Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 65 страниц)

«Ой, по Дону гулял казак молодой…»

Ряженые казачки оседлали цирковых кляч и, размахивая затупленными о головы врагов Третьего рейха шашками, понеслись по кругу, изображая грозное воинство. Рейхсминистр остался доволен увиденным. Ему, еле сдержавшему хохот под невозмутимостью немецкого солдата, стала ясна суть казачьего войска – родную мать под заклад отдадут, но шаровары не пропьют!

Под Ростовом казакам изрядно попало от пулемётов красноармейцев. Почти как в Гражданскую… Уцелевшие казаки и вовсе озверели: уже мёртвых красноармейцев кромсали шашками и готовы были есть даже человечину. Позже даже немецкие солдаты оттаскивали казаков от живых ещё русских людей, которых они пытали так, что эсэсовцы, остолбенев от такой звериной жестокости, дрожащими руками пытались закурить, отворачиваясь от изувеченных человеческих останков.

Из одной прифронтовой станицы или посёлка до другого поселения казаки шли, зачищая за вермахтом от недобитых, окружённых красноармейцев. И ждали их освобожденные от большевизма родные земли.

Так охота было на русской земле казакам воспрянуть духом вместе с русской церковью, что, не гнушаясь своего прошлого, они не раз пытались и не раз ещё попытаются уничтожить Россию… По заветам их апостолов – атамана Краснова и группенфюрера СС Панвица. Эх, как жаль, что даже Ельцин – не человек, а существо не успел реабилитировать этих вождей казачества. А так ему этого хотелось. Но не успел…

…Казаки ворвались в станицу, на окраине которой ещё слышались редкие выстрелы недобитых немцами красноармейцев. Таких, до последнего патрона сражавшихся за Родину советских людей, солдаты вермахта оставляли казачьим подразделениям СС и шли дальше. Первые казаки с гиканьем и свистом на кобылах перемахнули через невысокий плетень и тут же были скошены аккуратными автоматными очередями. Остальные, впопыхах теряя свои дурацкие пики, развернулись и спешились за ближними хатами и сараями.

Хотя казаков и было гораздо больше красноармейцев, но, почувствовав, что те не только не смирились со своей участью, но и наоборот на что-то надеялись, призадумались. Но на что они могли надеяться? На то, что заберут с собой как можно больше казацких задниц на тот свет и пошлют эти загаженные шаровары на исповедь к сатане? Это казаков не устраивало. А тут ещё из, казалось бы, подбитого танка им в спину ударили пулемётные очереди…

Нет, так красновцы воевать не договаривались со своими немецкими хозяевами. Они по-быстрому затеяли перекур. Затем ещё перекур, чем немало изумили своего куратора – немецкого фельдфебеля. Тот осмотрелся по сторонам и возмутился по-немецки: пинками и криками он стал поднимать в атаку казаков-эсэсовцев. Затем фельдфебель выхватил у какого-то есаула нагайку и стал стегать по задницам казаков, требуя покончить с красноармейцами. Задницы, прикрытые шароварами с лампасами, спасали казаков от стыда, но не от боли.

Бой как бы продолжился. Но только казаки снова высунулись из-за своих укрытий, как тут же по ним полоснула меткая пулеметная очередь – десятки казаков избавились от мелкой нужды на земле и отправились испражняться в райские кущи. О чем они там в кустах с расстёгнутыми ширинками переговаривались с Апостолом Петром – загадка.

Дело было исправлено только после того, как немцы вернули в станицу один из своих батальонов. Подбитый танк, из которого изредка и так метко стрелял пулемет, они подожгли из огнемёта, а две хаты с сараями, превращённые окружёнными красноармейцами в крепость, снесли и сожгли огнём из пушек и миномётов. Опасения казаков, что огонь с машинной гарью перекинется через плетёную изгородь на огромный соседний сад, не оправдались. (Что правда то правда: казачки – люди хозяйственные, этого у них не отнять).

Как ни старались казаки, живых русских солдат они не нашли. Всю свою злобу, как обычно, они выместили на мёртвых. Их топтали, рубили шашками, и потом растерзанные останки красноармейцев приказали станичникам выволочь за околицу подальше с глаз и забросать землёй. Станичники, выполнив просьбу своих родных казачков, на радостях устроили настоящий праздник на майдане.

Казаки хорохорились, подкручивали усы и лихо сбивали папахи набекрень перед казачками. К ним присоединились немцы, которые, не смущаясь своих желаний, хватали и за перед и за бёдра честных женщин и девушек. Казаки не обижались и даже не хмурились. Они называли немцев господами и вместе с ними вваливались в любую хату в поисках свободных женщин и девушек. К ним присоединились и станичники-похоронщики, которые до этого просто, не утруждая себя, вывезли трупы красноармейцев в балку и скинули эти останки вниз.

– Станичники, любезные! – заголосила спьяну молодая развесёлая казачка, отбрыкиваясь от здоровенного немца, перекинувшего её через плечо. – Да стой же ты, окаянный! Никуда я от тебя не денусь… Станичники, а что с иногородними делать будем? С пособниками большевиков? Так и оставим? Они на фронт все поубегли, а нам тут своих стариков и детей на шею повесили! У них даже девки и бабы на фронт ушли! Да, погоди ты, кобель… Да дам я тебе, дам! Ну, кто этому охламону по-немецки переведёт? Давайте, станичники… Мстить надо!

Казаки всегда уважали власть и силу. Но силу любили и будут любить всегда по-особому, по-холуйски. Они могут присягать власти, но повиноваться будут силе. И крест целуя на верность и присягая, будут уважать только злобу силы. Эту традицию даже большевики не смогли уничтожить. И, чтобы оправдать своё, по-казачьему привычное предательство во имя силы, казаки используют только им понятное православие. Православие истинное от них, как от греха подальше крестится и нервно курит паникадилами в сторонке. Хотя оно само не без…

Как только стемнело, казаки и немцы из тыловых частей, скинув мундиры и оружие, забегали по всем углам и закуткам станицы в поисках оставшихся без присмотра советских моральных норм женщин. Бабы и девки у своих возлюбленных имён и званий не спрашивали и обходились, если нужно было, без переводчиков. Эта ночь, как и многие подобные в этот год, хорошо запомнились и аукнулись казакам. Девки и бабы после отступления немцев нарожали невероятно много детей. Аборты тогда были в диковинку, да и не в чести. Народонаселение казачьих и украинских областей, как бы это после войны ни пытались скрыть большевики, умножилось. Детей нарожали больше, чем рожали до войны.

Ой, растеряли, растеряли многие и многие казаки и заслуги, и награбленную доблесть, накопленную их предками. Всё потеряли ещё на службе у Его Императорского Величества! А те, кто не растерял, те в своё время по совести стали будённовцами, красноармейцами и пограничниками. Но таких было не очень много.

– Отче, – ввалившись в ризницу, забормотал пьяный казак, сняв фуражку, – говори, кого ещё к праотцам отправить? Ты же всех и всё тут знаешь! Кто тут ещё большевикам служил?

– Помолчи, сын мой! Нельзя так… Так ты всех в безбожники запишешь! Ну, были тут всякие… Еретики, атеисты, будь они прокляты! – перекрестился на закопчённую икону священник. – Но надо знать меру – кто будет батрачить и спины гнуть на нас, если всех да сразу в яму? Для острастки самых рьяных на гиляку, а остальных – погоди рвать! Дай им себя проявить. И к смирению приучить… А не поможет, не смирятся…

– А потом их в гестапо? – взлохматил свой чуб казак.

– А куда ж ещё? Беречь надо казацкую честь! Пущай немчура их кончает! Самим-то зачем мараться?

– Так знаш, как руки чешутся? – сдавленным от злобы голосом ответил казак и показал ему свои кулаки.

– Знаю, сынку, знаю. Терпи. Утром выстроим всех станичников – они сами тебе всех назовут. Иначе в церковь не пущу! Но об этом я им на заутренней объявлю. А вы отдыхайте. Отдыхайте. Всему своё время. Время разбрасывать камни – время их собирать. Тех, кто к заутрене завтра не придёт – кончайте смело! Не жалко – большевики, значит, они. И закусывайте, закусывайте, а то вот опять от тебя вонища несусветная…

– И что, будет всем счастье? – заплакал пьяными слезами казак.

– А ты что думал? С кондачка всё порешить? Ты это словоблудие заканчивай. С большевиками так нельзя. Хотя среди них есть и коммунисты… – усмехнулся священник.

– А какая разница? – взвёл свои пьяные глаза на священника казак, пытаясь его разглядеть.

– Поживёшь – узнаешь, но разница есть между большевиками и коммунистами, – поучительным тоном произнёс священник.

– Так в чём же всё-таки разница? – попытался разобраться с чужими и со своими мыслями казак.

– Да я сам раньше тоже не знал этого… – положив руку на плечо казаку, продолжил священник, подняв взгляд на иконы в углу. – С коммунистами договориться можно, а с большевиками нет. А с виду их друг от друга не отличишь – одними же погаными лозунгами мир оскверняют.

По старинному пыльному шляху шёл старый понурый человек и прутком ивы время от времени стегал костлявую корову. Сзади него брели несколько женщин, поодаль обречённо брели дети с котомками за плечами. Вскоре, поднимая пыль, их догнали всадники. Солнце обречённо и даже равнодушно прорвалось сквозь оседающую пыль и осветило тела и лица зарубленных путников. Пыль оседала на ещё текущую кровь и превращала её в бурую остекленевшую грязь.

Скромно. Даже сатана, если он существует на самом деле, должен будет отдохнуть и перекурить в сторонке от памяти людей, переживших войну. А потом ещё и запишет что в свои скрижали о злодеяниях заблудших святых. И придётся, придётся переселять многих чудаков в перьях и нимбах к нему на постоянное место пребывания.

Для других народов потеря десятка, сотни своих солдат – трагедия. Для наших узаконена традициями русского воинства другая арифметика: тысяча, другая солдат – это ещё не трагедия, а начало карьеры или банальное её продолжение. На память казакам: чтобы забыть своё прошлое, надо врать и бояться, ненавидеть и даже убивать тех, кто это знает или видел и запомнил на всю жизнь. Даже если это просто были дети иль, быть может, даже казачки…

Забияки

Малышка подошла поближе к клетке, стоящей на тумбочке рядом с огромным высоким окном:

– Я вам покажу! – с серьёзным видом погрозила она пальчиком и коту, и попугаю. – Будете тут ещё мне драться! Вы же не мальчишки безмозглые со двора, а кот и попугай, – со всей возможной строгостью для её лет объяснила своим питомцам их положение девочка и подошла поближе к окну, не обращая больше внимания на своих питомцев. Она ждала взрослых. Ей было уже скучно и тоскливо. Отца и других мужчин в семье уже не было – все ушли на фронт. Бабушка с дедушкой остались за городом в деревне. Мама с тётей и старшая сестра с братом работали на заводе вместо ушедших мужчин. Кот, недовольно мяукнув, убрался восвояси. Попугай в клетке, окончательно осмелев и почувствовав прилив радости от избавления от злейшего врага, начинал говорить на тарабарском языке, что приводило девочку в неописуемый восторг. Кот злился и ревновал свою хозяйку к этому чуду в перьях.

Иногда он нападал на свою хозяйку из-за угла и царапал её за ноги, пытаясь слегка покусать детские чулочки. До крови кот свою хозяйку никогда не наказывал. Но гоняться за ней по коридору и комнатам кот мог часами. Попугай верещал и заговаривался от страха в своей клетке. А девочка бегала, пряталась от кота и то хохотала, то плакала и сама бросалась за котом, чтобы завязать с ним потасовку. Потом всё ненадолго утихало, пока девочка отдыхала на диване. Кот укладывался у неё в ногах, и пока хозяйка дремала, обдумывал свои кошачьи планы, с недобрым взглядом неисправимого хищника поглядывая на клетку с попугаем.

И всё начиналось с начала. Бомбёжки и обстрелы не очень уже пугали дружную компанию. Хотя иногда кот, вставая на задние лапы, вдруг пугался от звуков разрывов бомб и снарядов и вместо того, чтобы драться с девочкой, прижимался к ней и начинал мурлыкать. Это было очень странно для девочки, приготовившейся защищаться.

Однажды вечером она попросила маму:

– Мама, вот ты говорила мне, что Деду Морозу надо заранее писать письмо, чтобы оно успело до него дойти и чтобы он его прочитал, а то он желание не сбудет? Так?

– Ну, так… – грустно улыбнулась мама.

– Пиши! – твёрдо решила девочка, протягивая маме тетрадь и карандаш.

– Ну, давай… диктуй, – согласилась мама.

– «Дорогой Дедушка Мороз!» Правильно? – заглянула девочка в глаза маме. – Мы не опоздаем с письмом?

– Вроде ничего. А до нового, одна тысяча девятьсот сорок второго года, ещё почти три недели. Успеет дойти, – очень серьёзно ответила мама и начала писать.

– «Пожалуйста, скажи мне, почему у меня две мамы? Одну я знаю, а другую не вижу?»

– Доча… – с изумлением обернулась к ней мама. – Ты о чём?

– Пиши, пиши! – нетерпеливо проворчала девочка, заглядывая маме под руку. – Правильно пиши. «Одну маму я знаю…»

– Я это уже написала, – нахмурилась женщина и с любопытством посмотрела на дочь.

– «…другую зовут Родиной! И почему я её должна любить, если я её не знаю? И кого я должна больше любить?» Написала? – призадумалась девочка.

– Написала… – глаза мамы расширились от изумления.

– Пиши дальше. «И почему, если надо, я должна за неё умереть?» – произнесла девочка и сжала губы.

– Кто это тебе сказал? – искренне удивилась мама.

– Все так говорят… – с серьёзным видом ответила ей дочь и удивилась ещё больше матери. – Ты сама так говоришь! Так вот: «Дедушка Мороз, мне нужна только одна моя мама. Другую мне не надо. Ты лучше подари нам с мамой новые туфельки. А то мои мне стали маленькими… Я же расту». Написала?

– Да, – кивнула мама.

– Только не забудь теперь послать, – потребовала девочка.

– Хорошо. А теперь послушай! – с этими словами мама достала конверт со стола, вложила в него свёрнутый листок бумаги, предварительно вырвав его из тетрадки. – Родина – это не просто мать! Понимаешь, это день, ночь, это весна, осень, зима и лето, это города и деревни нашей, понимаешь, земли? Это твои друзья и подруги во дворе, это ещё я и папа, и бабушка с дедушкой – все наши знакомые, люди на улицах, солнце и звёзды с луной! Вот это всё – наша Родина. Я знаю, что тебе трудно всё это понять. Тогда запомни: Родина – это твой кот и попугай, который из клетки глазеет на улицу из окна. Родина-мама повсюду, где есть добрые люди и друзья, где ты живёшь.

– Это как в сказках? – растерялась девочка.

– Да. Ты живёшь, и, значит, может всё сбыться потому, что ты живёшь – вот это и есть Родина-мать. Она у меня и у тебя, и у других одна, одна на всех… Когда-нибудь ты это расскажешь своим детям. Тогда это у тебя, может, получится лучше, чем у меня, – улыбнулась мать, гладя девочку по голове.

…Давно уже наступили тяжёлые сумрачные вечера поздней осени в Ленинграде. Осенний холод после дождей оказался сильней в своей беспощадности, чем ожидалось. Но вскоре нагрянули и сами лютые морозы, и только потом через несколько дней выпал снег. В маленькой комнате продолжали жить друзья: девочка, кот и попугай. Им, как и всем, не хватало еды. Еда, что казалось бы немыслимым в мирное время, оказалась судьей человеческой жизни. Никого уже так не страшили бомбежки и одинокие разрывы снарядов. Иногда тропинки в бомбоубежища, полные людей, сразу же заваливало снегом. И никто об этом мог и не узнать. До весны…

Кот перестал играть, попугай старался спрятаться к девочке под одеяло поближе к подушке. Вначале кот игнорировал такое панибратство своей подруги с пижоном в перьях, но, увы… Как-то ночью он, не выдержав холода во мгле заледеневшей комнаты, забыв о своей кошачьей гордости, залез к ним под одеяло. Всё смешалось: кот с попугаем спали иногда в клетке, если в замёрзшие окна заглядывали солнечные лучи, и в комнате хотя бы на несколько часов становилось теплее, чем на улице. И эта троица стала самой неразлучной компанией в блокадном городе, где так легко было потеряться и исчезнуть навсегда даже взрослому человеку. Кот давно уже простил попугая, а тот перестал паниковать при виде хищника. Большая клетка с открытой дверцей больше не закрывалась. Семья девочки таяла: ушла и не вернулась старшая сестра, на которую с таким обожанием смотрела всегда девочка, потом пропал брат, тоже старше её. Ей говорили что-то про нужду и про дальние поездки, откуда долго люди не возвращаются. Иногда не возвращаются и вовсе – там, куда они попали, им слишком хорошо теперь. Но пока работали мама и тёти девочки и ещё одна совсем уж позрослевшая двоюродная сестра, жить ещё было можно.

Взрослые не раз сопровождали худющего кота и ковыляющего следом слегка общипанного попугая голодными взглядами и сглатывали полусухую слюну. Но малышка была непреклонна: своих друзей она принимала как воспоминания о будущей и прошлой мирной жизни. И не позволяла смотреть на них как на еду. И взрослые, несмотря на безумные пытки невыносимого голода, сами вдруг на мгновение возвращались в своё детство. Из-за этих мгновений соображения практичного голода отступали, и коту и попугаю судьба отпускала дополнительные часы и дни жизни.

Приходила мама девочки и выкладывала из-под завязанного узелком платка бруски чёрно-серого хлеба. Молча все подсаживались поближе к друг другу, пытаясь согреться под накидками из одеяла или плотных, тяжёлых бархатных штор. Девочка подходила последней, но её всегда ждали с еле осознанным нетерпением. Она приходила и садилась возле печки-буржуйки, куда взрослые подкидывали обломки чужой мебели, подобранной на пустырях. Своей мебели, кроме кроватей и печки, у них уже не было. Игрушек тоже не было – они все, кроме смешной матерчатой куклы Маши, сгорели в печке. Эту куклу обожали друзья: и кот, и попугай, а девочка ещё и грела свои пальчики в этой тряпичной рукавичке.

Она садилась. Рядом, крадучись и озираясь на голодных взрослых людей, появлялись её друзья. Ей давали её брусок хлеба, и дальше все мрачно в свете бликов редких языков огня в печке молчали и думали о неизбежности своей судьбы.

Она, пожевав во рту кусочек хлеба, не выдерживала и, вытащив изо рта слипшийся кусочек, делила его между котом и попугаем. Кусочки становились всё меньше и меньше. Однажды, проснувшись поздно, когда уже по репродуктору объявили отбой воздушной тревоги и объявили время комендантского часа, девочка проснулась и почувствовала что-то неладное… Рядом лежали под двумя одеялами мёртвые кот и попугай. Девочка вздохнула и прижалась к ним своим остывающим телом.

На следующий день её матери помогли дежурные по дому завернуть девочку в одеяло и погрузить в грузовик, уже полный трупов.

* * *

Вагоны остановились. Люди в шинелях подошли к дверям вагонов – защёлкали, загрохотали засовы. Наступило странное молчание случайных свидетелей. Ожидание выгрузки очередных мешков и ящиков с продуктами не оправдалось. Взамен всяких предисловий солдаты и железнодорожники вдруг все по очереди, а когда и хором засюсюкали:

– Сюсу… Котики, кысь-кысь, кыс-кс-кысь!

Очевидцы с ещё большим изумлением увидели, как из трёх вагонов вдруг вынеслись облака шерсти и пыли. Когда пыль рассеялась, то все увидели лишь редкие хвосты и услышали далёкие замирающие звуки кошачьих призывов. Вскоре, как утверждают многие жители Ленинграда того времени, в городе после снятия фашисткой блокады удалось остановить и осаду полчищ крыс.

…По Крюкову каналу едва заметно струится покров мутной грязной воды. На нём иногда покачивается мусор, завихряясь в водовороте перед опорами очередного моста. Вот так у каждого моста образуются мусорные залежи, тем самым подмачивая репутацию культурной столицы России под бдительными, но ленивыми взорами коммунальных служб.

Однажды я увидел, как с одного из мостов маленькая старушка сбросила что-то. Меня это удивило – редко какая женщина так открыто, средь бела дня, избавляется от мусора. Но, подойдя ближе, я увидел странную тряпичную самодельную куклу, не тонувшую в медленно текущих водах. Вот тогда-то я услышал эту историю.

– А зачем вы её бросили?

– Жить мне осталось… А так… До Невы, потом Финский залив, потом море… Всё лучше, чем мусорка. Пусть лучше в море память уйдёт, чем на мусорке…

Маринеско. Первый после бога, ничтожнейший среди врагов

Ленинград бесспорно обладает сверхъестественной силой притяжения. Завалите его признаниями в своей любви, презирайте и завидуйте, похороните его под статистикой… Не вы, так другие, опомнившись и раскаиваясь, будут обязаны всю оставшуюся жизнь хранить вместо меркантильной верности ему непонятную лёгкую грусть, сравнимую с дымкой белых ночей.

* * *

В квартире с убогой обстановкой выделялась большая железная кровать с грязным матрацем и засаленной подушкой без наволочки. Одеяло на полу снова стало ковриком. На нём стоял человек и, шатаясь, озирался по сторонам. Он сделал шаг в сторону стола, на котором царил хаос из грязной раскиданной посуды, пустых бутылок и засохших объедков. Человек подошёл к трюмо и, пошатываясь, опёрся руками о зеркало, вглядываясь в своё отражение:

– Ты знаешь, кто я?! – зарычал человек. – Зеркало молчало, и это стало выводить его из себя.

Человек даже разволновался:

– Да я, да я… Первый после бога! Маринеско я. Я столько девок в Ленинграде перепортил. Они, эти девки блокадные, за буханку хлеба такое позволяли с собой делать… Стоит себе прошмандовка в позе и хлеб жуёт не прекращая подмахивать. А чё, у нас, у подводников, жратвы было немерено – только у летунов – летчиков-истребителей было же столько! Мне все из-за баб завидовали. Александр Крон, между прочим, писатель, настоящий писатель, ну, и что из того? Про меня роман накропал – «Дом-корабль», кажется, так называется! Не помню – не читал. Ну, говорят, что там и про меня есть…

Человек потянулся к полупустой бутылке, отпил из горлышка и продолжил свою, похожую на последнюю исповедь, речь:

– Но я – герой! Настоящий. Поди сыщи других получше. Я… – человек извернулся и голой пяткой застучал себя по груди. Этот приёмчик ему показали в пересыльной тюрьме. Одну ногу выставить перед собой, свободной рукой дотронуться до пятки и потом быстро кулаком стукнуть себя по груди.

– Я – самый настоящий Герой! Во всём флоте это знают. Я тут вот недавно чуть не грохнул одного замполита – этот дурак всерьёз хотел меня отправить в штрафбат… Козёл! Ну, и что из того, что моя братва на подлодке (кстати, мы там в Кронштадте были почти всю войну на ремонте) нажралась дармового спирта? Ну, подрались – с кем не бывает по пьяни? Зачем дело-то заводить? Вот же козёл… Завёл… Меня даже из кандидатов в партию выгнали! – человек вернулся и сел на кровать, поставив бутылку у ног. – И чего он добился? А я ему в затылок… Не промазал! Помнишь, мы с тобой в Гельсинфоргсе скакали и кувыркались на кровати? – обратился он к кому-то за шкафом. – Там ещё вестовой прибежал с пакетом – воевать просили… Ага, счас! Только шнурки поглажу – там в море ведь утопить могут! И утопили бы… Вон сколько подлодок утопили, пока мой экипаж в Кронштадте спирт сосал… Скольких я людей спас от войны на берегу! И орденами их не обделил… На всех представления к награде… за бутылку… Всего за одну, одну бутылку писал, – прослезился от своей честности пьяный оратор. – А мой… мой приказ? Счас… счас… Вспомнил: «Тушите свет, матросы, снимайте лифчики!».

Пьяный бред подходил к концу. Рассветало, и пора было уснуть. Тишина, как всегда, несколько протрезвила оратора. Он огляделся в поисках собеседника. Утренний полумрак льстиво расступился перед бутылкой водки и остатками закуски на столе. Снова возникли видения, хоть и с пьяными выходками, но очень искренние в поступках и словах. Собеседников в его жизни становилось всё меньше и меньше… Его стали избегать даже отпетые уголовники и барахольщики с Сытного рынка, где он сбывал краденое казённое барахло ещё со времён блокады. Лёгкое презрение, смешанное с недоумением его знакомых, постепенно переходило в равнодушие и отвращение.

Эти проклятые большевики… Как он их он ненавидел! Такие мешали ему, румыну, мстить за потери его народа на Восточном фронте. Ему вдруг снова почудился Кронштадт и ночная мгла с внезапными редкими бликами света на снегу. Какая-то девка в ватнике и в лохмотьях и пьяный хохот своей братвы. Что же он ей тогда сказал? Что? Он… Ах, да… И он вспомнил, как эта девка обозвала его и его холопов в тельняшках: «воины борща и киселя».

С каким удовольствием он выбил ей несколько зубов и приказал своей пьяной команде изнасиловать её по очереди. Он всегда так проверял сплочённость своих людишек в экипаже. После этого они готовы были даже на митинг собраться в его защиту. И это, это – в осаждённом Ленинграде? А как же законы военного времени? Так что свою команду он очень тщательно подбирал. А как же ещё он бы выжил? Тем, кто действительно воевать хотел, он с особым удовольствием помогал оформиться в морскую пехоту. На «берег» – там стреляют, могут и убить ведь? А ему, румыну, этого никак не хотелось. За что жизнь терять? Этим русским всё равно конец! Вермахт – непобедим! Он сам это не раз слышал на совещаниях в штабе флота. Вон Трибуц – тоже не очень русский, и особых пророчеств московского радио не терпел. Предпочитал читать переводы с передач стокгольмского радио. Правда, вслух он ничего враждебного этим русским дуракам не говорил, но слушая сводки с фронтов, морщился и кривил губу. Истолковать это можно было двояко, но не только болтливый пьяница понимал, что к чему…

Он вспомнил, как сам расхохотался во всё горло после того, как закончил писать рапорт об уничтожении плавучей батареи. Как ухмыльнулся и командир дивизиона, принимая из его рук «писульку» и с трудом сдерживая смех, дочитал её. Как затем собрались и сели по обычаю «геройских подводников Балтики» играть в карты – здесь ему, герою тыла, не было равных на флоте. (А что, в Одессе, где он родился, перевелись шулера?) А в море-то потом он и не выходил. Зачем? Как-то выйдя у всех на глазах из гавани, лодка погрузилась под воду и, сделав круг по Маркизовой луже, благополучно удерживалась на дне. После двух суток пьянства и кутежа экипажа лодка всплыла перед гаванью и торжественно вернулась на базу. Командир дивизиона, капитан первого ранга Орёл, принимая доклад от него, еле удержался от смеха, глядя на не вполне протрезвевшего «голубчика».

– Ремонт? Какой ремонт? Сегодня то, что отремонтируем, завтра всё по новой… Хе-хе, хе-хе-хе… Ломается… – зашуршал скомканной газетой, вытирая ею слёзы от смеха, оратор. – Золотое было времечко!

Вдруг возникло отвратительное видение из памяти: однорукий здоровяк в тельняшке на рынке, проходя мимо него, останавливается и возвращается, что-то говорит о совести и харкает ему в лицо. Но ничего – свет не без добрых людей! Его собутыльники и их друзья – сколько их? Так вот, это они, утомлённые его и своим враньём, не дадут ему пропасть и донесут его байки до потомков в виде легенды. Это будет. Никуда они не денутся – им что, захочется признаваться, как он их всех за нос водил?! Врать, как говорится, надо так, чтобы у слушателей волосы на головах седели от зависти…

– А ещё вот… – вслух опять забормотал человек и снова потерялся в своих воспоминаниях. Память выкладывала ему такую мозаику из событий его жизни, невзирая на последовательность пережитого, что просто пропадало желание трезветь и взять себя в руки. Случайно, теряя равновесие среди других, стоящих в очереди воспоминаний, появилось ещё одно…

«– Сынок, ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

– Так точно, товарищ адмирал!

– Так вот, слушай сюда. Я тут с одним знатоком побеседовал, а потом послал его подальше – на галерах тайгу бороздить, одним словом. Этот чудак стал мне про международное морское право талдычить! Нашёлся знаток морского права… Даже я его не знаю! И что, это мешает мне быть адмиралом? Но в чём-то он прав. Если вдруг там, наверху, тоже заинтересуются, как ты потопил «Густлофф» и «Генерал Штройбен», то могут и… Нас неправильно понять. Он шёл с топ-огнями?

– А какое это имеет значение? – с недоумением вопросом на вопрос по одесской привычке ответил человек.

– Большое, дурак! Ты его топить не имел права!

– Так там же на борту была целая дивизия фрицев и личный состав школы подводников!

– Согласен, врать будем вместе, дружно – другого выхода у нас нет. Только, братец, это они сами, ну, утопленники эти, тебе доложили? «Густлофф» до дна ещё не дошёл, а ты уже в донесении про школу подводников сочиняешь. А если кто ещё узнает, что «Вильгельм Густлофф» шёл к берегам нейтральной Швеции, чтобы сдаться, то и вовсе греха не оберёшься! Ведь Кильский канал был заперт авиацией союзников, а в проливе Скагеррак дежурят до сих пор эсминцы англичан. Идти он мог только в Швецию. Гитлер стариков, детей и женщин в фольксштурме под ружье ставит и на смерть посылает. У него людей на фронте не хватает… А тут? А тут несколько сотен молодых здоровых лбов в лагерь для интернированных в Швецию отправляет? Ты дуракам такие байки гони, а не мне! Вот шведы сразу это поняли… Потому-то про твой подвиг они первыми подняли шум в своих газетах. Ждали они его, ждали… – адмирал встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету. – И знали, кто на борту… И ещё этот проклятый «Генерал Штройбен» – ведь это было госпитальное судно. Со всеми знаками отличия. А ты сбрехал, что это лёгкий крейсер «Эмден»! Слушай, как это у тебя получается, на что ты рассчитываешь? У тебя всего шесть боевых походов за всю войну, шесть! И за каждый выход в море ты на орден напрашиваешься! – прервал молчание адмирал. – Плавучую батарею потопил в 41 году, а её сейчас нам финны передают. Говорят, целая совсем. Никаких следов ремонта. Ни царапинки… Как же так? И баржу эту «Зигфридом» обозвал, и она в десять тонн всего? Ты зачем это в десять раз завысил её тоннаж? И за это я тебе орден Ленина… За этот речной трамвайчик. Понимаю, если бы крейсер какой захудалый… Другие за такой орден, да ещё в 41 году… Сколько ж ты выпил тогда?

– Товарищ адмирал… – осипшим голосом попытался было прервать собеседника человек, но адмирал поднял вверх указательный палец.

– Молчи, дурак, и не прерывай старших! А прогулка в Нарвский залив? Ты сделал всё, чтобы десант вернулся с пустыми руками. Опоздал к сроку, потом всплывал чёрт знает где… Десантникам пришлось такие круги по берегу нарезать, чтобы к штабу немецкому выйти… А там его и не оказалось! За такое по шеям дают, к стенке ставят, а я тебе ещё один орден выписал… в счёт карточного долга. А шестой, последний твой поход? Где ты тогда шлялся? Где прятался от немцев? У тебя бортовой журнал в сборник анекдотов превратился. Всё, больше я тебя покрывать не могу! И обратно в дивизион не пущу. Тральщика с тебя хватит.

– Тогда долг верни-ка! Карточный долг – долг чести! – с вызовом в голосе сказал герой и тоже встал.