Текст книги "Мистификация дю грабли"

Автор книги: Сергей Суров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 65 страниц)

Все, кроме старшего сержанта Писаки (она так и не смогла одолеть азбуку Морзе), в это время внимательно слушали шифровку от Рабиновича: «Шашлыки на выходные отменяются зпт явка провалена этой дурой тчк».

– Ну, тогда дальше, как обычно, – застучал в ответ Карпентер, – награждение Ники Облянд, нам премия от руководства. Ведем её дальше…

– «Эта дура вся обвешена микрофонами тчк Я нашёл микрофон даже в её гигиеническом тампоне тчк Сам вынимал тчк Критические дни тчк Не давалась тчк».

– Да, ведём… – вздохнул Рабинович и застучал в ответ, а вслух продолжил: – Начнём с родителей. Хиппи обдолбанные. Поможем им взяться за ум. Компромата для этого более чем достаточно. Сделаем из них добропорядочных граждан.

– «Чья прослушка тчк Наши или ЦРУ тчк».

– Правильно, Нику – в университет. Три года – бакалавр, ещё два – доктор, – ответил ему Фрид и простучал еле слышно:

– «А есть разница тчк».

– А если у неё нет способностей? – заволновалась сержант Айлин Писаки.

– «На выходные попадает наш праздник 23 февраля тчк», – постукивал карандашом по столу Рабинович.

– Если у неё нет способностей, то тогда у профессуры не будет никаких возможностей. Даже к помойке их не подпустят, чтобы хлеб себе найти, – обозлился Алекс Фрид.

– «Едем к неграм тчк У них там в гетто в гостях цыганский табор из Румынии зпт там и отметим тчк».

– Нику оформим задним числом в университет. Она даже в Советском Союзе умудрилась побыть по откровенно фальшивым документам. И показала мастер-класс по выживанию, – предложил Алекс Фрид.

– Задним числом? – изумилась сержант.

– Это не то, что вы подумали… – покраснели все мужчины. – Это же образно и означает… – попытался оправдаться Соломон Рабинович.

– Извращенцы, – всплеснула руками Айлин Писаки, – анальный секс – она же белая, а не афроамериканка… Куда вы сегодня собираетесь? Я с вами. Я должна лично убедиться в безвредности такого способа.

– «Союз нерушимый республик свободных навеки сплотила великая Русь…», – нервно застучал карандашом по столу Рабинович.

На том совещание и закончилось. Первым в коридор вышел Алекс Фрид. От двери комнаты, где решилась участь Ники, отпрянули три сотрудника из финансового отдела в ватниках и в шапках-ушанках с краснозвёздными кокардами.

– Клоуны! – сплюнул от неожиданности Алекс. – Кто ж ватник без ремня носит?

– Действительно, клоуны, – согласился с ним Патфорд, – носят ватники, как мужики в деревне.

– Эт ещё что, за мной вчера наружка топала в тулупах и с бескозырками на головах. В такую-то жару! – покачал головой Боб Карпентер, выходя следом за ним. И не дожидаясь, пока Рабинович навесит амбарный замок на засов двери кабинета, сотрудники во фраках, цокая подковами надраенных до блеска кирзовых сапог, двинулись мимо других кабинетов занимать очередь на ежедневную проверку на детекторе лжи.

Судьба Ники была невероятно ветреной. Так и хочется брякнуть что-то банальное по этому поводу, но, увы! Но что может быть ещё банальней, чем история успеха по-американски? Описывать шаг за шагом восхождение Ники по карьерной лестнице нет смысла. Никакого. Просто спустя много лет она превратилась (пусть и не вдруг) в любящую супругу и добропорядочную мамашу. Не в обычную домохозяйку и не в противоположность этому в закоренелую нимфоманку-феминистку, а в деловую, более чем успешную женщину с семьёй и приличной репутацией. Ей, конечно же, пришлось сменить свою фамилию на фамилию мужа, но чем-то надо же жертвовать ради карьеры?

3. Красная Шапочка. К чему приводит неистовая любовь к человечеству

«Совокупление морали с расписанием общественного транспорта приводит к рождению самых высших образцов мировой демократии. Но ни один философ в подлунном мире не сможет сформулировать вслух законы такой демократии – это слишком матерно…»

Адольф Гитлер из лекций в университете Конгресса святых угодников в загробном мире.

Зима выдалась умеренной, легко предсказуемой. Зато все капризы погоды заменили собой законы общества. Других объяснений тому, что происходило на майдане в Киеве, нет. Ника Порвант-Прореха (это сейчас, но в душе до сих пор Облянд) приехала в город уже после того, как там неплохо устроился десант из родного ей ЦРУ. В первый вечер она, чтобы самой разведать обстановку, проехалась по улицам в автомобиле с наглухо тонированными стёклами, после чего вернулась в посольство в приподнятом настроении.

– Мисс Porvant-Proreha? – обратился к ней пресс-секретарь посольства. – Сразу после ужина вас просили позвонить в Вашингтон.

– Хорошо, посол в столовой?

– Да.

За ужином никто не упоминал про события, происходящие на улице. Современные оконные технологии позволяли отгородиться от шума шествий и митингов. После ужина в комнате связи её ждал офицер. Он включил аппаратуру и, не говоря ни слова, вышел в коридор. Ника засуетилась над кнопками и вскоре вышла на связь со своей начальницей, Стиббрилой Блин-комом.

– Привет, подруга, как вечер прошёл?

– Ника, какой вечер? У нас уже утро.

– Ах, да всё забываю, что эти русские живут на планете верх тормашками, – усмехнулась Ника, достав из своей сумочки косметичку.

– Вот-вот, дикари нецивилизованные. Ника, пора начинать операцию «Красная Шапочка».

– Стиббрила, количество дураков и идиотов на майдане превысило все наши расчёты в тысячи раз. Ну, где я столько пирожков и печенья найду? – подкрашивая ресницы, слегка удивилась Ника.

– Не бери в голову… Тебе надо там только появиться. Воодушевить их. И не перепутай: пирожки – идиотам, печенье – дуракам! И не отдавай, только показывай. Вся выпечка на учёте… В конце подойдут наши сотрудники, узнаешь их по значкам на воротниках. Раздашь им. Там строго двадцать пять пирожков и пять пачек печенья по двадцать штук. Всё сосчитано.

– Это что, дураков больше, чем идиотов? – хмыкнула Ника.

– Как сказать… Идиоты пойдут в свой парламент, а дураки останутся на баррикадах… – в фоне засекреченной радиосвязи рядом с голосом Стибриллы появились посторонние звуки. На них собеседницы никогда не обращали внимания – штатное подключение к их линии израильской «Моссад».

– Ну, да ладно об этом… Эти ненормальные мне вышиванок целый морской контейнер собрали. Куда это девать?

– Что это такое вышиванки?.. – Стибрилле явно не хватало эрудиции.

– Это всякое тряпье с вышивками… – равнодушно объяснила Ника.

– Зачем? – удивление Стибриллы не выдержал израильтянин, фон стал гневно пикать.

– Они говорят, что без этого они не смогут ненавидеть русских. Им надо помочь, – не обращая внимания на реакцию дружеской разведки, сообщила Ника.

– А-а, вот теперь поняла. Ника, так это их амулет против русских, как в Африке у туземцев против злых духов. Да, надо это тоже использовать. Согласись всё это принять. Но транспортные расходы за их счёт. До Нью-Йорка. Мы и так на них много тратим. Здесь много эмигрантов – раздадим им. Пусть носят, и… Всё это пустим по всем новостям. Шоу должно продолжаться…

– Ну, тогда через Одесский порт…

– Это тебе решать. Роли знаешь: русские – это волк, бабушка – Украина, ты – Красная Шапочка, а охотники – мировое общественное мнение. Не подведи, – строгим начальственным тоном посоветовала Стибрилла.

– Русские говорят в подобных случаях: Бог не выдаст – свинья не съест.

– У русских даже поговорки дикарские. Бога со свиньей сравнили, – возмутилась Стибрилла.

– Да ты её просто не поняла, – усмехнулась Ника и сладко зевнула.

– Ладно, Ника, отдыхай.

– Какой тут отдых? Удачи, – усмехнулась Ника, вспомнив здоровяка-негра – морского пехотинца из охраны посольства, ожидавшего её в спальне.

– Гуд бай, – хрустнуло что-то в динамике.

Сценарий операции «Красная Шапочка» был поставлен под овации дипломатов США на киевском майдане, свободном от всех законов и приличий. Ника поймала однажды себя на мысли, что Украина ведёт себя легкомысленней и доступней самой последней девки в портовом борделе Америки. И ей… Ей стало стыдно за Украину… Однажды на брифинге от каверзных вопросов журналистов Ника потеряла контроль над собой, и совершенно непроизвольно в ней проснулась… Русалочка. Потом, спохватившись и мило улыбаясь, она обвинила русских моряков в своём воспитании. В российском МИД признали недосягаемым этот её высочайший профессиональный уровень ненормативной лексики. Филологи Института русского языка Российской академии наук все как один отпросились с плантаций клубники в Финляндии на стажировку к рыбакам Мурманска, чтобы овладеть такими вершинами родного языка.

* * *

Старый боцман сам проверил тонометром себе давление и пультом увеличил звук старенького телевизора. Шли новости. Боцман поправил очки, вглядываясь в экран, как в замочную скважину. Его очень заинтересовало общение американских дипломатов с журналистами. Особенно одной из них – женщины со следами былой красоты на лице, проступавшими сквозь слой макияжа. До этого он уже видел её на телеэкране, но пропустил момент, когда её представляли. В этот раз ему повезло: он зашевелил губами, заучивая только что произнесённое имя, затем встал и, пошлепав тапками по коридору, вошёл в комнату внука:

– Лёнь, у тебя с интернетом всё в порядке? – шёпотом спросил боцман внука.

– Да, деда, а шо?

– Найди-ка мне биографию Порвант-Прорехи, в девичестве, если не ошибаюсь, фамилия Облянд, – с задумчивым выражением лица попросил боцман.

– Ну, ты даёшь, дед! Это же тётка из Госдепа! Она тут на днях такое дала в эфире – материлась крепче пьяного сапожника по-русски.

– Ищи давай! – боцман подёргал косичку на голове внука.

– Да вот, читай… – почесав подбородок, тут же предложил Лёня.

Боцман очень увлёкся чтением, раздражая своей медлительностью внука. Затем ещё прошёлся по соседним сайтам, поскреб пальцами тельняшку на груди и тяжело вздохнул:

– Да-а… – только и нашёлся что сказать удивлённый боцман.

– Дед, да она в Северной Атлантике шарилась у наших рыбаков… Переводчицей была по договору. А шо, Советский Союз разве ихними переводчиками пользовался? – поинтересовался внук.

– Какие договоры? Какие переводчики? Шо за бред, как на Привозе? Матросом она была. Я сам её устроил к нам.

– А бабка знает? – ехидно заулыбался внук.

– Откуда? Это до неё было… – оглянувшись на дверь, ответил боцман.

– Расскажи, дед. В Советском Союзе секса же не было?

– Немецкую порнуху, признавайся, смотрел? – криво улыбнулся боцман.

– Ну-у… – засмущался внук.

– Так вот… Это – мультики для дошкольников по сравнению с этой… Никой Облянд. Да, были времена. Больше ничего не могу сказать. Мал ты ещё…

Наутро Лёня с красными глазами от бессонницы зашёл на кухню в поисках завтрака. Завтрака не было. Не было и бабушки. Это было слишком необычно для него. Он с унылым видом пошарил по шкафчикам и заглянул в холодильник. Вскоре послышался шум и плач из комнаты стариков. Оттуда выскочила полуодетая бабушка в слезах и бросилась к внуку:

– Звони, скорей звони! Скорую…

Боцмана через три дня похоронили под перешёптывания родственников и знакомых на кладбище:

– Ну, даёт старый!

– Чё эт с ним было?

– Ты на бабку, на бабку глянь! И сияет, и плачет…

– Вот же уроды…

– Ты про кого это?

– Да вон в балаклавах хохлопидоры. Говорят, что скоро и на надгробиях заставят писать на этой сраной мове…

– Селюки, рогули проклятые… Откуда их столько в Одессе взялось?

– Да ничего… Перемелется – мука будет! Придёт и наше время…

– И шо останется от этой… Украины?

– Руины…

– Фаина, не врёт вроде Розочка… И вправду, шо на него нашло?

– Говорит, шо как в первую ночь… Может, он так проститься с ней решил, а, Ира?

– Молодость, Фаина, он вспомнил. Как говорится, седина в бороду, бес в ребро.

– Ир, а помнишь?..

– Да ну тебя! В такой момент нашла, что вспоминать… Хотя хорош был, что там говорить…

– Да-а, похулиганил боцман… Земля ему пухом! Как вспомню, так вздрогну… Были мужчины в наше время, были… Эх, Ира, как время летит…

«Да уж. Не было секса в Советском Союзе. Всю ночь на бабке скакал! Заснуть не давали… – печалился про себя внук покойного боцмана. – Бабке надо будет рассказать, как она мычала, и дать послушать запись, и пусть попробует мне на новый комп не дать. А этот Стасу загоню. Ну, дед оттянулся… А эти две позы надо будет попробовать. Мастер-класс, однако. Завтра после уроков надо будет попробовать. Но почему он её Русалкой обзывал? Почему? Она же Роза Марковна. Всегда же Розочкой была…»

Король, валет и Шекспир

Всю ночь на крыше стонал на все лады кошачий хор под аккомпанемент дождя и шороха осыпавшихся листьев. Стояла поздняя осень. То ли по этой причине, то ли по какой другой, но коты, уговаривавшие кошку на запретные, но очень сладкие действия, осипли, но так и не добились своего природного права на безнаказанную безответственную глупость, с чем и расстались под утро с невообразимыми воплями. Возможно, они торопились на какой-то неведомый людям высший кошачий совет или суд с жалобами на столь несговорчивую и столь капризную особу. Ведь даже им, четвероногим, хорошо известно, что жизнь сейчас проходит только по всем анархическим причудам и законам сексуальной революции.

А была ли ночь? За плотными зашторенными окнами могло быть что угодно, в квартире же было только царство сна. На смятой постели ворочался человек. Он пытался найти такую удобную позу, чтобы избавиться от всех болезненных ощущений этого мира. Он предпринял последнюю нежнейшую попытку засунуть неведомо куда свою патлатую, больную после вчерашнего загула голову, но это ему не удалось. В гуле и в потрескивании его почти обнажённого мозга вдруг появились очертания чего-то похожего то ли на заблудшую совесть, то ли на остатки какого-то долга, но непонятно, перед кем. Брамбекин ещё немного, ну совсем чуть-чуть, для пробуждения самоуважения поёрзал, затем, когда самоуважения, по-видимому, стало хватать настолько, что появилась зевота как знак окончания сна, потянулся к столику со стоящим на нём телефоном. Всё это время телефон терпеливо звонил и звонил… Брамбекин взял что-то в руку, но оказалось, что это будильник. Он с большим удовлетворением посмотрел на него и перевёл взгляд на телефон. Телефон продолжал звонить, это явно был телефон, а не будильник. Брамбекин взял в другую руку трубку телефона. Звонить что-то перестало, но зато громом в ушах обвалился треск мембраны и чей-то рассерженный голос. Кто-то упрямо и зло называл его, Брамбекина, по имени очень вредного и своенравного домашнего животного.

– Сам ты козёл, – вяло пробурчал Брамбекин.

На том конце провода осеклись на какое-то мгновение, а затем трубка буквально взлетела в руках Брамбекина от восторженного рёва пока ещё не узнанного собеседника.

– Михалыч, ё-моё! Наконец-то очухался! Ты что, забыл, какой сегодня день, а?

«Святкин, что ли? – подумал Брамбекин. – Да, только он так может настроение людям портить… И какой же, интересно, сегодня день?»

– Михалыч, – не унимался Святкин (а это был и вправду он), – мы ж сегодня петь должны в соборе, пятница же! Мне регент уже все провода оборвал с утра! Просил, чтобы ни-ни-ни! После обещался наличкой сразу за два месяца и… само собой на посошок.

– Ладно-ладно, не учи учёного. Сам с усами, – как-то нехотя выдавил из себя Брамбекин, – подожди, я только… В себя немного приду, поесть надо бы, да и душ не помешает…

– Что это у тебя тикает, а? В голове, что ли, ну ты даёшь! – вдруг ещё больше изумился Святкин.

Брамбекин как-то вздрогнул при последних словах собеседника и, покачнувшись на кровати, оторопело посмотрел в зашторенное окно. Там в ритм привычности спешно собирался гул давно проснувшегося города. И ничего больше…

«Чёрт, а правда, что это так тикает? Во допился, даже Святкин уже слышит по телефону!» – подумалось Брамбекину.

– Что молчишь, а? Что это у тебя там происходит, а?! – заволновался Святкин. Брамбекин, отняв обе руки с зажатыми предметами, стал пристально их рассматривать.

«Ёлы-палы, будильник! – поразился про себя Брамбекин. Он что, и по будильнику навострился звонить мне?»

В следующий миг заверещала трубка телефона голосом Святкина, а вот этот чёртов будильник хладнокровно то ли конспирировался, то ли понарошку бестрепетно тикал, исполняя свои привычные обязанности.

– Тьфу ты, – с облегчением вздохнул Брамбекин, – часы это, будильник, взял, чтобы время посмотреть. Понял, Вить?

– То-то же, смотрю, а ты чего-то это… Вчера как, а?.. Как ты хоть домой добрался, помнишь? – с осточертевшей назойливостью протараторил Святкин.

– Помню-помню, только не верещи, надоело, и вообще, замолкни, и без тебя тошно… Жди, сейчас буду… – Брамбекин договорил последнюю фразу с какой-то неуверенностью и тоской.

Опять предстоял день, как и прошлые все дни, полный, битком забитый людьми и заботами, которые так осточертели ему в последние годы. Годы, такие непонятные ему и прежде, но лишённые какой-то прежней свежести и дерзости, годы, застигшие его врасплох своей усталой мудростью и суетливой небрежностью накопленных воспоминаний.

Святкин вздохнул и, как это было не раз, своим вздохом что-то испортил в телефонной сети, раздался щелчок, и вместо гудков отбоя включилась другая линия, где шёл разговор на повышенных тонах, столь свойственный деловым людям или людям, погрязшим в бесчисленных ошибках любовного треугольника. Брамбекин послушал, но отказался от своего обычного вмешательства в виде житейских советов и положил трубку. Кто-то весьма загадочный в комнатном сумраке придвинулся поближе к кровати. Брамбекин нехотя приподнялся, спустил ноги с кровати и стал искать ими принесённые этим существом тапочки. Но что-то у него на этот раз не получалось, тапочки шаркали под ногами, упорно не желая занять свое место на ногах.

– Чёрт! – выругался Брамбекин. – Что за день такой… Всё не слава богу. Валет, слышь, ты что принёс, а? Молчишь, псина?

Существо оказалось собакой, причём самой известной людям, но не определённой ещё знатоками породы, поэтому и названной ими столь глупо и бессердечно – дворняга. Валет старчески вздохнул и затем, как-то очень странно всхрапнув, отвернулся от хозяина и положил морду на свои беспородные лапы.

– Ну, ты не очень-то, – неуверенно шепнул собаке Брамбекин, – я и сам знаю, что хорош был вчера!

Вдруг Брамбекина осенило и, задрав свою ногу, он внимательно вгляделся в неё, затем перевёл взгляд на собаку:

– Это всё, дошёл, называется!

На ногах явственно виднелись расшнурованные ботинки. И ведь на его ногах! Брамбекин спустил ногу, нагнувшись, зашнуровал обувь и поднялся, как всегда, не очень уверенно после так называемого «вчерашнего».

– Ну, пошли, старик, – позвал он собаку и двинулся в направлении кухни.

Валет с выражением: «Чего это я там не видел?» повёл мордой в его сторону и задумчиво скосил глаза на свой влажный ободранный нос.

– Что, совсем ничего нет? – спросил у него Брамбекин. Валет зевнул, окончательно потеряв интерес к происходящему.

– Так, – почесал голову Брамбекин, – во, у меня ж заначка оставалась…

Начались утренние душераздирающие поиски по карманам, но ничего, кроме расчёски, каких-то смятых бумажек, карандашей и ручек найдено и извлечено не было. Брамбекин, что-то беспрерывно бурча себе под нос, прошёл в коридор и продолжил поиски в развешанной по стенам одежде. Внезапно он оживился и с радостным видом удачливого искателя сокровищ прокричал:

– Старик, ты совсем нюх потерял! – в поднятой руке Брамбекин держал небольшой пакет, – Валет! Здесь же аж три сардельки и ещё чего-то! Эх, ты…

Валет приподнялся и понюхал комнату, запахло действительно чем-то съедобным. Затем всем своим видом как бы говоря: «Прости, хозяин, опростоволосился», поплёлся мимо Брамбекина прямо на Кухню. (Это не ошибка правописания: в таких случаях, по мнению Валета, помещение, где был посредине стол и грохотал какой-то огромный белый шкаф, именно так и следовало, с большой буквы называть и так же относиться к нему, к этому помещению!) Даже этот белый вонючий шкаф, из которого иногда несло холодом, становился приятным и не столь пугающим – Валет так и не привык за всё время своего пребывания в доме к периодическому громыханию старенького холодильника.

Следом за ним вошёл Брамбекин и, что-то напевая, стал греметь посудой. Затем включил газовую конфорку и завершил первые приготовления к трапезе. Судя по появившемуся запаху, предстояло что-то особенное, хозяин был всё-таки не совсем прав, нюх редко подводил Валета. Он даже мог обойтись без кулинарных изысков своего хозяина, но тот плохо понимал собачью душу и норовил всегда испортить еду бессмысленными макаронами и соусом. Валет с трудом мирился со всем этим, но объяснить хозяину не мог, что мясо есть, в принципе, надо сырое, и овощи хороши, как и вся остальная зелень, только во дворе, да и то в солнечную погоду, а не в такую слякоть, что нынче нагоняет лишь тоску.

Брамбекин в самый разгар собачьих раздумий вдруг вскочил со стула и, чертыхаясь, стал метаться по кухне. Что-то булькало, шипело и вело себя совсем не так, как подобает вести себя еде. Валет вздохнул и, приподняв ухо, вглядывался в хозяина.

«Только бы не забыл уронить!» – едва успел подумать он, как хозяин, по-видимому, обжёгшись, вскрикнул и вывалил прямо на пол содержимое кастрюли.

«Совсем не то, ронять и то разучился, и за что я только его терплю?» – с этим выражением, повисшим на его морде, Валет, ещё раз понюхав макароны, дымящейся грудой лежащие на полу, занял прежнее место.

– Вот так всегда. Не поваляешь – не поешь! – воскликнул Брамбекин и добавил: – Ну, ничего, мы не гордые. Валет, то, что на полу, – твоё, а сверху – мне. Усёк?

«Опять делёж… Я бы по-другому поделил, макароны – всяко человеку, а вот это, что мясом пахнет… Ладно, люблю я тебя, хозяин, что тут теперь поделать!»

Неизвестно, мыслил или нет Валет, но всё со стороны выглядело даже яснее и понятнее любых авторских домыслов. Нет-нет! Сплетничать – этого ни Брамбекин, ни сам Валет себе не позволяли, и вряд ли это было бы позволено автору. Просто за долгие годы совместной жизни собака и её хозяин удивительным образом, иногда и без слов, не то чтобы понимали, а дополняли друг друга так, что со стороны казалось, живут и общаются два самых закадычных друга, которые настолько привыкли к своей дружбе и к взаимному ворчанию, насколько можно привыкнуть к собственной коже. Брамбекин, уже не обращая внимания на Валета, расставил на столе всё необходимое и совсем Валету, как вы теперь понимаете, не нужное.

«Сейчас будет, есть, а тут… Даже лапу обжигает…» – Валет по-человечьи поймал себя на мысли, что повторяет эти соображения изо дня в день повизгиванием вслух, как старый ворчун.

«Эхма, постарел, вон и этот, с бесстыдно обрезанным хвостом, посмешище собачье, и тот теперь задирать стал, а помнится, ещё недавно, скуля, искал защиты у своей хозяйки, и как потом она верещала на весь двор. Эх, были деньки… Когда же остынет? Ладно, хозяин подождёт с выходом на улицу, он у меня смышлёный…»

Тем временем Брамбекин стал уже позвякивать вилкой по тарелке. Для Валета это означало самое худшее – хозяин, его хозяин, который мог есть даже то, что было не только им, людям, столь полезным и необходимым, но даже проклятым кошкам было по нраву и аппетиту, сейчас должен был приняться за то, что так чудно пахло. Валет не помнил, съел он такое же или же ему, как и бывает в таких случаях, лишь что-то показалось.

– Ну, ты, брат, силён, – привычно удивился Брамбекин, – быстро ты сардельку оприходовал.

«О чём это ты?» – вопрошающе поднял к нему морду Валет.

– Ладно-ладно, знаю, что у тебя этот склероз очень давний… – и, отвернувшись, Брамбекин стал что-то перекладывать на столе. Затем, вилкой поддев сардельку, беззастенчиво опустил её в свою тарелку. Валет звучно зевнул и потрогал лапой макароны, Брамбекин оглянулся на него и, подняв на вилке сардельку, спросил:

– Твоя?

Валет отвёл в сторону задумчивые глаза, то ли вспоминая что, то ли пересчитывая в уме сардельки.

– Значит, твоя! – со вздохом облегчения признал хозяин и сбросил сардельку прямо на пол под нос Валету.

Валет нагнулся и почти тотчас поднял морду – сарделька пропала! Он ещё раз инстинктивно обнюхал всё вокруг, сомнения исчезли ещё быстрее, чем сама сарделька: её тут и не было!

– Та-а-ак, – протянул Брамбекин. – Давай собираться, если повезёт, то… Ну, праздник я тебе обещаю. И вообще нажрёмся сегодня. Я, брат, тоже предчувствовать научился.

Пока Валет разбирался в остатках трапезы и проклинал в своей собачьей душе то совсем уж неразумное существо, что только и могло придумать варить эти скользкие нити из теста, Брамбекин уже умылся и даже побрился, вспомнив, что помимо собора сегодня предстоял ещё и вечерний спектакль. И не просто спектакль, а премьера!

– Валет, ты скоро? И так уже опаздываем. Кстати, тащи намордник, а то в автобус не пустят, придётся потерпеть… – Брамбекин говорил это с присущей всем собачникам интонацией, тщательно выделяя каждое слово. Валет выслушал эту тираду так же привычно, как хозяин её произносил.

На улице их ждала смена дождя: один только что отморосил осеннюю грусть и уступил освободившееся место другому, который пока не нашёл ещё более грустные нотки для общей скуки и грусти и потому лишь обозначал себя редкими каплями и порывами сырого ветра.

Валет уступил дорогу хозяину и потрусил следом, признавая его преимущество в этом беспокойном мире и в привычной людской толкотне автобуса. Он тесно, не отвлекаясь ни на секунду на мелочи, столь интересующие обычно молодняк, прижимался к хозяину, к своему защитнику и покровителю, хотя при малейшей угрозе Валет так же, не задумываясь, был готов мгновенно броситься на врагов хозяина. Неистовость, которую он при этом проявлял, всегда изумляла окружающих, роли при этом менялись, и подзащитным становился уже сам хозяин. Но Валет знал, что хозяин всегда рядом и что на него можно положиться и надеяться, и вёл себя как верный паж-оруженосец, доверяющий своему рыцарю поединок с равными, с такими же рыцарями, но готовый в случае их численного превосходства или беспомощности хозяина мстить всему миру, презрев какие бы то ни было последствия.

В сквере перед собором было многолюдно, но не шумно. Люди подходили к другим, к нищим, сидящим вдоль дорожек, опоясывающих собор. Бросали в разложенные прямо на земле нищими головные уборы и картонные коробочки деньги, выслушивали мельком какие-то пожелания в ответ и, не очень-то обращая внимания на них и их поклоны, брели дальше своей дорогой. Были и зеваки, оглядывающие проходящих мимо с простодушным любопытством глубоких провинциалов. От этих зевак вдруг отделилась тощая долговязая фигура, в которой мир давненько признал Святкина с его и только его правом на оптимизм, которым он освещал пессимизм остальных, живущих в этом самом мире, радуясь просто самой этой жизни.

– Аркаша, ну сколько можно ждать? Привет, Валет! Дай на счастье лапу. Регент здесь, остальные тоже, тебе достанется. За это не беспокойся. Ты хоть у нас и король всё-таки, а точность – вежливость, но не работающих королей. Это им всё можно, а наша точность зависит от работодателей. А, как я завернул?

Уму непостижимо, как Святкин при его долговязости умудрялся держать равновесие независимо от центра тяжести тела, временами его фигура принимала странные формы, которые и позами было не назвать. Сказывалась долголетняя актёрская привычка ждать своей роли и совершенствовать то, что сам Святкин называл почему-то пластикой. И как это часто бывает, труды его не пропали даром для него, но остались незамеченными режиссерами, хотя в душе его (Брамбекин знал это точно) из искры небольшого таланта выросло большое презрение к драматургам и режиссёрам, не способным встать вровень с таким явлением, как сам Святкин. Из всех своих знакомых Святкин признавал превосходство только Брамбекина, но признавал с такими оговорками, что от признания оставалась одна лишь фамильярность.

Брамбекин, не отвечая ему, отошёл с Валетом к изгороди и привычно предложил:

– Посиди-ка здесь и ни с кем, особенно с детьми и со своими сородичами, не связывайся!

Валет послушно стал располагаться рядом с нищими, поворчав для вида. Он ведь не какой-нибудь юнец, чтобы родственников искать повсюду и доверять им хозяйские тайны. Чёрт, ведь не у каждого пса есть на шее вот такое отличие на ошейнике, как эта бляха, ценность которой признают не только бездомные, но и породистые псы. Эх, а вот дети, да… Дети – это была самая, пожалуй, предательская слабость Валета. С ними всегда бывает весело, и среди них мало равнодушных, не то, что среди взрослых, хотя есть даже среди детворы такие, которым доверять, как и некоторым взрослым, нельзя. Но таких Валет узнавал сразу своим невероятным чутьем на доброту.

В соборе было душно и по-особенному смрадно от множества горевших свечей, которые не столько освещали, сколько, смешиваясь с тусклым дневным светом, льющимся сверху из-под сводов, создавали таинственный полумрак, которым отделяется мир суеты от мира вечности и наивной веры в спасение от чего ненужного живым. Аскетичного вида регент с еле сдерживаемой яростью показал рукой на свободное место среди группы певчих. Брамбекин, не прекословя, как обычно, и нарочито виновато слегка поклонился ему и занял своё место рядом со Святкиным на клиросе.

«Так… Опять начнёт после службы об ангелах небесных и наших грехах матерно вспоминать, ну ничего… Я тоже… Ханжа проклятый… Хапуга!» – подумал Брамбекин. Что он имел в виду под словами «я тоже» Брамбекин осознавал смутно, но обычно это выражение до добра его не доводило. В его душе уже зарождалось какое-то варварское ощущение неповиновения обстоятельствам, и никогда он не пытался даже утихомирить его, а не то чтобы бороться с этим дикарским чувством. В противном случае могло случиться ещё что-то худшее. Все свои житейские невзгоды и напасти он сваливал именно на эту особенность своего характера.

В соборе с трудом воцарялась тишина перед службой. Добровольные помощницы притча, чересчур богомольные с виду старушки, зорко и гневно озирались по сторонам, выискивая по только им известным приметам будущих нарушителей тишины и бочком-бочком с посуровевшими лицами протискивались к смутьянам поближе, готовые в любой момент пресечь даже поползновения на кашель, не говоря уж о чём-то более серьёзном.

Вышли дьякон и служки с весьма смазливыми и благостными лицами, напомнившими Брамбекину хвостатых горлопанов с крыши. За ними показался, наконец, и отец Николай, как обычно, с очередного похмелья, и оттого едва заметно поддерживаемый под руку дьячком. Брамбекин прыснул, вспомнив недавнюю прогулку с отцом Николаем по ночным закоулкам города, закончившейся в вытрезвителе. Регент опять злобно покосился на Брамбекина и дал знак приготовиться хору.