Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 65 страниц)

– Да не уголовный я, – с досадой глядя в окно купе, ответил Гриша.

– Да я и так вижу, что не урка какой! – кивнул попутчик.

– Я и повоевать успел…

– Что? – вздёрнул брови собеседник.

– Начинал в сорок первом в Белоруссии, закончил в Венгрии… – заоткровенничал Гриша.

– Как же тебя так угораздило? – перешёл на «ты» собеседник, доставая из своего чемоданчика бутылку с водкой и свёртки с едой.

– Да так… – махнул рукой Гриша.

– Дезертир?

– Бог миловал! Пришёл с тремя вот орденами, и «За отвагу» была… Не хвастаю, так как-то… Должен был ещё получить медали за освобождения всякие, да не успел – отобрали на суде да и отправили…

– За что? – посуровел попутчик.

Гриша присел рядом с ним и, сам не понимая, почему и как, вдруг стал расстёгивать и развязывать перед совершенно не знакомым ему человеком все запутанные узелки со своей души. Ритмично отбивали на стыках свои такты колеса вагонов, проносились мимо случайные блики каких-то фонарей, затем всё окуналось в беззвёздную пропасть бескрайних просторов земли, и что-то совершенно новое, и отнюдь не враждебное проявлялось снова и снова в жизни Гриши. Незнакомец записал свой адрес на полях газеты и просто и доходчиво предложил ему после побывки дома приехать к нему в Колпино.

Он не задержался в своём селе. Да никто и не уговаривал его остаться – родня, та и вовсе не столько обрадовалась его возвращению, сколь перепугалась, чего от него и не скрывалось. Гриша погостил пару дней дома, да и уехал в Колпино под Ленинградом. Как ни странно, но в целях возрождения после военной разрухи «Ижорский завод» не подпадал под меру наказания, известную как поселение за сто первый километр от крупных городов. Нужны были рабочие руки, и потому даже с такой нехорошей уголовно-политической статьей, как у Гриши, можно было устроиться работать на завод. (Но если только по рабочей специальности). Что он и сделал по совету своего попутчика. Тем самым попутчиком был Николай Никодимович Протасов. Человек из старых ижорских кадров. Он и помог Грише на первых порах: устроил в общежитие для рабочих, взял к себе в цех под своё слово да и поднатаскал его так на токарном станке, что уже через несколько лет Гриша увидел свою фотографию на доске почёта у заводоуправления. А вскоре его почти что за шиворот он же, Николай Никодимович, затащил в вечерний техникум рабочей молодежи. Учился Гриша неплохо. Мог бы и лучше, да девки попались ему в его группе больно весёлые и смазливые.

…Вначале никто ничего толком не понял, а потом и сами объяснения никто не сумел осознать – умер Сталин. Звучал как-то по-особенному мрачно заводской гудок, были митинги в цехах, звучали речи, люди растерянно ходили по цеху и бурлящей рекой расходились после работы по домам.

Затем наступили не очень понятные времена: мир не рухнул, завод как стоял, так и стоит, и работу, и жизнь никто не отменил. Ещё через некоторое время грянул партийный съезд, наповал сразивший культ личности сумбуром и бестолковщиной странного правления в стране. Вскоре к Грише подошёл начальник цеха – свою биографию Гриша ни от кого не скрывал.

– Гриш, тут вот какое дело… – начальник помялся, как будто сам не верил в то, что хотел сказать. – Понимаешь, реабилитация, одним словом. Слушай, ты ж ни в чём не по сути дела не виноват. Давай ко мне в кабинет, да напишем-ка вместе просьбу о твоей реабилитации, – начальник был из числа тех, кто полностью изведал свою меру лиха в эвакуации на одном из оборонных заводов.

Грише помогли составить письменное прошение на вырванных из ученической тетради листах, в сути которого было нечто важное для его судьбы, но в успешном итоге которого он очень сильно сомневался. Однако через несколько месяцев его вдруг вызвали в заводоуправление, где объяснили, что его срочно вызывают в Ленинград к большому партийному начальству. Внутри Гриши что-то дрогнуло, и он с потерянным видом спросил:

– Сухари сушить?

Член партийного комитета завода встал из-за стола и, левой рукой слегка поправив протез правой, подошёл к нему и протянул листок:

– Читать умеешь? Читай… Если бы что не так, то не приглашение пришло бы, а за тобой приехали бы сами. Езжай спокойно.

Вернулся из города Гриша изумленный и в каком-то растерянном состоянии. В дрожащих руках он держал небольшую картонную коробку со своими боевыми наградами и странную бумагу, где чёрным по белому было написано, что он ни в чём не был виноват и что он теперь не имеет никакой судимости. Обойдя знакомых по цеху и каждый раз разворачивая перед ними свёрток, Гриша с удивлением говорил одно и тоже:

– Надо же, и медаль «За оборону Ленинграда» добавили, и медаль «За взятие Будапешта», и медаль «За победу над Германией», и ещё вот тут – ещё одна медаль «За отвагу» и орден Отечественной войны II степени… А я и не знал…

И не мог понять, почему его знакомые, выслушав его, отворачивались от него, а у него самого текли слёзы…

Вскоре к нему опять подошёл начальник цеха (понимаю, что такое невозможно в наши дни, но, увы, тогда начальники не гнушались общением со своими рабочими).

– Гриш, у тебя когда отпуск?

– Да через месяц… – оглянувшись на начальника, ответил Гриша.

– Слушай, Гриша, мотай-ка ты в отпуск с понедельника…

– Эт ещё зачем? – удивился Гриша, остановив вращение шпинделя своего токарного станка.

– У тебя отпуск четырнадцать дней, так?

– Ну, так, как у всех… – в недоумении Гриша взял паклю со станка и, вытирая руки, уставился на начальника, ожидая какого-то подвоха.

– Гриш, слушай сюда, видел новый пролёт к цеху пристроили? – вздохнул начальник.

– Ну, видел, а как же… – отозвался Гриша, пытаясь понять, что ему сулит внеочередная встреча с начальником цеха.

– Гриша, там сразу два участка новых станочных будут: Ижорский завод – эт тебе не хухры-мухры, это «Атоммаш» теперь будет. Набираем толковых станочников. Пойдёшь туда?

– А почему и нет? – облегчённо вздохнул Гриша.

– Вот и лады. Катись в отпуск с понедельника… Две недели, а там у тебя отгулов сколько накопилось? Только не врать…

– Ну, восемь… – улыбнулся Гриша.

– Ну вот, через три недели, парень, через три недели, там уже будут налаживать станки и дуй туда! Восемь дней у него… День скинешь – не обеднеешь. Я тебя уже в список внес… Напиши заявление, и утром завтра сдашь табельщице вместе с пропуском… Лады?

– Хорошо… – улыбнулся Гриша.

Начальник тоже улыбнулся и пошёл навстречу мастеру с бригадиром участка, которые явно что-то не смогли поделить между собой и горлопанили на весь цех.

До этого Гриша даже не знал, что ему делать с таким количеством дней без дела, без забот. Старался даже пораньше выйти на работу. Хорошо хоть девчонки были – а так бы и вовсе со скуки помереть можно было. Хотя и была уже у него (между нами говоря) на примете девчонка для всей оставшейся жизни. Да родители у неё были уж больно строгие и правильные. А у него уже была совсем уж никудышная в таких случаях репутация закоренелого холостяка, да ещё и бывшего зэка…

Гриша соскочил с попутки на развилке и направился напрямик, через косогор, по незабытой тропинке в родное село. Потом ещё немного по лесной тропе и вот, наконец, со склона холма через деревья и кусты завиднелись такие знакомые крыши домов и скаты амбаров. Но что-то его стало вдруг беспокоить: к пению и к трелям лесных птиц стал добавляться и усиливаться по мере приближения к селу непонятный шум и гам.

Выйдя к селу, Гриша остолбенел: над селом в разные стороны летали и приземлялись непонятно где и курицы, и гуси, и утки, а по улицам носились свободолюбивые телята и овцы с козами. Всё это и создавало странный шум и гам. Изредка перекрывая весь этот гам, на всю округу звучали непечатные слова частушек и слышался визг гармошки из дома управления колхоза, расположенного в начале села.

Гриша заспешил домой, с немалым удивлением озираясь по сторонам и пытаясь понять, что к чему. Тут ещё ему по пути прямо под ноги вывалился из калитки бородатый незнакомый дед в рваной рубахе, да так и остался лежать, блаженно похрапывая и вздрагивая в беспамятстве ногами. Гриша, осмотрев его со всех сторон и не найдя повода для оказания помощи, обошёл павшее тело и заторопился к дому.

Дома никого не было. Он сложил чемодан и новомодную сетку с вещами на скамью перед крылечком и пошёл на поиски родных. Правда, ему недолго пришлось их искать. По дороге из коровника за околицей навстречу ему, ускоряя шаг, шли мать и сестра. Не веря своему счастью, они рыдали и, невнятно что-то шепча, прижимались к нему, боясь отпустить его от себя. Вечером Гриша пообщался с набежавшими соседями и с удивлением узнал, что на своё прежнее место вернулся… Тимоха. Реабилитированный как жертва культа личности, он процветал! Теперь при Хрущёве его никто не беспокоил. За то, за что сажали при Сталине, теперь можно было получить даже награду (если постараться). На любые обвинения можно было без всяких оправданий заткнуть рот обвинителям:

– Молчать, сталинский выкормыш! Мало вы кровушки пролили?! Кровь людская не водица! Это вам не 37 год!

На следующий день они встретились. Тимоха сидел в новенькой тельняшке за огромным столом и перекладывал на нём грампластинки.

– Привет, Тимоха! – оглядываясь по сторонам, поздоровался Гриша.

– Здравствуй, коль не шутишь… – напрягся председатель колхоза.

– Ничего не хочешь мне сказать? – поправив на себе пиджак, негромко произнёс Гриша.

– А что мне говорить? – примял пятернёй свои лохматые седые волосы Тимоха и грозно уставился на посетителя.

– Кх-гм… Ну, как ты столько народа сгноил… – кашлянув, выдохнул Гриша. – Да ещё…

– Ничего и никого я никогда не гноил. Время было такое… – прервал Гришу председатель.

– Да ты что, время такое было? – усмехнулся Гриша.

– А чё, можно подумать, ты этого не знал? Выкормыш подкулацкий!

Гриша понял, что разговор как-то не складывается, и просто молча от всей своей крестьянской души вмазал кулаком в челюсть Тимохе. Тимоха рухнул было на пол, но Гриша поднял его и, выбросив через порог во двор, стал дубасить его почём зря на глазах сбежавшихся на крики Тимохи изумлённых односельчан. Гриша, как мог, так и объяснял всем собравшимся свидетелям, что из-за этого урода он больше не может и не хочет слышать гармонь! Этот Тимоха лишил его чувства прекрасного! И вообще, он гад, каких ещё поискать было даже в Третьем рейхе! Он тогда много чего наговорил…

Вызванный участковый вместе с понятыми долго беседовали с Гришей и со всей его роднёй. Председателя увезли было в районную больницу, но под вечер вернули его на той же машине скорой помощи обратно. Посмотреть на него, посочувствовать ему пришли многие, заодно и опохмелялись. Со своими синяками Тимоха среди колхозников с подобными же украшениями не шибко выделялся. Участковый вместе с двумя милиционерами какое-то время осматривал место происшествия. Потом стал выспрашивать Гришиных односельчан про их житие-бытие. Затем он, немного уставший от общения с людьми, перед своим отъездом встретился с потерпевшим:

– Тимофей Иваныч, чё делать будем?

– Как что? Сажать подлеца! Он, он… Меня обозвал по-всякому! – стукнул по столу кулаком Тимоха.

– Нет, всё-таки как-то… А если всерьёз? – внимательно разглядывая в упор председателя, проговорил чекист. – Что ты сам – то, что думаешь?

– Да ничего я не думаю! Обнаглели совсем! То вам не 37 год! Мочить его надо! Сталинист проклятый!

– Ты бы заткнулся, – невозмутимо посоветовал участковый. – А то все эти приписки к планам всплывут. Сколько, говоришь, гороха и фасоли посеял и собрал?

– Какой горох, какая ещё фасоль? – закинул голову назад Тимоха.

– И я о том же. Какой горох, какая фасоль? Ну, горох-то ладно, а фасоль? В наших-то краях… – язвительно заулыбался участковый.

– Ты чё мелешь? – Тимоха аж скривился от таких упреков.

– Я? – искренне удивился участковый. – Я – мелю?! А кто в район посылает брехню всякую про селекцию какую-то, экспериментальные посевы и сдачу урожая? Я, я посылаю? Да тут ещё и ячмень на полях пропадает… А по бумажкам всё как бы в порядке…

– Хватит, хватит… – спохватился Тимоха. – Давай разойдёмся с миром…

– Давай, а Гриша согласиться? – вздохнул участковый.

– Решай сам… – сморщился от унижения сильней, чем от боли, председатель.

– Хорошо, только запомни: больше о репрессиях в моем присутствии ни слова. Глаз на жопу натяну! Ты всё понял? – и, не слушая ответа председателя, участковый повернулся и заскрипел протезом ноги к ожидавшим его милиционерам у мотоцикла с коляской.

– Да… я… – вслед ему сплюнул Тимоха.

Из родного села на работу Гриша вернулся с опозданием. Пришлось ему всё же отсидеть во время отпуска пятнадцать суток в районе за дебош. Но он ни о чём не жалел – даже милиционеры его подкармливали домашними пирожками и, выводя его на общественные работы, отворачивались, если Гриша заводил непутёвые разговоры с какой-нибудь симпатичной прохожей. На завод, как это полагалось в те времена, из милиции бумагу о проступке Гриши почему-то так и не прислали. (Странно… Для тех-то времён.)

– Бесы завелись в России! Завелись давно и не вывести их никак… Людей путают… – отшучивался Гриша на перекурах с друзьями по цеху, когда те пытались расспросить его о его поездке домой. Обычная, в общем-то, для того времени и странная для нас история.

Кто к нам с мечом… (тьфу ты, с калачом)

Немцы загоготали, и один из них, подбежав, дал пинок под зад Борису. Он, улыбаясь и кланяясь, загорланил на все лады:

– Данке шон! Данке шон, херры-господа!

И снова обернулся к блокадному городу, пытаясь угадать свою будущую участь…

Шла война. Её долго ждали и не то чтобы дождались, а просто упустили из виду, отвлёкшись на свои и чужие представления и предчувствия о грядущей войне. Борис как-то очень быстро попал в плен, как и многие его соотечественники, растерялся, потому что плохо соображал, что такое война и зачем это она ему жизнь должна ломать? Что он плохого сделал и кому? В политике он не разбирался, с властями не ссорился. Трудился себе, как мог, подворовывал, как все, если чего не хватало. Фильмы про светлое будущее не терпел, ходил, не таясь, в церковь – там объясняли смутно, но многозначительно, что, мол, бедствие это – советская власть – пройдёт, как прошло татарское иго. Христос спасёт. Подождать только надо немного. А там и царь-батюшка, глядишь, вернётся. В его полку немало было таких, как он… Были и другие, которых Борис сторонился, звериным чутьем угадывая в них что-то нечеловеческое. Такие вместо того, чтобы сразу сдаться цивилизованным европейцам, стояли насмерть: подрывали себя гранатами, отстреливались до последнего патрона и шли в отчаянные, никому не нужные штыковые атаки. И при этом не верили в Христа, а верили в какую-то такую, очень непонятную идею… От таких он держался подальше и испытал даже какое-то облегчение, когда бросил винтовку и обоймы с патронами себе под ноги и поднял вверх руки перед двумя весёлыми немцами. Когда его повели в общей колонне с такими же бедолагами, он сразу пристроился к тем, кто, расстегнув ворот гимнастёрки, демонстративно нёс на груди нательные крестики. На службе в мирное время подобное было просто невозможно: сразу же начинались нудные воспитательные беседы с политруком, а там и до карательных мер было недалеко.

В фильтрационном лагере пленные разделились на три части: одна часть, куда попал, сам того не понимая Борис, с нетерпением ждала посещения батюшки в сопровождении двух офицеров в чёрных, не в полевых мундирах. (Это был, напоминаю, 1941 год). Другая часть состояла из колеблющихся, мятущихся в своих ожиданиях, растерянных людей. И третья часть из тех, кого немцы раз за разом выводили на расстрел, если они сами не успевали умирать от ран и голода.

Борис с напарниками частенько по приказу охранников выволакивали за колючую проволоку тела мёртвых красноармейцев и сталкивали их ногами в предусмотрительно выкопанные рвы. Эти рвы изо дня в день копали сами же богомольные пленные и взамен получали дополнительный паёк – банку консервов и ломоть хлеба.

На презрительные взгляды и выкрики других пленных Борис не обращал никакого внимания, просто в таких случаях целовал свой крестик и молился за проклятых грешников. Однажды ему пришлось по приказу охранника тащить ещё живого израненного солдата ко рву за ноги. Перед тем, как сбросить его в ров, Борис на всякий случай пошарил по его карманам. Солдат вдруг очнулся:

– Ты кто? – глаза раненого из-под грязных бинтов на голове смотрели спокойно и осмысленно.

– Да это я… – замямлил Борис, – В общем, тебе туда надо! – махнул он рукой вниз.

– А, так это ты… – прошептал солдат.

– Покайся, – неожиданно для себя вдруг разговорился Борис, – покайся, Боженька добрый и, глядишь, тебя не забудет.

– Ваш Боженька? – с трудом улыбнулся солдат.

– А ты чё, безбожник? – испугался Борис.

– Да нет. Просто я с Богом без посредников общаться привык, а ты через попов… – прокашлял раненый. – Потому-то он и не слышит таких, как ты… Попы его от вас оберегают…

– Да пошёл ты! – вскипел от злости Борис и столкнул солдата вниз. – Учить ещё меня будешь, голодранец краснопузый! После войны увидим, кто умный… А кто живой.

Вскоре его подозвал к себе батюшка и без лишних предисловий спросил:

– Готов ли ты, раб Божий, помочь России-матушке избавиться от большевизма?

– Готов, батюшка! Только дурак в ложке видит винтовку, а умный в винтовке видит ложку! – ответил Борис, целуя руку попу.

– Вот тогда служи верой и правдой господам-освободителям, – перекрестил Бориса священник и, пристально глядя ему в глаза, продолжил: – Пришли они к нам пусть и иноверцами, но по велению Господа нашего общего спасти нас от этой советской чумы. Нет ли в сердце твоём зла против них? Нет ли в уме твоём злобы против вождя общего нашего – Адольфа Гитлера? Воина небесного, присланного к нам во спасенье наших душ?

– Нет злобы, батюшка. Эк он наших комиссаров молотит. Любо дорого…

– Тогда ступай и займи своё место среди воинов Христовых… – с этими словами пастырь указал на шеренгу бывших однополчан Бориса.

Он встал в строй, почувствовав прилив гордости за свою судьбу. Рядом, правда, стояли и калмыки, и ещё какие-то иноверцы, но это его уже не смущало – велика Россия! И спасать её придётся даже с помощью таких азиатов (на всё про всё православных может и не хватить).

Один из немцев в чёрном мундире что-то долго и громко говорил батюшке. Тот кивал головой, о чём-то переспрашивал, а после, приняв паникадило от одного из пленных, принялся махать им перед шеренгой пленных. Затем он остановился в середине перед ними и громогласно произнёс:

– Рабы Божьи, внимайте! Завтра прибудет ещё множество душ сюда на покаяние, за искуплением своих грехов! Служили они вольно или невольно сатанинской власти большевиков! За то им господь кару и отмерил! – с этими словами он повернулся и, показывая на оставшихся пленных красноармейцев, лежащих или сидящих, израненных и больных, продолжил:

– Вот кто загораживает свет Божий от взора людей! Уймите их. Помогите им поскорее предстать перед судом небесным! Дайте их душам успокоение и благость!

…Борис с товарищами добросовестно, отходя лишь на перекур да на водопой бил и добивал лопатами красноармейцев и оттаскивал их после за ноги в ров. Их было не жалко. Борис, как во сне, припоминал каждому из своих жертв свои бесчисленные, как ему казалось, обиды: и ухмылки прежних, советских, товарищей по поводу его крестика, и шутки над его аппетитом, военкома с его металлическими зубами и воплями о войне народной, о войне священной, о прошлой жизни, где было так всё изгажено дисциплиной во имя народа… Да мало ли что приходило ему в голову, когда в очередной раз он втаптывал чужие тела в широкий и глубокий ров, старательно выкопанный им и его подельниками. Тем более, что рядом стоял батюшка и осенял всё происходящее крестными знамениями. Так под речитатив слов из Священного писания Борис получил право на новую службу.

Позже их привезли в захолустный городишко, где на старых указателях значилось: «Красногвардейск», а на новых и по-русски, и по-немецки значилось: «Гатчина». Здесь Борис впервые узнал, что его зовут теперь хиви (Hilfswillig).

«Добровольный помощник вермахта» – так было записано в его учётной карточке военнопленного. В Гатчине, или как прозвали город большевики – в Красногвардейске Борис так и не успел освоиться:

– Рус – шофёр? – спросил его кто-то из немецких господ.

– Да как же так? – растерянно ответил Борис. – Меня уже сто раз допрашивали! Шофёр я, шофёр!

– Гут, ты есть наш шофёр, – с этими словами немецкий офицер указал ему на запылённый грузовик.

С этого дня началась у Бориса почти сказочная жизнь: днём крути баранку, а вечером – шнапс с пивом пей! Девок немерено – все норовят околпачить немецкого водилу! Так и норовят после постели свадьбу в церкви какой сыграть! Много таких Борис повидал, но хотелось ему по старой памяти добраться до комсомолки одной и устроить её после себя в солдатский бордель… В наказание за то, что отвергла когда-то его ухаживания.

Зима пришла быстро и была по-особенному незажиточная. Борису приходилось возить всё: и боеприпасы, и продовольствие, и даже гробы. Но он считал, что жизнь вполне удалась – вот-вот большевики откинут лапки кверху и будет, наступит настоящая жизнь! Вот тогда-то он развернётся! Вот тогда-то он вернёт имя своей семье – и будет у него настоящий трактир, но не на Лиговке, не к ночи будь она помянута, как было прежде у его семьи, а на самом Невском проспекте, и будут туда хаживать настоящие хозяева жизни, а не эти голодранцы. А по праздникам будет он со своей женой (уж он-то жену себе подберёт стоящую, с родословной!) стоять в церкви и, зажигая свечи, поминать родных и проклинать большевиков.

Утром 25 декабря его срочно послали на позиции дальнобойной артиллерии. Войска группы армий «Север» не испытывали недостатка ни в чём. Их, в отличие от войск группы армий «Центр», большевики особо не беспокоили. Но Рождество надо было отметить особо, потому в дополнение к обычному рациону ему доверили доставку посылок, присланных из самой Германии, и дополнительной выпивки.

Борис без особых хлопот добрался до предместья Красного Села у Вороньей горы и вскоре уже помогал разгружать ящики с французским коньяком и посылочные мешки.

– Рус, зер гут! – всё потешался над ним знакомый фельдфебель. – Ленинград капут! Ти есть хороший рюсский!

Товары все попали по назначению, и Борису даже перепала от добрых немцев бутылка портвейна. Тут из блиндажа корректировщиков вылез офицер без фуражки, остолбенел, увидев Бориса в телогрейке, и потом, расхохотавшись, поманил его пальцем и заорал:

– Ком цу мир!

Борис в три прыжка оказался перед ним навытяжку. Офицер что-то говорил, но Борис его по незнанию немецкого языка воспринимал с трудом. Выручил фельдфебель:

– Ванька, ты будэш стрэлат по Троицкий собор! – с этими словами он подвёл Бориса к лафету огромного сооружения.

– Это есть пушка! Ты брать это, – фельдфебель дал в руки Борису какой-то металлический витой шнур, – ты будешь драть по команда!

Борис закивал головой и всем видом показал, что он готов выполнить приказ господина офицера.

Тот осмотрелся, подозвал к себе ещё нескольких бравых, но пьянющих солдат и что-то стал им объяснять. Всё это время Борис терпеливо ждал очередных указаний. Наконец фельдфебель заорал:

– Фойя!

Борис с перепугу дёрнул шнур. Невероятный грохот потряс округу, и в то же время из огромного ствола выплеснулось пламя.

Он, несмотря на широко открытый рот, всё-таки оглох и с восхищением перед силой и мощью немецкого орудия посмотрел вслед за выпущенным снарядом. Потом он несколько минут поочередно пальцами лез в свои уши и нещадно тряс ими, чтобы восстановить слух. Ещё через несколько минут ему поднесли фарфоровую кружку с коньяком и поздравили с Рождеством. Он запрокинул голову и, смакуя напиток, проливал его в себя как настоящее причастие в церкви, при этом блаженно внимая гулу и грохоту немецких бомбардировщиков, летевших бомбить Ленинград.

В зимнем небе ярко мерцали такие далёкие и холодные звёзды, совершенно равнодушные к земным страданиям. Небольшая тучка застряла над Пулковскими высотами при свете полной луны и так не разродилась мириадами снежинок, как обычно. Над городом, застывшим чёрными обломками мироздания, кое-где от разрывов бомб авиации уже блеснули всполохи пожарищ. За Вороньей горой замелькали фары других автомашин, спешащих пополнить припасы доблестного вермахта.

Закуску Борис нашёл сразу: повар батареи, пьяно икнув, кивнул на один из котлов. Из блиндажа-кухни Борис, чтобы его не заподозрили в чём-то нехорошем, выбрался тотчас же и, спрятавшись за штабелями огромных снарядов, укрытых брезентом, стал с жадностью обгладывать большой кусок варёной курицы. За пазухой у него был припрятан на следующий раз приличный шмат сала. А под сидением в кабине грузовика его ждали буханка хлеба и две добытые при разгрузке машины бутылки вина с палкой копчёной колбасы. Он жадно ел и давился, потом стал громко рыгать и блаженно пердеть… Жизнь православного воина, кажется, удалась… Слава Господу нашему!

…По ночному городу уже тащили не первые санки с покойниками. Город умирал. Но не мог никак умереть. Была какая-то другая вера, обладающая невероятной силой правды и жизни. Её, именно её знание, её важности для будущего придавало надежду живым. Ещё остававшимся в живых…