Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 65 страниц)

Батальон поручика Марии Бочкарёвой, или Как прославиться своими неизвестными делами

«Имя твоё неизвестно, и нет ничего скромней, чем память о тебе…»

На фронте дела шли хуже некуда – многие офицеры либо пали духом, либо поддались мятежным настроениям. Немногие из них погибли в боях за Отечество. Таких было совсем немного. В основном «вашблагородия» неплохо выживали: выбивали зубы нижним чинам, играли в карты в блиндажах, от вшей не страдали и неплохо награждались чинами и орденами вместе с повышенным денежным довольствием. В тылу же дикое воровство и казнокрадство окончательно добивали империю, ускоряя её конец бесчисленными упущенными возможностями.

Судьба страны, вырядившись в тогу справедливости, примеряя на себя то терновый венец, то лавровый венок, выдавала себя за саму Историю. Под влиянием этой самозванки, наконец, правительство и военное командование осенило. Снизошла, так сказать «Божья благодать» на их лампасы и погоны, которые иногда по-старинке барышни называли эполетами. (Слово больно вкусное, похожее на название пирожного). Скинули эти затейники-генералы никчёмного царя и, не особо надеясь на мужиков, призвали женщин спасать отчизну. (Ну, как дети малые – сиську запросили).

К позициям кавалерийской дивизии привезли на телегах и броневиках подкрепление. Это вначале развеселило почему-то, потом озадачило кавалеристов и даже полуголодных санитаров, отставших из затерявшегося на дорогах войны вагона армейского госпиталя. Прошёл слух, что для поднятия духа и удовлетворения потребностей взрослых мужчин, лишённых на время войны возможностей по-мирному решать свои половые проблемы, правительство создало женские батальоны. Что якобы они будут, по очереди перемещаясь с одного участка фронта на другой, дарить свои ласки и тела изголодавшимся воякам. Причём добровольно и безвозмездно. Но эти слухи, конечно же, были следствием революционной или вражеской пропаганды.

– Батальон, стройся! – скомандовала пышногрудая девица в форме поручика вновь прибывшему с нею отряду не менее пышногрудых девок в военной форме.

– Где этот враг? – спросила она у толпы растерявшихся от этого зрелища офицеров.

– Какой? – ещё больше растерявшись от обилия женских прелестей, ответили ей мужчины тоже в военных мундирах.

– Ну, этот… Германец… – с грозным видом уточнила девка в погонах поручика.

– Там! – ответил из толпы покрасневший молоденький прапорщик, показав рукой куда-то в сторону.

– Счас мы его… Да так, чтоб вам всем стало стыдно… – ответила миловидная женщина, подтягивая свои новенькие офицерские шаровары.

Австрийцы, не ожидая подобной неслыханной подлости от русских, отступили. Многие из них так и не смогли выстрелить в эти странные фигуры в военной форме с выпирающими женскими прелестями. Женщины свирепствовали. Первая победа была полной – правда, в плен тогда никого из австрийцев взять не удалось – они так лихо драпали наутек! Убитых врагов было не очень много, но всё же достаточно, чтобы устыдить русских солдат и офицеров.

Этот первый бой, правда, так и остался тайной для потомков, но не для шустрых журналистов. Они не утруждали себя поездками на фронт и обходились собственными фантазиями на эту тему в счёт увеличенных за сенсацию гонораров. Читатели возликовали, наметился рост патриотических настроений, особенно среди великовозрастных гимназисток. Многие из них с девичьим вожделением разглядывали и фотографии новых амазонок в газетах, и появившиеся на листовках цветные литографии то ли легкодоступных женщин, то ли очаровательных фей с винтовками в руках, с лопающимися на груди солдатскими гимнастёрками.

Но как-то неприлично быстро природа взяло свое: батальон незаметно, но вполне ожидаемо превратился в бордель с особыми полномочиями. Как-то легко, незаметно воинственный пыл солдаток вырвался из окопов и обрушился на своих же вояк в кустах поблизости и в землянках позади окопов первой линии. Вместо денег за всё это их награждали медалями, особо отличившихся в сексуальном удовлетворении своих войск награждали «георгиями». Фронтовики вскоре легко стали распознавать степень законченности этих шлюх по степеням их боевых наград.

От женщин в тылу, желавших попасть в женские батальоны, не было отбоя. Все понимали, что количество клиентов, обслуживаемых на фронте за сутки, в несколько раз могло превышать количество посетителей обычного публичного дома за месяц. Патриотический раж особенно был заметен среди гимназисток, студенток и домохозяек из обеспеченных семей. Враг был деморализован. Он повсюду братался с русскими солдатами, пытаясь миром добраться до прелестей женских батальонов. Боевой дух воюющих сторон, и так уставший от войны непонятно, во имя чего, окончательно был сломлен.

– Дашутка! А ну, давай в атаку! – кричала иногда поручик Мария Бочкарёва какой-нибудь своей подчинённой.

– Ага, счас, разбежалась! Можа, у меня критические дни? – невозмутимо отвечала ей командир роты, хватая за шиворот понравившегося ей вояку и направляясь с ним к ближайшим кустам.

Главным ранением солдаток женского батальона стали признаки венерических болезней. Нет, им хотелось воевать, разумеется. (А для чего они на войну шли?) Но вначале им надо было обделать свои делишки. А делишек с каждым днём становилось всё больше и разнообразней. Для атак на врага просто катастрофически не хватало времени.

Очень трудно вскоре стало найти нормального полкового священника в женский батальон. (А без священников на войне совсем уж худо – спросите у историков). Ненависти к врагу без них маловато бывает. Да и как людей убивать без благословения родных священников? Больше двух недель священнослужители просто физически не могли перенести все тяготы и лишения воинской службы в этом батальоне. Стойкость к проискам искусителя, приобретённая ими на ниве ещё гражданского богослужения в окружении обычных (тоже не приведи, Господи!) прихожанок, была недостаточной в боевых условиях женского воинства.

Очередного священника как-то раз доставили к Марусе со связанными за спиной руками. Остальных, предыдущих, она даже не успевала рассмотреть – пока она доходила вдоль строя своих боевых подруг до конца шеренги, где по назначению стоять должен был священник, как того успевали раздеть до подштанников и в таком виде с крестом на груди передать его от её глаз подальше через задние шеренги непонятно куда. Она даже толком не успевала познакомиться с очередным полковым священником, как приходилось по долгу службы присутствовать на его соборовании в ближайшем госпитале. Ей это надоело. Она приказала достать настоящего, стойкого, привыкшего ко всем тяготам военной службы священника.

– Чё, страшно? – раскуривая трубку и наметанным глазом разглядывая новобранца в рясе, спросила Бочкарева.

– Ещё как… – пролепетал очередной батюшка, увидев строй приближающихся солдаток. Молодые монахи, доставившие связанного горемыку, немедля бросились наутёк.

– Дщерь моя, отпусти меня – не в ладах я с грамотой, да память подводит. Молитвы все путаю, службы подзабыл. В общем, никудышный я! – взмолился мученик православия.

– Ничего, – пыхтя трубкой, ответила женщина. – К утру перестанешь ныть. Этих вот, – кивнула она в сторону шеренги женщин, – исповедать надо. Потом мне доложишь.

– Да как же я? Да и облачения у меня нет – в вагоне оставил. Меня оттуда просто выкрали вот эти мерзавцы! – показал он глазами на своих удаляющихся во всю прыть конвоиров.

– Ты кем был до этого? – наблюдая за колечками дыма, выпущенными ею изо рта, спросила поручик.

– Духовником, – уныло ответил священник с гаснущей надеждой в глазах, глядя на поручика.

– И где? – разглядывая свои пальцы, уточнила Бочкарёва.

– Ну, это… тама… – махнул он в сторону рукой, стараясь как можно незаметней отдалиться на нужную дистанцию от Бочкарёвой и дать дёру.

– В Дивеевском женском монастыре? – подошла вплотную к священнику поручик.

– Там я раньше был… – вздохнул священник и перекрестился. (Ну, чтобы поручик не прижималась к нему своими пышными формами).

– А потом? – настаивала Бочкарёва и на словах, и на деле.

– В… обители… – теряя всякую надежду на амнистию в аду, ответил священник.

– В Новодевичьем? Значит, опыт какой-никакой общения с дамами имеется… – прищурилась Бочкарёва, кокетливо ощупывая священника между ног.

– Ну, что ты меня пытаешь, что? – всхлипнул священник, пытаясь спасти свои… хм, признаки достоинства.

– Да разные у нас тута до тебя были. Мздоимцы, бабники… Свят-свят, – размашисто перекрестилась глава амазонок. – Немощные по мужской части, и… дезертиры…

– Да только по разумению Божьему… – хотел что-то ещё во имя своего спасения придумать священник, но был прерван раздосадованной Бочкарёвой.

– Вот и давай, трудись во славу Божью! И не серчай, ежели кто обиженной будет – привяжем к кресту и вознесем на срам.

Утром растерзанный исповедями полковой батюшка еле нашёл штаб Маруси. В штабной избе дымил клубами перегара полумрак, тая от блёклого света лампадки под иконой Николая Чудотворца.

– Поручик, – негромко спросил батюшка, пытаясь разглядеть её среди множества полураздетых и просто голых тел. – Вы где?

– Да здесь я, – с ленцой удовлетворённой женщины ответила ему Бочкарёва, стаскивая с себя чьё-то голое пьяное тело с растерзанными в лоскуты штанами.

– Дайте мне винтовку… – с отчаянием в голосе попросил священник.

– Зачем она тебе батюшка? – с изумлением разглядывая священника, ответила полуобнажённая поручик.

– В атаку пойду! – обреченно молвил поп, осеняя себя крестом.

– Ещё чего. Так с крестом и иди! – отмахнулась Бочкарёва.

– С крестом в плен возьмут, а мне жить не охота, – заскулил священник, сползая на колени перед Бочкарёвой.

– Ладно, ступай во вторую роту и спроси, кто там хочет повоевать. Там же, может, винтовку дадут, – пощипав чьи-то по соседству ягодицы, приказала поручик.

– Нет уж, я никуда отсюда не пойду! Только в атаку, – забился в плаче поп.

– Ещё один самоубийца. Так мы всех священников изведём на Руси! – всплеснула руками воительница.

– В том-то и дело, что сам на себя руки не наложу – грех великий. Но после этой ночи мне не жить, – рыдал священник, проклиная в душе день и час своего рукоположения.

– Ладно, чего уж там – в сенях часовые дрыхнут. Где-то там и винтовки найдутся. Ты это, только людей не буди и не пугай! Иди давай, иди… – с явным недовольством на лице отмахнулась от горе-священника Бочкарёва.

Перейдя с трудом через ряды проволочных заграждений в окопы германцев, шатаясь из стороны в сторону с развевающейся на ветру бородой и волоча за собой винтовку, брёл человек в изодранной рясе.

– Это что ещё за пугало? – удивился немецкий офицер, разбуженный ординарцем.

– Да это не пугало, это ходячий обморок, – завистливо объяснил ординарец и мечтательно закатил глаза.

– Воюют же люди! – с досадой ответил ему офицер, поняв, в чём дело, и стал в бинокль осматривать позиции женского батальона.

Война – это вам не мирная жизнь в человеческом зоопарке… Это не какие-нибудь обязательства перед семьей, перед кредиторами и перед коммунальщиками и управляющими компаниями. О-о, за одно это только надо жить и воевать на свете. Куда без карманов армии налогоплательщиков весь этот сброд денется? Так и хочется людям осиротить кредиторов, чиновников, пьяных сантехников и дворников… Нет, это слишком безжалостно для просвещённых наций. Поэтому миролюбие и ещё раз миролюбие (хотя бы на словах) стало пугалом нашего будущего. Это и толкает нас к войне…

К слову, как-то раз из сарая под руки выволокли невысокого коренастого офицера с кривыми ногами. Он так некстати заблудился, разыскивая свой полк.

– Послушай, любезный, вот тебе новобранцы, и чтоб через три дня они знали назубок, что и как надо делать с винтовкой. Справитесь, господин хороший? – с сомнением разглядывая неказистое офицерское «вашеблагородие», приказала Бочкарёва.

– Ещё чего! – захорохорился офицер. – Честь имею!

– Ну-ну, – сжала кулаки поручик, – попробуй только не поиметь…

Через неделю безуспешных учений офицер еле волочил ноги. Он потерял свой и без того не очень бравый вид, пытаясь вовремя натянуть штаны по уставу. Куда подевалась его былая самоуверенность? Он поскучнел, загрустил, потерял где-то свою сладкозвучную гитару и пытался то на трофейной мандолине, то на солдатской балалайке разжалобить воинствующих нимф. С музыкальным слухом у солдаток было не очень. Да и репертуар у исполнителя был скудным – несколько романсов на одну и ту же мелодию.

Потому рекрутки настырно требовали продолжать обучение. Они по команде: «Смирно! Равнение направо!! Каждый третий видит грудь правофлангового!» начинали расстёгивать гимнастерки и мериться грудями. Груди у всех были разными. Потому учебный взвод становился в строй не по ранжиру, то есть, по росту, а по величине грудных желёз. Обучение всегда заканчивалось похабщиной. Они заваливались на него по команде: «Вольно, разойдись!» всем строем, устраивая кучу малу, пытаясь опередить друг друга в поисках «красавчика» одного на всех и наказать его по-женски. Команда «отбой!» была и вовсе для них смешной и как бы ненужной.

– Отдайте, пожалуйста, мне мой револьвер! – однажды, чуть не плача, прохрипел офицер-наставник в штабе батальона.

– Зачем эт тебе? – с ехидцей спросила Бочкарёва, незаметно ногами задвигая под лавку башмаки австрийского перебежчика.

– Застрелиться хочу – невмоготу такая жизнь! – завопил офицеришка.

– Ишь чё захотел, а кто потом воевать за тебя будет? Ну и хитрюга! Иди давай! А вы, девки! – обратилась она к его женскому конвою. – Глаз с него не спускать и без всяких там штучек!

За околицей села были вырыты окопы, там и постигали премудрости военного дела новобранцы женского батальона. Им зачем-то раздали винтовки, подсумки с патронами, гранаты. Офицер в страхе ходил перед строем солдаток и просто жмурился. Ему казалось, что что бы он им ни говорил, а целиться они всё равно будут в его сторону. И ведь убить-то толком не убьют, а покалечат и опозорят. Хотя скрывать этого уже не стоит, опозорить уже опозорили. Оставалось только покалечить. Конец этого офицера был и вовсе более бесславным, чем у какого-то там священника – однажды утром он уполз через болото в тыл. До этого он пытался удрать, но солдатки были начеку, да и нюх у них на мужиков был отменным – ловили и наказывали нещадно его всеми своими прелестями. Так ему совсем не то чтобы повезло, а просто выпал жребий небес, не то что православному священнику. Пропал, пропал офицерик без вести и без штанов в болоте!

Хотя это-то болото и спасло находчивого офицерика – там его солдатки не искали. В глубоком тылу его, немного подумав и выслушав бессвязные и антипатриотические речи, признали вначале негодным к строевой службе. Вот только куда его девать без документов – явный псих! Он даже пытался в контрразведке продемонстрировать, каким он именно пыткам подвергался в женском батальоне. А потом ещё потребовал проведения следственного эксперимента! Эксперимент не удался – женщины из медперсонала ближайшего госпиталя, вылезая из-под него, брезгливо фыркали и безо всякого стеснения обзывали его неудачником-фантазером да ещё и импотентом впридачу ко всему. Ему после этого, разумеется, не поверили и отправили как дезертира на каторгу.

Если бы вы знали, как он был счастлив, когда после оглашения приговора врачей и судей трибунала на него надевали железные кандалы и зуботычинами пригласили пройти пешком по всем этапам до Сибири. Там атеисты-уголовники, не веря каким-то его бессвязным, похожим на молитвы, рассказам о фронтовых буднях, стали бесстыдно охмурять его измождённое солдатками тело так долго и болезненно, что он сбежал-таки с каторги в Китай, где, говорят, благодаря своему жизненному опыту стал духовным отцом Далай-ламы.

Но однажды на горизонте батальона появилось, ну, как бы это сказать… Человечище! Но, правду сказать, батальон к тому времени на фронте пробыл недолго, месяца два-четыре-шесть – не больше, а столько уже было совершено славных дел. Это был худой долговязый очкарик – вольноопределяющийся из числа вечных студентов в непомерных ботинках без обмоток и в странных хламидах – военная форма была ему явно не по росту. (Кто и где ему её всучил?) То, что было на нём, и военной формой-то назвать нельзя было бы ни по уму, ни по здравому смыслу.

Он вызвал смех и удивление среди свободных от службы женщин-воинов. Его тискали, щипали и даже пожалели как юродивого, дав ему миску с кашей и ломоть хлеба. Он вёл себя довольно странно: не пытался уединяться с кем-то из воинственных женщин, не пытался изображать из себя героя, не пытался соврать про себя. Говорил честно обо всём. Попытался даже заплатить какие-то гроши за съеденную им кашу и хлеб. Все женщины, остолбенев от такого хамства, признали его душевнобольным интриганом и пригрозили пожаловаться (чёрт бы его побрал!) самому Керенскому на такого писаря, присланного в штаб батальона Бочкарёвой. Во время митинга обиженных дам в солдатских шароварах Бочкарева была занята небольшим флиртом с немецкими парламентёрами.

Лишь после переговоров с немцами, приведя свою форму в порядок и причесавшись, она выслушала делегацию своих подчинённых. Требование убрать из батальона этого студентика, не разбирающегося ни в военной тактике, ни в стратегии, ни в женщинах? Это показалось ей несколько чудным и забавным. Бочкарёва, засунув последнюю шпильку в свои волосы, призадумалась. Её чутью на происки врагов могли позавидовать любые военные контрразведки. И она всё поняла: он был прислан в женский батальон, чтобы распропагандировать его на пользу грядущей революции.

– Так, счас разберёмся! – решительно ответила делегации командир батальона и, поправив на пышных грудях внушительную коллекцию крестов и медалей, приказала:

– Сюда его!

Через минуту студентик-агитатор предстал перед не совсем удовлетворенной парламентёрами женщиной-командиром. Бочкарёва своим намётанным глазом определила в нём не новичка, но мужа.

«Надо дать ему понюхать по-настоящему пороха в нашем батальоне. Всё равно на фронте сейчас порохом давно уже никто не пользуется – пропадают мужики без дела», – решила поручик и выгнала из штаба делегацию парламентёров. Немцы, обиженно засопев, поковыляли в своих грязных кальсонах к линии фронта.

– Иди-ка сюда, – засуетилась командирша. – Иди, кому сказала? Да не боись, отечество и так в опасности! Да ещё в какой!

Студентик со своими голубыми, вечно голодными глазами высмотрел за спиной раздевающейся женщины стол с закусками и выпивкой. Поручик оглядела бойца и приказала:

– Раздеться! Живо! И чему вас только в запасном полку учат? Да дай колбасу сюда! – она вырвала у него из зубов то, что уцелело от палки колбасы, и учинила допрос с пристрастием. Допрос продолжался до утра. Утром из штаба на своём плече голый заморыш в очках утащил такую же голую, но полногрудую, пышнозадую командиршу женского батальона Марусю Бочкарёву, потерявшую сознание от допроса, в баньку на краю села.

Женщину, прошедшую сквозь ад и тяготы войны, было не узнать: она тихо, жалобно молила о пощаде. Допрос продолжился. Для этого требовались только еда и самогонка. Через два дня от начала допроса Бочкарёву спасли от потери репутации другие солдатки. Они вызволили её из плена, предложив себя в заложницы вместо своего любимого командира. Студент согласился, но потребовал ещё как можно больше хлеба и каши с мясом.

Неделю, целую неделю женщин батальона лихорадило. Солдаты из соседних батальонов получили неожиданную передышку. Зато солдаток было не узнать: – они ходили, как тени. Почти не спали и даже не ели. (Поварихам тоже было не до исполнения своих обязанностей). Обходились солониной и вновь введёнными в обиход русской армии французскими и бельгийскими консервами. А между нами говоря, русские люди ведь брезговали тогда этими консервами. Ну, привыкшими были к природному качеству настоящей свежей еды из мороженой капусты и маринованной в плесени картошки. (Так и только так закаляется солдатский организм против дизентерии).

Все солдатки старались не пропустить своей очереди к баньке на отшибе села, где квартировал батальон. Порядок в очереди наводила сама Бочкарёва после того, как с большим трудом очухалась от естественного изумления. Немцы, которые тогда мало беспокоили наш фронт, изредка пытались изобразить боевой задор. Не тут-то было. Женский батальон остатками своих взводов в пух и в прах разносил цепи немецкой пехоты. Уцелевшие немцы надолго запомнили ярость женского русского батальона. Потерь среди них в отличие от немцев не было. Ну, были там царапины да синяки и ушибы. Хоронить подруг им в этот период не пришлось. А вот немцы обзавелись двумя кладбищами с берёзовыми крестами.

Вот так батальон Марии Бочкарёвой защищал своего случайно обретённого кумира. Репутация батальона была спасена. Никто теперь не мог клеветать на женщин в мундирах. Боевой задор студента одним только земным естеством не ограничивался – невесомость, которую не раз и не два испытывали женщины в этой баньке, стала для них доказательством существования светлого будущего, которое проповедовали большевики. Только студент делал эту агитацию более понятной им и доступной. Всякая теория, как известно, проверяется практикой. Он научил их мечтать и о рае на земле, и о счастье для всех людей, и о полётах к звёздам.

Но время идёт. Беременных гимназисток и домохозяек в военной форме, как водится, отправляли в тыл к родителям или к мужьям. Для пополнения батальона порядочных женщин не хватало. Проституток из борделей Москвы и Петрограда, рвавшихся на фронт в этот легендарный батальон, и просто скучающих домохозяек из соображений морали и патриотизма в героинь русского народа больше не назначали. И потому в положенный природой срок батальон отправили на отдых. Слишком много потерь было в нём от студента. Не справившись напрямую с заданием большевистской партии, он, пусть по-другому, но вывел из строя самую боеспособную, самую верную гвардию Временного правительства пока ещё патриархальной России.

После того, как большевики разоружили женские батальоны, выяснилось, что к мирной жизни эти женщины уже непригодны: они разучились стирать бельё, мыть посуду и делать прочие дела по хозяйству. Зато умели мечтать и загадывать желания… Не зря многие из них вскоре нашли себе новое призвание надзирательницами в тюрьмах и лагерях революционного государства и стали там богемой социализма. Некоторым, более фартовым, удалось устроиться в борделях или просто на панелях в чужих странах. Равных им в искусстве продажной любви нигде не было. Ну, по крайней мере, так говорили даже под присягой очевидцы. Нет, были, конечно, африканки, например, азиатки всех мастей, европейские шлюхи, но это всё сброд, а вот русские барышни даже зулусам, завезённым в Европу из родной Африки, такое устраивали, что Лига Наций была вынуждена вводить войска в кварталы красных фонарей, дабы революции предотвращать! Любят русские девки чужеземцев, что и говорить.

…На одном из партийных съездов в Советском Союзе было всё-таки сказано о нём, об этом «пламенном» революционере:

– Имя его нам неизвестно, но на подвиг его толкнула любовь к народу и к Революции!

P. S. Это очередная ложь коммунистов! Был он известен им, был. Звали его Иваном Ивановичем Ивановым. Умер на кухне госпиталя от перевозбуждения. Вот так от нас власти всегда скрывают правду. Вечная ему память!

Но был он, как это бы сформулировать, скульптором секса. Он изваял из женщин батальона «первобытных фурий огнедышащих страстей». Они не были ничьими жертвами – они стали настоящими музами искателей наслаждений, а позже и сами превратились в мифы западной культуры…

…Однажды в Париже больные старухи-эмигрантки в отделении для престарелых эмигранток богадельни при госпитале Святой Марии Магдалены после странной высадки американцев на Луну вспомнили о нём и не поверили американской клоунаде:

– Врут, – прошамкала одна из них, – куда им до нашего Ивана Ивановича! Вон сколько здешних мужиков через нас прошло! И что? Плюнуть и забыть! А вот Иван Иванович… Завидуют и брешут! – и её подруги дружно закивали в знак согласия седыми плешивыми головами. Нет, они ничего против прямой телевизионной трансляции высадки американцев на Луну не имели, но всё-таки возмутились.

Как это? Как? Выходят астронавты на публику чистенькими, бодрыми? Как? Когда просто после обычной литургии любви во имя женского счастья здешние мужики встать не могут, плачут и пощады просят, еле шевелясь, с трясущимися губами. А тут, а тут? В космос слетали, гадили в свои скафандры сутками с такими перегрузками, через радиационный пояс Земли пробирались… и чё? Выходят, как на подиум, чистенькими и свеженькими? И своим флажком идиотам на Земле из космоса помахали…

Это не плевок в прошлое. Это попытка вернуть плевок обратно в тех, кто фантазии с чужих эпитафий, понравившиеся нашим чиновникам, лепил как резолюцию на страницах учебника нашей истории. Кто присвоил себе авторство непререкаемой истины.

Самое неправдоподобное в моем рассказе – это то, что никогда и нигде женские батальоны Керенского в боях не участвовали! Какая жалость…