожан полицаи согнали к привокзальной площади. Вскоре из-за перекрёстка показался крытый зелёным брезентом грузовик в сопровождении мотоциклистов. Кортеж обогнала легковая пепельного цвета машина и остановилась у здания вокзала. Из неё вышли двое: офицер в чёрном мундире и человек в штатском – Вольдемар и переводчик.

Из подъехавшего грузовика выволокли полуодетых растерзанных людей. Толпа заволновалась, раздались крики и плач, но под взглядами и окриками полицаев всё стихло.

Один из полицаев распихал в шеренгу прижавшихся к друг другу узников и подозвал напарника с заготовленными плакатами. Вдвоём они быстро и ловко навесили на шею каждому приговоренному по плакату. На этих плакатах лаконично чернело: «Партизан». Затем связанных потащили по приставленной деревянной лестнице на эшафот. Вскоре к офицеру подбежал и бургомистр города, в котором так бесцеремонно бывшими советскими школьниками был нарушен немецкий порядок. Переводчик забубнил обращение к горожанам от имени военного коменданта, потом зачитал текст приговора юным преступникам и их учительнице. Мест на виселице хватило всем.