Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 65 страниц)

– Йахуя!! Есть кто-нибудь? Алё, это я – Макчейни!

Только после этого из самых невообразимых щелей обычно начинали появляться плачущие люди со словами молитв. Он не нуждался в кличке для себя – его грозная фамилия для окружающих стала понятней, привычней любого бедствия. И наконец пришёл тот день в плену, когда Макчейни сообразил, что пора выдавать главные тайны Америки – его стала мучить мигрень. Такой диагноз после очередного сеанса бамбукотерапии поставил ему советский врач-волонтёр.

Он перечислил всех своих кумиров в спорте и в рок-н-ролле, не забыл дедушкиных джазменов, выдал телефоны знакомых проституток. Даже рассказал где, в каком саду и когда закопал дедушкины зубные протезы. Хотя в своё время он этого никак не мог вспомнить, а уж его-то отец знал толк в воспитании. Две недели тогда он мог спать только на животе, завтракал, обедал и ужинал стоя за столом. Героизм и мужество Макчейни, проявленные им на допросах, стали восхищать вьетнамских контрразведчиков.

Сомнения терзали только советского врача. Но на его подозрения вьетнамцы на очередном консилиуме под пальмой пожимали плечами и, показывая на груды переломанных бамбуковых палок, доказывали ему, что такого ни один человек не способен перенести. А в своих подозрениях советский товарищ глубоко ошибается – американцы не дураки же, чтобы сажать в свои самолёты дебилов. Советский врач, не сумев переубедить в очередной раз своих коллег, уходил со своим личным медведем (оба в белых халатах с балалайками под мышками) в свою землянку-берлогу и до утра из нёе доносились пьяные буйные голоса под слаженный аккомпанемент балалаек. Макчейни чувствовал нездоровый интерес к себе от проклятого русского доктора и поэтому, опасаясь его, паясничал и кривлялся больше обычного. Советский врач походил вокруг да около, но плохое знание, точнее незнание английского языка затрудняло ему идентификацию идиота. Он послал в Москву письменную просьбу прислать специалиста-психиатра с хорошим знанием английского языка и американского жаргона. Но… его самого вместе со служебным медведем вернули в Советский Союз.

Макчейни после отъезда русского врача воспрял духом: оглядываясь и не видя поблизости переводчика, он по-всякому обзывал вьетнамцев, корчил персоналу госпиталя в спины презрительные рожи, но вскоре он заскучал. Макчейни был лишён в плену своих прежних развлечений, а он с детства всерьёз относился к своим способностям всемогущего игрока, знатока любой игры. Он помнил, с каким уважением к нему его товарищи твёрдо отказывались играть с ним в любую игру. А если он настаивал на своём и они были вынуждены соглашаться играть с ним, то он всегда выигрывал у них с захватывающим дух результатом. Когда в ответ на его просьбу принести карты ему сказали, что карточные игры в стране запрещены, он очень расстроился и спросил, что у них есть для досуга. Ему предложили шахматы. Макчейни поморщился, но… согласился.

Шахматы принес санитар из числа пленных. Маленький, похожий на подростка, если бы не морщинистое лицо и седина на висках, человек отбывавший повинность за свою службу в южно-вьетнамской армии санитаром в отделении госпиталя для пленных. На табуретку положили доску и расставили фигуры. С присущим всем американцам высокомерием Макчейни снисходительно разрешил «узкоглазой обезьяне» играть белыми фигурами. Через несколько минут он с удивлением смотрел то на доску, то на соперника – мат в несколько ходов. В тот вечер он сыграл с несколькими свободными санитарами десятки партий и ни разу не выиграл. Это его взбесило. Он столько лет был чемпионом по разным играм в своей военной академии. И в шахматах, в шахматах ему тоже не было равных…

Под вечер он попытался создать вид человека великодушного, позволяющего себе проигрыш слабым игрокам. Он снисходительно улыбался и пожимал плечами после очередного проигрыша. Но желающих играть с ним становилось всё меньше и меньше.

– Шахматы… Какие-то странные у вас… – заметил он переводчику.

– Почему и в чём? – удивился переводчик.

– Как в чём? А в том, что у них странные правила. Как это? Я делаю случайно ход… Ошибочный… Я же имею право отменить такой ход и продолжить… И так… и так… пока я не выиграю… А если кто против, то, значит, это не игра, а оскорбление для джентльмена. Я имею право до… тридцати раз отменять свои ошибочные ходы. Спросите у русских эмигрантов. Русские же ваши союзники. Я – американец, имею на это право! У них есть влиятельные люди, авторитетные, они подтвердят наше право. Солженицын, генерал Власов и генерал Мороз. Мне даже мой дедушка, а человек он непростой, всегда говорил, что тот не джентльмен, кто не меняет правила в ходе игры. А здесь мне по физиономии всякими предметами.

Переводчик внимательно посмотрел на пленного, но с невозмутимым выражением лица промолчал. Выговорившись, Макчейни заговорщицки подмигнул ему и стал подсвистывать. Переводчик был само равнодушие.

– Мне нужна женщина… – прошептал Джонни ему на ухо.

– Американок здесь нет. А наши женщины не для вас… – ответил переводчик и, поманив Джона к себе пальцем, добавил шёпотом: – Но могу предложить на выбор козу, буйволиху или кастрацию… Вы подумайте. Если что-то решите, скажите.

Под вечер ему, расстроенному таким выбором, сообщили, что с утра его из одиночной палаты переведут в общую. Там ему будет не скучно. Макчейни внутренне напрягся. Всю ночь он ворочался и всю ночь вспоминал своего неунывающего деда:

– Джон, помни, что хвастать своими подвигами нужно в меру! А мера – это твоё желание. Помню, однажды на Гавайях был жуткий снегопад. Дороги все замело такими сугробами, что даже танки застряли. Мороз был минус сорок по Фаренгейту. А тут такой десант немцы высадили… Мы-то свой десант как раз в это же время высадили в Нормандии, а эти проклятые арийцы вздумали нас перехитрить. Мы пока пообедали, пока читали письма из дома, эти проклятые немцы захватили наше казино! Нас было всего человек тридцать, а их было пять, нет, восемнадцать дивизий, если быть точным… Хожу я, значит, с дамы пик…

– Дедушка, а что вы тогда курили? Я тоже хочу…

– Джонни, мальчик мой, – попыхивая трубкой, строго сказал дед, – тебе ещё рано курить такое! Вот станешь адмиралом, как я, и по наследству от отца и меня тебе достанется вон та плантация! На чём я остановился?

– На даме пик и восемнадцати дивизиях.

– Ах, да… Хожу я, значит, с дамы пик… А не подскажешь, во что мы играли?

– Наверно, в покер, – сообразил Макчейни.

– Ну, да, смотрю: у меня стрит-флэш на… С чего я заходил?

– «С дамы пик, – память и в этот раз не подвела Макчейни.

– Ну, вот на пиках у меня и был стрит-флэш… – почесал свой подбородок адмирал.

– А дивизии куда подевались? – удивился Макчейни.

– Мой мальчик, теперь ты понял, как надо донесения Конгрессу писать?

В общей палате царил пессимизм. Все были, как говорится, лежачими. С очень серьёзными ранениями, так что Джонни иногда было не с кем поговорить. В коридоре у двери сидел дежурный охранник. Телевизора не было, радио тоже. Пресса на английском языке тоже отсутствовала. Из развлечений – шахматы, долгие допросы. Пришло время менять гипс. Когда его срезали с ноги Макчейни, врачи стали переглядываться и смущенно пожимать плечами. Второпях, когда пленного доставили в госпиталь, врачи приладили сломанную ногу пяткой вперёд. И она неплохо прижилась. Собрался консилиум. Решение было простым и скорым: для наркоза вместо бамбуковой палки (памятуя её бесполезность) четыре санитара внесли кусок трамвайного рельса. Они с трудом подняли орудие для анестезии вертикально и по знаку врача опустили его на пациента. Как заворожённый, Макчейни следил за ускоряющимся приближением рельса к своей голове. Он даже не попытался уклониться. Рельс со звоном отскочил от его головы, вырвался из рук санитаров и, пробив стену, вылетел во двор госпиталя. Макчейни, сидя на кровати, с изумленным видом показал пальцем в сторону пролома, испытывая лёгкий обморок под гулкие звуки падающих на него кирпичей.

Вскоре санитары принесли рельс обратно. (Правда, непонятно, тот ли был рельс или запасной?) На этот раз рельсом ударили по ноге страдальца. Раздался гулкий хруст. Лёгкий обморок Макчейни вместе с испорченным им воздухом перешёл в более глубокую ипостась гипнотического сеанса. Врачи принялись за дело: нога была развёрнута в нужную сторону, в принесённом санитарами деревянном корыте лопатами развели гипс, подложили под уже забинтованную ногу деревянную форму и закидали раствором. Остальные огрехи исправили мастерками и зубилом с молотком. Получился шедевр мировой медицины и скульптуры. Врачи и санитары поздравили друг друга с успехом, обменялись рукопожатиями и покинули палату.

…Одним прекрасным утром не совсем ещё выздоровевшего Макчейни на костылях буднично вытолкали из госпиталя в объятья сердитого конвоя. Вскоре он уже входил в ворота тюрьмы, которая с его появлением стала называться тюрьмой «Хилтон». Ни до него, ни после него узника такого ранга из высшего света Америки там не было. Отсюда такое вот название.

Для профилактики его определили в одиночку. Били по графику: пять минут до завтрака – три удара, пять минут до обеда – пять ударов, пять минут до ужина – два удара. Так на практике и вьетнамцы, и сам Макчейни изучали теорию условных рефлексов русского академика Павлова. Вскоре Макчейни стал излагать свои мысли собачьим лаем. (Этому он потом научил Хиллари Клинтон и некоторых других небожителей американской политики). Порции еды соответствовали графику порки: утром – три ложки тыквенного супа, в обед – пять поварешек бобового супа, вечером – две ложки риса для ночной эйфории. Ночью он гонял по камере крыс, приходивших к нему на экскурсию. Приходили целыми семьями. Макчейни испытывал особое удовольствие от своей популярности у грызунов. В коридорах «Хилтон-тюрьмы» царила мёртвая тишина. И появившиеся было подозрения узника, что эти экскурсии грызунов входят в число услуг персонала для своих подопечных, никак и ничем не подтверждалось. Он успокоился и даже стал крыс отличать друг от друга. Даже потом, когда его перевели всё-таки в общую камеру, они его без своего внимания не оставили.

В общей камере сидело по четыре человека. В его камере было два лётчика – Сэм Баррет и Дуайт Флетчер – и лейтенант рейнджеров – Джимми Аллан. Лётчики его сразу узнали и предупредили, чтобы он держался от них подальше. Дурная слава редкостного идиота – сынка и внука адмиралов – дебилов ещё более образцовых, чем сам Джонни, надолго испортили взаимоотношения в камере между пленными. Правда, лётчики недолюбливали во всех смыслах этого слова и рейнджера. Постепенно Джонни подружился с таким же изгоем, как он сам, – с Джимми. Тот сам однажды глубокой ночью залез к нему в койку и… Лётчики не возражали – у них были свои, устоявшиеся семейные отношения.

И как-то после ужина Джимми рассказал ему свою грустную историю.

Они спокойно совершали очередной рейд по джунглям: сожгли две деревни, жителей перестреляли, потом взорвали плотину, чтобы лишить оставшихся в живых урожая риса, нашли какой-то поселок со школой и расстреляли не успевших спрятаться учеников. С воздуха их поддерживала авиация. Он отправил радиограмму об успешном уничтожении двух батальонов пехоты коммунистов и разгроме школы диверсантов-партизан. Ночью на них вероломно, вопреки всем правилам войны, напали. Только к утру закончился этот кошмар. Из целой роты рейнджеров в живых осталось четыре бойца. Он и ещё трое из числа «мясников». Ему повезло больше. Чтобы спастись, он натянул на себя два трупа и под ними притворился убитым. Он заметил, как этих троих обыскали. И догадался, что ищут эти «жёлтые обезьяны». В ранцах, которые эти трое не успели или не хотели скинуть с себя, были отрезанные уши убитых жителей – трофеи как доказательства их работы. Вьетнамцы загорланили, некоторые, похоже, заплакали. Джимми это очень не понравилось. Эти «жёлтые обезьяны» были слишком уж сентиментальны. То, что пришлось пережить трём рейнджерам перед смертью, он не может описать.

– А уши-то зачем? – удивился Макчейни.

– Тебе, лётчику, это не объясняли. Значит, незачем было. Это доказательства эффективности рейда. Некоторым ранца не хватало…

– А уши-то зачем? – повторил свой вопрос Макчейни.

– Ты откуда свалился? – раздражённо спросил Джимми. – А как ещё докажешь начальству скольких ты «жёлтых обезьян» завалил? За этих обезьян премии платят. Доллар доказательство любит. Так я бы сказал начальству, что миллион их завалил, и что? Если было бы так, то каждый из нас после первого же рейда миллионером в Штаты вернулся. Вьетнам – это Лас-Вегас для рейнджеров. Ты вспомни, кто научил краснокожих скальпы снимать и для чего. Мы… Одно племя стравливали с другим и, чтобы краснокожие нас не обманывали, платили за скальпы, а не за сказки. А чем Вьетнам хуже? Только климатом. Потому вместо скальпов пришлось собирать уши…

– А у тебя что было?

– Да понимаешь, вечером до этого я эти уши в карты проиграл… Пятнадцать ушей, по два доллара ставка. Мне не везло, хотя… Как теперь сказать? – вздохнул Джимми.

– У человека два уха, я бы… – удивился Макчейни.

– Дурень, в нашем батальоне принимали только правое ухо. За детское вообще… доллар. Но когда взрослых обезьян было мало, приходилось и детские собирать.

Нашли его, когда трупы рейнджеров стали складывать в неглубоком овраге и забрасывать их землёй. Джимми вырвался и попытался дать дёру, но долго бегать в этих зарослях наперегонки с аборигенами ему не удалось. Его обыскали, долго перебирали все найденные ранцы, пока не нашли его ранец, по шильдику совпавший с его именной нашивкой на клапане нагрудного кармана. В ранце ничего, кроме личных вещей, аптечки и пары банок консервов, не было.

Допрашивали его в каком-то шалаше. Переводчик неплохо знал английский язык, и дело закончилось за пару минут. Затем его вывели на площадку, где он с тупостью образованного американца увидел, как эти «обезьяны» готовят по-своему остроумные ловушки для суперменов из Америки. На дне вырытых ям они втыкали заостренные бамбуковые колья. В других замаскированных ловушках-ямах оборудовали соседство с ядовитыми змеями для будущих жертв, расставляли капканы разных конструкций. Заготавливали огромные колоды из спиленных заострённых деревьев, подвешенные в зарослях которые точнее, чем камень из рогатки, попадали в лоб впереди идущему янки по еле заметной тропе. Мощность такой колоды позволяла пробить разом черепа двух, а то и трёх американских солдат. Джимми это было знакомо – несколько рейнджеров подобным образом выбыли из списков солдат его роты. Но увидеть в подробностях подобные приготовления ему раньше не доводилось.

Кормить Джимми никто не собирался. Это вывело из себя вояку. Он попытался объяснить вьетнамцам, что он уже пропустил обед, а сейчас время ужина. Он стал ссылаться на какие-то международные конвенции… На него не обращали внимания. Тогда он стал хватать за руки своих конвоиров. Один из них не выдержал и, подпрыгнув, достал его ладошкой по челюсти. Джимми встал в боксёрскую стойку. Конвоиры переглянулись и ринулись разом на пленного. Со стороны казалось, что зелёные муравьи облепили огромного жука цвета хаки и выбивают из него пыль перед тем, как полакомиться агрессором. (Помните про патриотизм муравьев?)

Он сидел на земле, пытаясь определиться с тем, что ещё уцелело в нём после такой взбучки. Спас его какой-то слишком крикливый командир вьетнамцев, который буквально отдирал своих подчинённых от пленного. Потом доставили его, похоже, на сортировочный пункт. Только там его и покормили. Джимми понял, что меню вьетнамцев ему не подходит. Он совсем недолго страдал от голода, а потом… Он понял причину странного поведения других пленных – наркотики. Они странным образом не унывали. Вьетнамцы не запрещали пленным дополнять скудный рацион сортировочного пункта травкой. Сами они этим не пользовались, а пленным, презрительно улыбаясь, приносили на каждый барак по мешочку такой отравы каждый день. Эта травка облегчала все проблемы, связанные не только с его аппетитом, но и с аппетитом остальных пленных.

Осуждать за это вьетнамцев? Те же американцы сжигали агентом «оранж» или просто напалмом всё, что росло на вьетнамской земле, захватывали или топили корабли с продовольствием, идущие во вьетнамские порты.

Через неделю его отправили в Ханой. Вначале это был совсем небольшой лагерь в пригороде столицы Вьетнама. Там кормили лучше. Тогда был период, когда вьетнамцы ещё надеялись на переговоры с американским командованием о взаимном обмене пленными. Но американские политики с присущим им высокомерием требовали от Северного Вьетнама беспрекословной выдачи своих вояк. А со своей стороны они просто не смогли бы выполнить решения о возврате пленных вьетнамцев. Все пленные вьетконговцы исчезали бесследно и навсегда в сайгонской тюрьме и в секретных концлагерях на юге оккупированной части Вьетнама.

Джимми тоже был мужчиной. Он не раз, сидя с другими лагерниками на крыше дальнего барака, видел женщин, бредущих по своим делам мимо лагеря. Долго терпеть такое зрелище впустую он не смог.

– Так вы очень хотите женщину? – невозмутимо спросил у Джимми переводчик. – Для вас ничего подходящего нет. Пользуйтесь тем, что есть. Вы – новичок. Спросите у старожилов среди пленных, как это они переживают.

Через несколько дней Джимми заболел малярией. Почему-то не подействовала прививка от неё, которую ещё в Штатах в обязательном порядке делали всем воякам, отправлявшимся во Вьетнам. Его стали посещать галлюцинации. Усатые или просто бородатые мужчины с платочками на голове, как в самом провинциальном водевиле, с жеманным видом подмигивали и недвусмысленно предлагали ему такое, что он даже в своём бреду эти предложения называл безобразием. Когда он однажды очнулся и, несмотря на слабость во всём теле, понял, что выздоровел, его кто-то тронул за плечо:

– Фредди, Фредди Бонд, морская пехота…

Джимми открыл глаза и пожал протянутую ему руку. Затем он пристально посмотрел на своего соседа по палате. Бородатый морпех, оглянувшись на него, повернулся к тумбочке, открыл пенал и, пошуршав там пальцами, достал… презерватив и показал его Джимми. Джимми содрогнулся, оглядев двухметрового качка, и, поняв размер презерватива, натянул на себя суконное одеяло и затрясся от страха. Ночью всё-таки случилось. Морпех был очень сильным.

Выслушав рассказ своего друга, Макчейни с сочувствием и даже с любовью погладил Джимми по голове.

– Вот тогда я сам попросился в эту тюрьму. Знаешь, как неприятно, когда тебя бородой ласкают? А сбрить её он отказался.

В канун Рождества тюрьму посетила миссия Красного Креста. В число избранных, с кем беседовали члены миссии, Макчейни не попал. На его требования пустить его к ним ему показали бамбуковую палку и зачем-то огромную алюминиевую кастрюлю. Палок он не боялся, а вот кастрюля его озадачила. Позже в тюрьму стали поступать посылки международного общества и стало возможным почтовое сообщение между пленниками и их семьями. Макчейни тоже написал письмо отцу.

– Вы зря пишете, – сказал ему переводчик, войдя в камеру и положив на его тумбочку кипу газет. – И остальные тоже.

– Почему? – возмутился Макчейни.

– Ваши родственники не знают, что вы у нас. Ваше командование отказалось признавать этот факт. Баррет, Аллан, Флетчер и Макчейни, – прочитал по бумажке в руке переводчик, – о вас мы сообщили в своё время американским представителям во Франции. Ответ неутешительный для вас: таких офицеров в нашем плену они знать не знают. Вас так же нет в списках Международного общества Красного Креста… В тех списках, которые в Красный Крест передали американцы. В нашем списке вы есть, но американцам верят больше. От Советского Союза нам стало известно, что вашим родственникам сообщили следующее: Флетчер и Баррет служат теперь на базе острова Гуам. Аллан в командировке в Южной Африке, а Макчейни… прикомандирован к подводной лодке.

– Это бред! – возмутились все пленные.

– Нет, не бред. Во всех ваших газетах пишут, что вот-вот, ну, через неделю, ну, в крайнем случае, через месяц-другой с Вьетнамом будет всё покончено. В этой газете прочитаете обзор американской прессы за прошедшую неделю. В ваших газетах нет ни слова о потерях американских войск во Вьетнаме.

Когда за переводчиком со скрипом закрылась деревянная дверь, Джимми в полной тишине раздал всем газеты. Так Макчейни впервые взял в руки Moscow news. Эту газету им стали поставлять регулярно. Других газет не было. Макчейни не мог осилить статьи в газете, поэтому он обходился чтением заголовков. Джимми своими словами пересказывал ему прочитанное, поэтому Макчейни вскоре стал считать себя очень начитанным человеком. И хотя по единодушному мнению пленных это была пропаганда проклятых русских, но они были вынуждены читать – другой прессы, более привычной для них, не было. Они читали и фантазировали по своему усмотрению, пытаясь вывести на чистую воду лживых русских пропагандистов. Но в этой газете новости были не только о политике, но и о культуре. Запоминая пересказ Джимми о театральных новостях, о музыке, кино, балете, Джонни стал не просто начитанным человеком, но, по его мнению, самым культурным человеком в камере. Время оседлало хромую черепаху и пустилось наперегонки со слепым зайцем в безымянную сторону забвения.

…В конце марта 1968 года один из охранников во время прогулки заключённых стал выборочно избивать железной цепью некоторых из них. Досталось и Джимми. Охранника скрутили другие сотрудники тюрьмы. Джимми отправили с другими пострадавшими пленными в госпиталь. Больше Макчейни с ним не встречался. Поведение охранника объяснил переводчик:

– Там ваши ублюдки уничтожили целую деревню с населением. Дети, женщины, старики… всех. Там не было взрослых мужчин. Вы – варвары, военные преступники. У этого охранника там были родственники. Он родом из Сонгми, так называется… называлась эта несчастная деревня.

– Этого не может быть! – заявил Баррет. Сокамерники согласно закивали.

– Да? Вы знаете, как мне иногда хочется вас придушить? Вы, лётчики, бомбите не только бомбами, но и напалмом. Хотите посмотреть на людей после ваших бомбардировок? Раньше вы это делали безнаказанно. Бамбуковой палкой воевать против самолётов невозможно. Хорошо, что на свете есть русские. Теперь мы сбиваем ваши самолёты десятками, сотнями… К вам завтра, если его довезут, вместо этого рейнджера подселят одного из таких, недавно сбитых. Сейчас это такая большая редкость – успеть добраться до живого пилота-преступника раньше местных жителей. Надо вам будет показать, что остаётся от лётчиков-преступников, когда они попадают в руки простых людей. А теперь даже обычных американских солдат будет очень, очень трудно спасать от населения. Кстати, мы уже знаем, как зовут главного палача – лейтенант Келли.

– Я не верю! – спесиво пробурчал Макчейни.

Переводчик замахнулся, но, опомнившись, крепко сжал кулаки и бросился к двери. Больше пяти лет Макчейни провел в плену. Жизнь в плену научила его немногому – у него был несгибаемый характер, успешно сопротивлявшийся любым нужным и ненужным знаниям. Бить его вскоре перестали, но Макчейни это не обрадовало, и он с большим удовольствием стал воспринимать взбучку от других пленных во время прогулок во внутреннем дворе тюрьмы. Он иногда впадал даже в прострацию от полученного удовольствия после тумаков и оплеух и с восторгом приходил в себя на койке тюремного лазарета.

И после этого вы думаете, что пребывание в плену хоть как-то образумило Макчейни? Когда по Парижским соглашениям американских пленных стали передавать через миссию Международного Красного Креста американским представителям, то Макчейни, вспомнив о своей когда-то сломанной ноге, потребовал себе парадные костыли. Врачи из миссии удивились, осмотрев пациента, но просьба была удовлетворена. На вполне себе здоровую ногу, прямо на брючину снова наложили гипс и выдали два новеньких костыля. Правда, возникла проблема… Брюки ведь иногда приходится снимать. А тут… гипс. Обошлись облегчёнными памперсами и стирали брюки и гладили их прямо на нём.

Костыли Макчейни шокировали всю Америку. Этими костылями стали упрекать организаторов антивоенных митингов и маршей. На этих костылях он парадно проковылял через многие и многие банкеты и приёмы. Он так к ним привык, что на костылях стал по привычке добираться до кровати с очередной своей пассией. А уж что там делали с ним, с героем всей Америки, патриотично воспитанные шлюхи, шокировало даже агентов ФБР, шпионивших за ним со своей аппаратурой. Адмиралом он не стал. Родственники обиделись на свою страну. Но Америка никогда не забывает своих героев. У неё всегда найдётся достойное, хорошо оплачиваемое место на арене политического цирка для любого идиота. Стоит только ему, этому идиоту, доказать свою ненависть к русским, и как из рога изобилия посыпятся ему на голову все необходимые привилегии как для кумира нации. А Макчейни был настолько редкостным идиотом, что сразу же поднялся на вершину политического Олимпа великой Америки. Равных ему по медицинским показаниям там никого не нашлось. Но был он настолько глуп, что превзошёл и основные требования по идиотизму к соискателям титула президента Америки. Увы, в стране равных возможностей такого явного превосходства над другими кандидатами в президенты допускать было нельзя.