Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 65 страниц)

История русской картошки

Славен был Пётр Алексеевич – император российский – своим миролюбием и покладистым нравом. Но однажды даже он, Пётр, разозлился не на шутку. Дня два его трясло от злобы, и лишь супруга Екатерина, не отходя от него, спасла немало жизней только одним своим присутствием.

А взбесила Петра его же собственная наивность: пытаясь спасти многие волости своей империи от неумолимой неурожайности последующих лет, приказал сажать картофель. Год-два он ещё как-то терпел. Крестьяне благодушно и смиренно закапывали картофель, и как только удалялись государевы слуги, дружно крестили скрученными пальцами (кукишами) вслед дорогу, по которой те исчезали в пыли с конфискованными у селян продуктами. Этими же пальцами осеняли себя крестными знамениями и тут же перепахивали всё и сажали на своих огородах более привычные овощи: репу, морковь, свёклу, капусту и тыкву, иногда огурцы.

Это однажды и взбесило Петра:

– Алексашка!

– Что, мин херц? – вырос как из-под земли сзади него Меншиков.

– Ну, что скажешь?

– Ты это о картофеле? – с невинным видом спросил Алексашка, держась подальше от самодержца.

– Ну, да! – закипая царственным гневом, ответил Пётр.

– Государь, ну зачем ты со своим народом так зло поступаешь? – притворно обиделся Меншиков и даже как бы смахнул слезу.

– Я? Это я – зло обращаюсь с подданными? – Пётр схватил за волосы любимца, запамятовав, что нравом сам он добрый и великодушный.

– Петруша, Петруша… – вкрадчиво вмешалась Екатерина.

– Ладно, Катька! А ты дело говори! – стал успокаиваться Пётр, накручивая на руку не парик Меншикова, а его волосья. Парик, тот по скупости своей Алексей Данилыч по привычке прятал в штанах, спасая им свои ягодицы от неизбежной порки или пинков.

– Государь, – начал как-то издалека Меншиков, – не надо было развозить по деревням мешки с картофелем и раздавать крестьянам! Тогда и попы не наущали бы всех против тебя! Они там с амвонов всех утверждают, что с помощью этих бесовских клубней решил ты народ извести! Всех до единого!

– Так попов…

– Мин херц, не горячись! Дай слово сказать… – ехидно улыбаясь в глаза царю, попросил Меншиков.

– Говори!

– С попами и так разберёмся – патриарх на ладан дышит. Помрет и никаких выборов нового. Вот и всё. Ты же сам так решил. А с картофелем… Немецким языком тут дело не исправишь. Назовем картофель… Назовем – государевым добром, ну, собственностью, ну это для обихода. Это – первое. Второе: каро… картофель – под арест! – поднял указательный палец вверх Меншиков и добавил: – В амбары его, и назначить особых кладовщиков, которые будут бдеть за ним. Да, и не просто людей назначить, отвечающих за картофель. Этого мало. Даёшь пятую часть хранимого картофеля на всякую там усушку-утруску. То бишь, на порчу.

– Ты что – издеваешься? Они же тут же всё перепортят, а за него талерами голландцам заплачено! – возмутился Пётр.

– Погоди, мин херц, дай договорить! – вспотел Меншиков под гневными очами царя.

– Продолжай.

– Мин херц, назначь смертную казнь за воровство картофеля из государевых амбаров и с царских огородов…

– Что?!

– Да, да, мин херц! – состроил невинное лицо Меншиков и, подмигнув и царю, и Екатерине, пояснил: – Смертную, лютую казнь. Затем в Петергофе на твоём огороде высаживаем картофель и целый батальон гвардии ставим на круглосуточный караул. Воров – вешать!

– Ты… ты думаешь, будут воровать? – сконфузился Пётр. (Наивный был всё-таки наш император).

– Мин херц, я бы на их месте не удержался! – с самым невинно-простодушным видом ответил самодержцу Меншиков. – И бунтовать будет некому. Мин херц, вот представь себе…

– Чево? – нахмурился Пётр, поднимаясь со стула.

– Мин херц, погоди, погоди, бить будешь потом. Утром идет батальон. Как тебе гвардейцы? Грудь колесом, ж… па ширше телеги, кулачищи, яйца – гуси в обмороке.

– Картошка при чём? – вздохнул Пётр, засучивая рукава.

– Мин херц, дослушай же! – с опаской глядя на кулаки царя, сказал любимец. – Идут гвардейцы со знаменами полка. Следом барабанщики числом в сто человек… Барабанная дробь… Идет император Всея Руси… С семьей. Следом батальон гвардии с картофелем на вытянутых руках, несут в вазочках и ларцах…

Вдохновение, вдохновение художника посетило вора, или художника посетила муза воровства в краденом мундире целомудрия?

– Картофель… Гвардия идет трахать картофель? – оторопел император-реформатор, понятия не имевший о размерах собственной страны, но разделивший очень жёстко население на сословии с их ясными и чёткими обязанностями по табелю о рангах. Гвардия и картофель для него стали несусветным и неожиданным соединением несовмещаемых в уме определений.

– Мин херц, гвардия ково хочешь… Но потом. Вот ты всю империю им разрешаешь… Картошку им жалко доверить?

– Не-е, в женских делах я им даже дырку в заборе не доверю – разнесут. До Триумфальной арки… – внезапно успокоился Пётр и задумался.

– Так приступим? – вкрадчивым голосом спросил Меншиков.

– Будь по-твоему. Выполняй… – царь взгрустнул. Вокруг продолжалась гигантская стройка будущей столицы. Он, император, сподобился построить всего-навсего домик… Домик Петра. Бояре всякие уже принимали его в своих хоромах как последнего бродягу. У них почему-то деньги были, а у него… Наверное, всё война против шведов забрала. Но как с этим мириться? А война есть война: налоги, поборы, взятки… А голод будет… будет. И что с этим делать? Оставшиеся в живых опять за колья и вилы возьмутся? Так гвардейцев каких, наёмников, опричников не напасешься на этот самый русский народ. На кол батюшку государя посодют… А картошка-то даже без соли и масла за хлеб сойдёт. Животы набьют и бунтовать не будут.

Пётр понимал, что подданные, те, кто обязан платить налоги, могут какой-то год и не сдюжить с голодухи. Вся Русь-матушка так обобрана, что и похлёбкой из крапивы на всех не оправдаешь свои великие замыслы. А тут ещё за парики и за камзолы французские золотом а то и хлебом платить надо. В Европе тоже столько народу мрёт от голода…

Однажды на ранней заре в Петергофе царь со свитой и гвардейцами под барабанный бой и со знамёнами собственноручно вышел сажать картофель. Слуги и остальной люд с близлежащих поселений испуганно поглядывали из-за изгороди и кустарников за необычным поведением самодержца. Впереди процессии с важным видом вышагивал царь, за ним на красных бархатных подушках в золочёных ларцах несли картофель. Рядом с императором шествовала императрица в песцовой мантии. Дорого в те времена песец стоил… дорого. (Не каждой императрице по карману было). Первый ларец самодержец опустошил лично. Под тревожный бой гвардейских барабанов он вынимал очередную картофелину из ларца, обтирал её от комочков грязи белым кружевным платочком и бережно опускал овощ в заранее вырытую лунку. Затем по его примеру так же повели себя все придворные. Посадку завершили звуки серебряных фанфар. Пётр веселился, одаривал гвардейцев деньгами и напутствовал их на верную службу во благо отечества.

Поодаль от огородов подданные заселили все кусты, дабы лицезреть самодержца. Их любопытство усилилось непонятной для всех причиной такого торжества. Среди них выделялся поп, чьи телеса природа скрыть в кустарниках так и не смогла – поп держал в руках подзорную трубу и время от времени пристально вглядывался в картофелины, извлекаемые из царских ларцов. Из его бормотания было понятно, что его просто измучила неведомая стоимость драгоценных предметов в царских ларцах. Его хищная алчность временами прорывалась из него наружу еле слышным чтением псалмов.

…Белую ночь в Петергофе заволокло туманом и сыростью. По краям огородов развели костры. Возле них грелись свободные от караула гвардейцы. Какие-то тени в тумане суетились, приближались к служивым, жестикулировали руками, тряслись головами, потом исчезали и вновь появлялись. Гвардейцы – народ отчаянно храбрый, могли и с чертями общаться, не то, что с какими-то там пугливыми тенями. И так стало продолжаться изо дня в день.

Время неумолимо истребляло недолгую жизнь на земле, даря кому-то радости, кому-то горести, надежды и разочарования, а кого-то или что-то напрочь забывая. После посадки картофеля каждый день теперь с утра гвардейцы коленопреклонённо под барабанный бой целовали полковое знамя и клялись защищать картофель от всех супостатов на земле. А начиная с вечера короткими белыми ночами они же общались с тенями и призраками северного прохладного лета. Потусторонняя нечисть боязливо иногда копошилась на грядках…

Запасы картофеля тем временем редели-редели, пока окончательно не опустели амбары. С урожаем тоже не задалось – вырастала, судя по ботве, почему-то привычная всем репа вместо картофеля. Воров искали, ловили, калечили беспощадно, говорят, что даже вешали или рубили им головы. Вкрадчиво государевы люди объясняли ворам, что как бы нехорошо тырить иноземное, опасное для здоровья (тут палачи руками разводили, показывая свое пытошное хозяйство) лакомство. Что за него многими талерами и дукатами серебром и золотом плачено. Но всё без толку. Сколько народу сгинуло… Воры если и сознавались, то только в слабой охране государева добра. И всё время ссылались на нечистую силу, что была изначально всяко сильней их патриотических верноподданнейших чувств. Силён был дьявол-искуситель в ту пору на Руси, силён.

Гвардейцев из охраны добросовестно изобличали в нерадивости и ссылали на войну. Уцелевшим из них после сражений было принято выдавать по десять серебряных целковых и по чарке водки! Им прощали перед строем прежние пропажи, но охранять картофель больше не доверяли. Денег в казне обычно после награждений уже не оставалось (деньги – это такая вещь – не любят они в государевой казне зазря пылиться), а водка и закуска ещё были. Вскоре гвардейцев за подвиги их бранные просто угощали чарками водки и вёдрами тушёной с грибочками репы.

Александр Данилович тоже не остался в накладе – на выручку от краденой картошки он обзавёлся не одной ещё усадьбой для своей многочисленной родни. Меншиков сам по пьяни как-то разболтал, что, минуя царские амбары, картофель под носом охраны как-то шустрей стал исчезать… Хоть охраняй его, хоть не охраняй! Сколько гвардейцев из-за этого проштрафилось! При этом Меншиков пьяно улыбался и качал патлатой головой с париком на плечах.

По осени царь под моросящим дождём оглядывал урожай собранный на петергофских огородах.

– Нет, я, конечно, самодур, я самодержец грёбанный… Так вы в кабаках про меня дерзите? – повернулся царь к сопровождавшим его офицерам караульного батальона. – Мать вашу, я согласен! Но не дурак я, не дурак, и картофель от репы завсегда отличу!

Треуголки на головах офицеров стали подниматься вместе с седеющими на глазах волосами. (Тогда ещё нехватка париков была – иноземных в потребном количестве не завезли, а своё производство толком ещё не наладили).

– Вот ты, – ткнул пальцем, еле сдерживаясь от смеха, самодержец в поручика, у которого от страха образовалось чудное косоглазие. – Куды картофель подевался? Кто посмел его у вас под носом стырить? Чей?.. Мой, царский, картофель умыкнули! Отвечай!

– Так это вон – земля такая у нас. Что ни посади – всё в репу превращается… – промямлил косоглазый, застенчиво пряча руки за спиной и ботфортом с правой ноги стыдливо перед собой очерчивая полукруг.

– Кого не роди на русской земле – либо дурак, либо вор. Так, что ли? – воскликнул Пётр и, подойдя к поручику, нагнулся к нему и приложил руку к своему уху, чтобы лучше услышать ответ.

– Никак нет, – стыдливо пробормотал офицер. – Ещё жулики…

– Кого ещё наша земля родит? – поинтересовался царь, тыча пальцем в выпуклую грудь другого офицера.

– Болванов, Твоё Величество! – ответил с округлившимися глазами гвардеец.

– Быть тебе генералом! – вздохнул царь и повернулся к следующему. – Кого?

– Верноподданных, – отвел глаза в сторону ответчик.

– Ну, а тебе губернатором придётся стать… – сказал Пётр и, нагнувшись, поднял из кучи репу побольше и поднес её гвардейцам. – Это что?

– Не могу знать, не сильны мы в науках, – ответил за всех косоглазый. Остальные с самым серьёзным видом вытаращились на овощ.

– Редкостные дол… бо… бы… – утирая глаза рукавом, признался своему денщику царь.

– Так что ж ты хочешь, мин херц? Гвардия… – по-своему попытался защитить гвардейцев Меншиков.

– На следующем годе сажать картофель по новой! – резко махнул рукой император.

– Ясен писк, – с облегчением согласился с императором Александр Данилович и, достав из-за спины деревянные счёты, принялся на них что-то быстро считать. Пётр выхватил у него из рук счёты и со всего размаху насадил их на голову своего любимца. Парик был на месте, и вреда от инструмента голове Меншикова причинено не было. И так из года в год… Из года в год.

* * *

– Гриш, глянь, кого там принесло? – с этими словами бородатый мытарь таможни вышел во двор и, сладко зевнув, потянулся всем телом навстречу солнцу.

– Этих самых… Телег-то сколько, телег! – отозвался заспанный стрелец из-за ворот мытни.

– Что с них? – с досадой вопросил мытарь, направляясь в сторону крытого отхожего места.

– Да как обычно: тряпки, горшки и еда в дорогу, а вот в мешках непонятно что! Выйди, глянь-ка сам!

Вскоре мытарь вышел к поджидавшим его странникам и, приняв важный вид в камзоле, но без исподнего, в лаптях вместо сапог (экономии ради) прошёлся вдоль рядов телег.

– Подати все уплатили? – обратился он к стрельцу.

– Да что там подати – слёзы одни… Товару нету – один скарб да одёжа… Хотя мешков видимо-невидимо, но там одни коренья!

– Погоди-погоди, коренья, говоришь? Пошли посмотрим…

В обозе было по десятку мешков на каждой телеге, но мытарь не стал осматривать всё – он просто свалил один из мешков на землю и, оглядевшись по сторонам, потребовал: – Развязать!

Мешок развязали, из него вывались непонятные клубни и разбежались по траве.

– Эт чё? – хмуро вопросил мытарь.

– Как чё? Это – бульба, – устало ответила ему пышнотелая молодуха, сидя на первой телеге с годовалым белобрысым мальчиком.

– Какая ещё бульба? – возмутился мытарь.

– Дак похожа вроде на репу… – попытался сообразить стрелец пограничной стражи.

– Чё это? – обратился к обозным людям мытарь.

– Да бульба энто! – разноголосицей ответили ему люди.

– Да похоже, похоже это на репу – просто цвет другой и вид! – засуетился перед начальником стрелец.

– Гриша, какая ещё репа? – возмутился мытарь. – Тащи-ка грамоту из Санктх – Питехр… Как там его? Питер… Питерх… Питерх… бурха! Грамоту царёву из него – быстро!

Стрелец на рысях сбегал в присутственное место в доме через улицу и, ошарашив своим грозным видом писарей, вернулся со свитком в руках.

– Читай! – разрешил мытарь, всё это время не спускавший глаз с подозрительного обоза.

Стрелец попыхтел над строчками указа, но дальше слов «Мы… анпира… дор… всея…» не прошёл.

– Дай-ка сюда, неуч! – утомленно потребовал мытарь. – И чё непонятно? За кражу картофеля – смертная казнь. Тут вот приписка… на усмотрение властей. А чё у вас? – обернулся к проезжим мытарь.

– Бульба… – вышла из толпы дородная молодуха с ребёнком на руках.

– Хм, а почему на репу, тьфу ты, на картофель похожа?

– Слышь, барин, бульба это – не сомневайся! А картопель и какую другую погань всякую заморскую знать не хотим… – возмутилась молодуха.

– Хорошо. Начнём сначала. Откуда и куды путь держите?

– Из Санхт-Питерсбурха да в Колосовку…

– Где это?

– Да под Полоцком, – откинула свою толстую косу за спину молодуха.

– В Питербурхе чем занимались? – с самым серьёзным видом допросил мытарь.

– Барину своему хоромы строили, а теперь вот велено возвертаться по домам. Неурожай в нашей деревне, – с грустью и с какой-то еле уловимой обидой сообщила женщина. – Вот барин и послал нас на выручку – он у нас человеколюбивый, не то что у соседей… А у нас в прошлом годе рожь закисла от дождей! На гнилой капусте люди живут, этак и до мора недалеко! Счас вот посадить надо – весна ведь! – устало повествовала молодуха.

– А ты кто будешь? Почто речь за всех держишь?

– Авдотья, – ответила женщина, – я доча старосты нашей деревни. Тятя за главную поставил! Вас вот не знаю, как величать?

– Михаил Егорыч. Обычно же в Санхт-Питерсбурх снедь обозами тащат, а вы из него… Подозрение имеется!

– Да бульба это, бульба! Из Костромы… Там такая вот растет. Только местные зовут это там картошкой… – подмигнула мытарю Авдотья. – Егорыч, значит, мы тут на ночлег остановимся. Бульбу тебе пожарим с сальцом, с лучком, а ты тогда уж решай… А то придумал-то картопэль какой-то…

– Ну, давай… Только кашеварить будете у меня дома!

Мытарь кивнул головой в сторону своего дома и вопросительно глянул на женщину. Та подошла и протянула узелок с деньгами.

– Сколько здесь? – поинтересовался Егорыч.

– Три рубля, как барин велел заплатить.

– Барина как величают? – удовлетворённо хмыкнув, спросил мытарь.

– Худяковым, – отозвалась женщина.

– Знаю такого, знаю… Частенько ездит. Добрый человек – не жадный. Ладно, давай готовь – попробуем вашу бульбу. Решим… А в указе бульбы и вправду нет, – хитро улыбнулся Егорыч, спрятал деньги за пазухой да и пошёл к своему дому. Через некоторое время мытарь с домочадцами и с Авдотьей приступили к трапезе.

– Пахнет очень даже ничего! – шумно понюхав пар из огромной сковородки, удивился мытарь. – Но на репу совсем непохожа!

– Ты с огурчиком солёным пробуй! Но прежде с устатку вот наш «спотыкач»! – разливая по чаркам из глиняной бутыли, предложила Авдотья.

Егорыч с женой и Авдотьей чокнулись, опустошили чарки и принялись есть жареную картошку деревянными ложками. Дружное чавканье продолжалось недолго. Аппетит у всех был здоровый и дружный.

– Слышь, Авдотья, оставь нам на посадку – больно уж вкусно! – обратилась хозяйка к дочери старосты.

– Оставлю, конечно! А то картопэль, картопэль… Его жрать-то нельзя, не то что нашу бульбу. Из него господам кашу делают – пюра или пюри называется! Такая дрянь, как только его иноземцы жрут? – всплеснула руками Авдотья.

– Да у них там всё жрут – даже лягушек! Вот царь-надежа и оберегает нас от такого безобразия… – блеснул познаниями в заморской кулинарии мытарь. – Гвардейские полки эту дрянь охраняют, дабы оградить народ от заморской отравы, – он с важным видом поднял палец кверху и другой рукой треснул по затылку сынишку, исподтишка попытавшегося было залезть рукой в сковородку за пригоревшими слегка кусочками картошки.

Почти в это же время в соседней с Питером слободе, верстах этак в сорока (теперь это город Тосно), в подвале двухэтажного бревенчатого дома шёл допрос пойманного с поличным вора. Вор, безжизненно свесив голову, висел на дыбе, а рядом хмурый палач с подручным выслушивал упреки дьяка:

– Говорил же вам – не забейте его. Достаточно только шкуру лохмотьями спустить, а то завтра вешать будет некого. Приведи-ка его в чувство… Или уже поздно?

– Да нет, вроде… – потолкал вора палач. – Счас водой ополоснём – очухается!

Вода помогла вору прийти в себя. Он замычал от нестерпимой боли и дернулся на верёвках.

– Который уж час с тобой бьюсь… – вытерев гусиное перо о свой рукав, обратился к нему дьяк. – Говори уже давай! Мы ж от тебя не отстанем. Итак, Сенька, сын Агафона, кто подельники тебе по воровскому промыслу, сколько было картофеля?

– Да ведро, ведро всево было… – простонал вор.

– Ой, лжешь… – недоверчиво пробормотал дьяк.

– Скажу всё, но одному тебе, – перешёл на шёпот узник.

– Ты мне ещё тут «слово и дело…» крикни! – насторожился дьяк.

– Не дурак я…

– Ну, излагай! – дьяк сделал знак палачу и подручному. Они нехотя повиновались и покинули камору.

– Слышь, дьяк, так это ведь тот мешок, что я к Митяйке упер… Митяйка-то твой осведомитель? – прохрипел вор.

– Чё гонишь, чё гонишь? – заволновался дьяк, оглядываясь на закрывшуюся дверь за палачом и подручным.

– Так ведь просьбу на этот клятый мешок мне Нюрка подкинула – Митяйкина баба! Твоя кума. Как я сразу не сообразил? – вор вытянулся на верёвках, пытаясь ослабить их натяжение.

– И чё?

– Без записи: картопель-то у Гамаря, из новгородцев который…

– Да ты чё? – искренне удивился дьяк и приподнял с лавки фонарь с горящим масляным фитилем и вгляделся в измождённое лицо преступника. – Ты мне хочешь сказать, что и мой шурин – твой подельник?

– А кто же ещё? Я думаю, что ты тоже в деле… А теперь я понял, что вы избавиться от меня желаете… Зачем? Я же всё сделал, как надо…

– Не гневи бога, – подошёл к вору дьяк и тихо заговорил, так, чтобы не было слышно за дверью, – а зачем ты при аресте разорался, что тебе всё нипочём? Зачем кричал, что твари все… Что «захочу, и вы все тут поляжете перед законом»? Что ты наших… всех наших матушек спасал от бесплодия – причём в мерзопакостных выражениях. Причём тут тогда картофель? Ась?!

– Так это я… дурак-дураком был. Пьян был, – виновато ответил вор.

– Поумнел, значитца, а слова твои о подвигах в светёлках боярских здесь при чём? Хвастовство? – усмехнулся, глядя в глаза вору дьяк. – Сколько, говоришь, девок боярских обрюхатил?

– Да чё спьяну не сболтнешь? Не речь сейчас про этих честных давалок, а речь о картопеле… – промычал от боли узник.

– Так где, говоришь, картофель?

– Гамарь отдал его Онисиму… Брату твоему. Почто их со мной не казнишь?

– А картофеля – то нет… – развел руками дьяк. – Куды подевался?

– Так не у меня спрашивать надо, а у своих… Ты мне скажи, почём стоил один картопель?

– Ну, он подешевше, может, трюфеля… – задумался, что-то подсчитывая в уме, дьяк.

– А это что? – не понял вор.

– Да гриб такой… хранцузский, – почесал кончиком пальца свой нос дьяк и озадаченно покачал головой.

– Что, и грибы есть, что дороже вашего картопеля стоят? Ну, дела…

– А ты как думал… Зря, что ли, окно в Европу прорубили? – пригладив свою бородку, вздохнул дьяк.

– И чё? Чё теперь? – с надеждой в голосе спросил вор.

– Как чё? Теперь – отвечай! – взмахнул рукой дьяк и отошёл от вора. Затем, с ухмылкой поглядывая на повисшего на дыбе мученика, подошёл к двери и, приоткрыв её, пригласил палача: – Егорка, Егорушка! Давай сюда, продолжим…

Поспешность, с которой иногда казнили похитителей картофеля, была привилегией нечистого на руку чиновничества. Через несколько десятков лет только ленивый или враг по-новому чудной власти не выращивал картошку на бескрайних просторах Российской империи. Норовили картошку сажать даже среди ржи и пшеницы, чтобы укрыть желанную кражу от всевидящего государева ока. Воров становилось всё больше и больше. Воровали уже друг у друга. Воров по привычке всё ещё ловили, пытали, вешали, а подальше от столицы иногда сажали на колья, колесовали – ничего не помогало. Хотя и были вначале губернии, где… ели ботву картофеля, а не клубни. Там и люди болели, и скот с опаской ботву обходил. Бунтовали… Пока не сообразили, что и как надо есть.

Вот так иногда пытками приходилось улучшать меню русских людей. Русского человека вообще нельзя к чему-то принуждать. Ему надо дать свободу и не запрещать этой свободой пользоваться. Запретили ему Наполеона побеждать – великий, мол, полководец, и чё? Запретили ему, русскому народу, революцию делать (почитайте Карла Маркса повнимательней), он её сделал. Запрещено ему, как всем нормальным народам, каяться за чужие преступления… И чё? А дальше чё? Запретили ему атомную бомбу, ракеты для космоса, атомные электростанции, лазер, запретили ему глупых и «честных» правителей иметь и продажных чиновников – и где страна? Да много чего ему запрещают и будут запрещать. Только русскому человеку пуще неволи хочется запреты нарушать. Хоть хлебом не корми, а дай чё позаковыристей нарушить…