Текст книги "Ключи от Бездны (СИ)"

Автор книги: Сергей Чичин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 46 страниц)

В итоге только и осталось ревнителям порядков, что занести гоблинское отступление в список нематериального наследия и постараться с ним не сталкиваться. И это дало плоды, поскольку за века тихушничества гоблины и сами прыти поутратили, а на разовые их выходки проще было закрыть глаза и списать для общественности произошедший маленький бедлам на стихийное бедствие или учения.

Гоблины, вообще говоря, не то чтобы сдулись совсем, просто и им, несмотря на их вечные морды чемоданом, неуютно стало обретаться среди хумансов, которые, пожалуй, из всех дримландских народов единственные любят размахивать флагом высокой морали над океаном собственной безбрежной аморальности. С такими соседями можно мириться, особенно когда твоя хата с самого-пресамого заснеженного краю, но рано или поздно червячок дискомфорта догрызется до нервного центра, и сперва отдельные отчаянные головы пойдут через Зазеркалье, собственный гоблинский межизмеренческий карман, искать пути в миры, еще не пораженные неизлечимой опухолью лицемерия; а затем по их стопам двинутся и основные массы – врываться, сокрушать, портить и, конечно, практиковать отступление.

Ну, это у нас камера что-то отъехала на эпические дистанции, а меж тем мысль-то была простенькая и незамысловатая – для гоблина отступление не есть признак проигрыша. Вовсе даже напротив, многих гоблинов хлебом не корми – дай отступить с чувством глубокого удовлетворения. Хастред, допустим, был не из таких – он вообще гоблин был больше номинально, нежели морально, и разбалован был многими годами, когда без тлетворного влияния окружающих собратьев мог позволить себе стабильное существование. Но гены не пропьешь – проверено многими поколениями экспериментаторов. Ощутимый бонус к базовой скорости сложно было не почувствовать. И никакого отношения к окрыляющей трусости это воодушевление не имело – напротив, всякий, кому случалось не по-детски трухануть, может вам засвидетельствовать, что на подвижности это сказывается не лучшим образом.

Хастред на одном дыхании пролетел оба пролета лестницы, предусмотрительно выставленной вперед рукой сцапал застывшего внизу рыцаря за плечо и всей своей солидной массой навалился, пихая его перед собой. Напукон невольно начал перебирать ногами. Чумп уже шелестел где-то далеко впереди, ближе к выходу из подвала – он-то различные варианты бегства культивировал многие годы, чего ему.

– Со мною приключилось там странное, – потрясенно доложил рыцарь, толкаемый по подвалу, словно здесь с ним приключалось обыденное. – Словно очутился я в иллюзорном мире, и со всех сторон теснило меня грозное и пугающее, а единственное от этого спасение было в маленькой комнатке, где я и затворился. И хоть я твердил себе, что я храбрый рыцарь, коему бежать от опасного не пристало... ой.

Хастред намеренно чуть отклонил рыцаря от безопасного пути между ящиками и дал ему треснуться о столб-подпорку.

– Виноват, – буркнул книжник под нос. – Продолжай, прошу тебя. Что было в комнатке?

– Ничего по сути не было, пустая комнатка, но пахло там матушкиными блинами и словно все боязни и хлопоты порога переступить не решались. Покуда не нашел себя в груде мебели, только покой и ощущал я... славное, надо признать, чувство.

– Повезло, – позавидовал из темноты Чумп. – Мне бы покой показали, я б тоже, может быть, задержался.

– Так что сие было? – судя по напряжению в районе шеи, которое Хастред ощутил контактной рукой, рыцарь попытался вывернуть голову в его сторону. – Помню, что грозил кнезу Габриилу, а потом в глаза ему...

– Вомпер, – рыкнул Хастред раздраженно. – Вам каждому, что ли, пересказывать?

– Ааа, – выдохнул Напукон с облегчением. – Вон оно что. Я-то уж испугался, что это со мною что-то не в порядке.

– Мне тоже так казаться начинало, причем еще до вомпера.

– Необходимо осиновым колом заручиться, – поделился знанием рыцарь. – Не самый я большой знаток по части нечисти, но это уж запомнил накрепко – кол осиновый есть первое средство. Какова из себя осина, знает кто?

– На древо похожа, – проинформировал Хастред машинально.

– На древо многое похоже... ой! Вот это, во что я сейчас влепился с разгону, тоже один в один дерево. Как осину-то распознать? Без нее не одолеть вомпера!

– Правда, что ли? – изумился Чумп. Он никогда не забивал голову подобными знаниями, и неспроста – любые легенды об уязвимостях необычных существ, как правило, сводятся к тому, что тебе непременно понадобится штука, которой у тебя нету и не будет. А если вдруг она у тебя будет, тебя сожрут, пока будешь ее рассыпать, развертывать, затачивать или пытаться скормить окаянцу.

– Не думаю, – откликнулся Хастред. – Сэр рыцарь выдрал из контекста полфразы. «Вбить в сердце осиновый кол», там говорится, так я бы поставил на то, что «вбить в сердце» таки ключевая часть.

Чумп распахнул впереди дверь подвала, четко выделившуюся на фоне кромешного мрака светло-серым прямоугольником. Донесся снаружи отчаянный треск дерева – Плетун очевидно преуспевал с ломанием ворот. Ущельник быстро выглянул наружу и сделал нетерпеливый жест рукой – поспешайте, мол, пока там все делом заняты. Сам скользнул направо, в сторону ворот, через которые заходили, но прежде чем Хастред допихал рыцаря до выхода из подвала, Чумп вернулся обратно, еле заметно хмурясь. Для тех, кто его знал, это выражение означало что-то вроде готовности истерично метаться по комнате, матерясь от огорчения.

– Уже там, – пояснил он шепотом. – Оба, и еще третий с ними, молодой, который раньше дверь стерег.

– Славно, трое на трое, – возрадовался Напукон. – Биться станем честно!

Хастред, так и не успевший отпустить его плечо, скользнул рукой повыше, на голову, и как следует стукнул неизлечимого шлемом о дверной косяк.

– Смотри, я почти уверен, что это осина, – пояснил книжник сухо. – Ты свой шанс биться честно профукал, и я почти уже жалею, что там тебя не бросил на сожрание. И они б заняты были, и нам спокойнее. Нишкни теперь, будем выбираться по уму, а не по доблести. Может, назад в терем?

– И что там делать? – отмахнулся Чумп. – Запрем все двери и будем осаду держать, пока припасы не кончатся? Давайте в обход терема, попробуем к стене подобраться, с нее уж будем прыгать.

– Так что же, – обиженно воззвал рыцарь. – Зря приходили?

– Мы – нет, – кратко осадил его Чумп и требовательно глянул на Хастреда. Тот походя ощупал в кармане ключ и солидно кивнул – вот уж правда было бы обидно ввязаться в такое и еще потерять по пути искомое. – А ты как знаешь, можешь пойти их по одному повызывать на судебный поединок.

– А лучше поехать тиуну доложить, какие дела творятся, – добавил Хастред. – Вомпера легко выявить, он хоть и неотличим от человека, но подержи его под надзором неделю, и без своего особого кормления он чахнуть начнет. Не уверен я, правда, что быть вомпером такое уж преступление, едва ли своды уложений всякую ересь предусматривают, но умело развернувши сию оглоблю, хоть кого можно наподдеть.

Чумп уже шмыгнул вдоль стены терема налево, оказавшись ничем не отделен от толпы вояк, собравшихся у главных ворот. Жестом назад дал приказ пригнуться. Очень толковый приказ, ведь глаз человека способен вычленить и распознать фигуру по общим очертаниям, а когда ты сгорблен и скукожен – шанс, что тебя распознают даже в прямой видимости, сильно уменьшается. Хастред с кряхтением согнулся сам, наподдал рыцарю, дабы напомнить о принципах сотрудничества, и пошуршал следом за Чумпом.

Чумп уже успел добраться до дальнего угла терема, а Хастред и с ворчанием тащащийся за ним Напукон миновали парадное крыльцо, когда мимо подвальной двери пробежал посланник кнеза – тот самый, молодой, что на двери стоял – и пронзительным воплем привлек внимание своих воинств.

– Эй там! Отставить чушью маяться! В крепости вражние лазутчики! Подняться на стену, перекрыть пути к отступлению! За каждую голову специальная награда!

– А я говорил, – прошипел рыцарь. – Надо было сразу биться выходить, прежде чем они тревогу подняли!

– Сдадим его голову за специальную награду? – предложил Чумп, мрачно поблескивая в темноте желтыми глазами.

– Враги ж во врата стучатся! – возопили в ответ вояки.

– Чудище того гляди ворота вынесет!

– Где кнез? Кнез где? Убили кнеза?!

Будь тут Кранция, Хастред бы предположил, что автор последней реплики выискивает приличный повод сдаться, но климат в здешних краях куда суровей кранцузского, мольбы и стоны здесь не выживают, хватает и уносит их поземка и метель, так что скорее подразумевался запрос на разграбление осиротевшего имущества, включая кнегиню, но, само собой, ею не ограничиваясь.

– Отставить болботание! – взревел ординарец. – Кнез полностью контролирует ситуацию и требует беспрекословного исполнения приказов! Четверо на врата, отражать натиск чудища, остальным по стене и двору рассеяться, искать супостатов! А то толку от вас, под вратами жмущихся...

– Некрасиво выходит, – вздохнул Чумп, заметив, что ряды ратников дрогнули и начали исполнять приказ. – Где б укрыться-то, чтоб хоть не все сразу навалились?

Вообще-то тут бы не укрываться, а самое время ускориться, но лестниц на стену было всего раз-два и обчелся, и как назло две очевидные – ближе к осажденным воротам, в зоне контроля толпы. Еще парочка должна быть по другую сторону терема, возле вторых ворот, но проскочить с наскоку мимо незнамо кого показалось планом глуповатым и наивным, имеющим шанс опорочить неудачей безупречную гоблинскую сваливательную тактику. Уж дешевле пересидеть, пока Плетун ворота выбьет и местное воинство сосредоточится на нем.

– А вон туда давай, – Хастред махнул рукой в сторону смутно знакомой хибарки, с какой-то радости внушившей добрые ожидания. Ах да, там старичок-лекарь обретается. Не самый удачный момент, чтоб по гостям ходить, но тут как в том архонте – иногда случается цунгванг, а ход, хочешь не хочешь, делай.

Чумп огляделся, выглядывая другие варианты. Сам он, чего доброго, взбежал бы на гребень и по самой стене, немало в его арсенале было подвигов удивительной ловкости, но пришлось бы бросить на съедение и старого друга, и нового нахлебника, который, невзирая на все свои дурацкие выкрутасы, тоже вышел какой-никакой, а свой. Ничего подходящего не измыслилось, так что ущельник, быстро семеня ногами, добрался до обозначенной хижины, ввалился в дверь и пропал внутри.

– Двигай, – велел Хастред, настойчиво подпихивая рыцаря.

– А что там? – наивно возлюбопытствовал тот, делая попытку вытянуть из ножен клинок. – Имейте в виду, причинять беспокойство непричаст...

– Да двигай же!

От мощного толчка Напукон влетел в дверь как снаряд из катапульты, а Хастред ввалился за ним следом и, захлопнув дверь за собой, привалился к ней спиной.

В хижине по-прежнему густо пахло травами, и старичок-лекарь сидел, равнодушный к внешней суете, над разведенным в очаге огоньком, помешивая в небольшом котелке густой не то суп, не то чай. Чумп ненавязчиво стоял у него за спиной, со всей деликатностью держа клинок кхукри в четверти пальца от дряблой старческой шеи. Дед его то ли не замечал, то ли не считал любопытным, в то время как отвар его явно требовал большого внимания.

– Здоров, отец, – выдохнул Хастред, пошарил за спиной в поисках запорного механизма на двери, но не нашел даже простой щеколды. Беспечно живут... или же такие хозяйские порядки, чтоб по ночам, например, являться дожирать раненых. Беда с ней, с фантазией этой самой, на любом полотне рисует ровно то, что по той или иной причине возмутило разум и отложилось в памяти. – Вот, как обещал, завернул с друзьями.

– А какого-то, слышится мне, на воротах задержали, – ухмыльнулся лекарь себе под нос.

– Это ненадолго, – пообещал Чумп. – Если ослабят энтузиазм, с которым там целая толпа ничего не делала, то он уж точно проломится.

– А ты уж если ножик достал, то тыкай, – предложил дедок. – А то ишь, стоит, беспокоит.

– Не следует вам, сударь ответственный хижиносъемщик, огульно обвинять в дурных намерениях каждого, кто вламывается среди ночи в вашу обитель с ножом наизготовку, – укорил его рыцарь. – Может, он собирался отрезать кусочек от вон того сушеного... что это – корень, ветка?

– Или от иного слишком бойкого языка, – уточнил Чумп. – Но вижу, тут подобная предосторожность без надобности.

И убрал кинжал обратно в ножны. Дед испустил слегонца разочарованный вздох и вернулся к медленному размешиванию своего варева.

– Ежели отсидеться тут думаете, то вон в тот угол лучше проследуйте, – он мотнул головой с тонкими седыми волосами налево, в глубину помещения, отгороженную дряхлыми занавесями. – Там у меня лазарет, сейчас пустует.

– А подземного хода нету тут у тебя? – Хастред испытующе оглядел земляной пол хижины, но ничего подобающего не углядел.

– Я вам граф что ли какой, подземными ходами владеть? – удивился лекарь. – Для чего бы мне, даже если б была возможность? С белками в лесу сообщаться?

– Да будет известно вам, почтенный пожилой сударь, что пребываете вы в смертельной опасности, – растолковал ему ситуацию добросердечный сэр Напукон.

– Да уж думаю я, – согласился дед охотно. – Врываются среди ночи, железками машут. Даже ежели не прирежут, как куренка, так кнез почтет за сговор и не помилует. Кровь пить едва ли позарится, не той она свежести, а вот в подпол к поджирателю отправит своим ходом, уж это к гадалке не ходи... тем более что гадалку уже отправил, чтоб знала, как нагадывать его светлости несусветное.

– Так вы это, – рыцарь нервно сглотнул. – Вы, что ли, знаете, что кнез ваш кровосос?!

Дед недоуменно к нему поворотился сперва бельмастым глазом, словно ожидая, что от увиденного чудного чуда он прозреет, потом и рабочим, укоризненным.

– Много ты видал, чтоб в мешке шило утаилось?

Рыцарь издал сдавленное сипение, призванное отразить, сколь он озадачен ситуацией.

– А почему ж терпят его?!

– А чего ж его не терпеть? Он хороший кнез. Ну, не худший из тех, что я повидал. Дело свое делает, хозяйство в узде держит. Люди его боятся, а стало быть уважают. Соседи, даже кто не в курсе, тоже силу чуют и закуситься, как при ином гулене да пьянице, не пытаются. А что кровь порой пьет, так оно ж это... Кнез же. Им всем, кто над толпою возносится, крышу сламывает – каждому, конечно, в свою сторону, только никогда в хорошую.

– Но это же, – захлебнулся возмущением Напукон. – Но кровь же! Не дОлжно!

Старичок рассеяно пожал ломкими плечиками.

– А что дОлжно? Чтоб от того, кто своею силою вознесся, наследие передавалось сыну его, обормоту бесталанному? Или чтоб иные прибабахи были? Вон одного помню, кровь не сосал, вообще человек был поначалу славный и вразумительный, книги читал, глядел на мир через стеклянный прибор наглазный и потратил однажды состояние, чтоб купить заморское лекарство для целой деревни. А как выкупил кнежий патент, глядь-поглядь – открыл для себя новые перспективы, и вот уже завелось у него невинное обыкновение – сношать мужика, взирая на то, как перед ним конь бабу естействует. Кто уж там ему в конечном счете башку проломил – конь ли копытом, мужик ли недовольный или баба не разобравшись – я не знаю, а только истинно говорю, сынок – идя в гору, никто неизменным не остается. Кто неизменности рад, в горы не лазит.

От яркости приведенных образов Напукон поутратил дар своей цветастой речи и только переминался с ноги на ногу, открывая рот и снова его закрывая, когда груз неотразимой аргументации терялся по дороге.

– Я вот тоже замечал, – признал Хастред. – По всему миру, но здесь как-то особенно. Чем они выше, тем эльфообразнее.

– Не видал тех ваших эльфов, может и к добру, – старичок выудил ложку из котелка, попробовал на вкус свое варево, озадаченно почмокал и продолжил размешивание. – А вот что власть портит человека, тут спорить не о чем. В каждом есть чертовинка, только тягость обыденного бытия ей прорасти мешает, а как возможностей отрастил – пошло-поехало. Просто кто-то в простые низменные пороки, как в омут с головой, а кто-то с дальним прицелом, возможно и на лучшее, а только кто кроме него видит то лучшее в далекой дали? Очень везет, я считаю, ежели на своем барском месте сей кто-то не забывает о самом главном, чем ему надлежит заниматься. Ну, там, указывать, решать, блюсти, управлять, войны воевать... нормально воевать, то бишь, не топтаться в соискании свежих чинов да наград – а не только грести под себя и щеки отъедать в горнице без окон, чтоб вид на явь не расстраивал.

– Так и что ж теперь, – воззвал рыцарь жалобно. – Позволить кровососам нами помыкать и руководить?

– Вовсе необязательно, – утешил его лекарь. – Позволишь ты или нет, а руководить нами будут именно они. А если ты лично своею рукою их всех до единого повыбьешь и примешь нелегкое решение самому всем заправлять, то честь тебе и хвала. Только зеркала в своем доме поснимай, а то и не заметишь, как на тебя отовсюду кровосос начнет пялиться.

– Какой славный дедуган, – восхитился Чумп. – В корень зрит и речет складно.

– Старость называется, – похвалился старичок. – Как понимаешь, что все несказанное вот-вот утащищь за собой в загробный мир, где до этого никому дела не будет, как оно само собою проявляется.

– Он еще настойки варит полезные, – отрекламировал его Хастред.

– Ну уж и полезные, – усомнился дед. – Полезный у меня разопьянин, а от настоек польза сомнительная.

Книжник собирался было возразить со всей горячностью, но тут снаружи донесся тяжкий зловещий топот с подлязгиванием, какой обычно получается, когда бегут одышливые дядьки в полной боевой выкладке. Чумп потянулся, цапнул рыцаря за что пришлось и поволок за собой в сторону лазарета, за ветхие занавеси. Хастред шагнул от двери в сторону, чтоб остаться за ее прикрытием, ежели откроется; вытаскивать длинный меч в хибарке, где только что башкой не бьешься о потолок, счел неразумным, вытянул левой рукой скрамасакс и принял его к груди.

Дверь отлетела со скрипом, сунулся некий тяжело дышащий молодец – через верх низкой двери Хастред разглядел его высокий шишак и сам слегка присел, чтоб со своей стороны над той же дверью не маячить.

– Живой, старый? – выпыхтел проверяющий. – Никаких чужих не видал?

– Я тот еще видыватель, – отозвался лекарь степенно, продолжая покручивать ложкой свое варево. – Вроде никаких чужих не пробегало.

– В лазарете есть кто?

– Только болезный парнишка, возможно заразный.

Вояка потоптался, быстро пришел к правильному решению и вывалился наружу, с треском хлопнув за собой дверью.

– Рано или поздно найдется один побдительнее, – заметил старичок безмятежно. – И вы его, понятно, зарежете. И второго также, а может и третьего, но в какой-то момент они таки прикинут чмень к носу...

– А тебя не беспокоит, что мы их тут резать станем? – поинтересовался Хастред, слегка понижая голос из уважения к конспирации. – Свои же, как-никак.

– Беспокоит, – согласился дед. – Верно говоришь, как-никак свои. А только повлиять на это я никак не сумею, вот разве предложить вам отравы какой, чтоб вы окочурились в диких конвульсиях. А выдать вас... ну так это, я ж не крыса какая. Вон этот ваш дурковатый-то, он прямо как я был в юности, разве что я так и не набрался смелости за меч взяться и судьбу попытать, прожил жизнь, наблюдая и со всем примиряясь.

– Ежели справедливость мы не обороним, то как же она сама оборонится, – обиженно воззвал из-за занавесок дурковатый.

– А никак, – заключил дед тоном самым что ни на есть умиротворяющим. – Неудобная она штука, эта ваша справедливость. Она всегда за то, чтоб сильному и слабому доставалось вровень, а какой же сильный с этим смирится? Ежели попытаться отбирать у сильных ихнее право кровососить или там с лошадьми забавляться, они ведь и в рог двинут... а с учетом, какой мы лучезарный народ, допрежь чем лупить – еще и зачислят в изменники, так что будут в тебя конскими яблоками швыряться на каждой площади.

Напукон горестно засопел.

– Покуда жив я, не смирюсь и не пройду мимо безобразия!

– Так или иначе, это ненадолго, – утешил его Чумп.

– Иохима знаете ведь? – дедок снова попробовал свой отвар, удовлетворенно кивнул и попытался трясущейся рукой снять котел с огня. Хастред торопливо скакнул вперед, перехватил котелок, пока дед не расплескал, и переставил его на железную треногу в стороне от очага. – Вот спасибочки. Так вот, Иохим-то служил при прежнем кнезе, даже вроде был ему не то родственник, не то свойственник – молодой, лихой, тоже вот такой, весь из себя за справедливость, или как он там это называл, когда нагайкой драл за воровство и нахальные притеснения. Как пришел Габриил со своим патентом, выправленном в таких далеких землях, что отсюда ни в жисть не увидать, и повелел прежнему кнезу подвинуться, Иохим не потерпел, биться с ним вышел. Тоже, надо думать, не смирялся и мимо безобразия ходить был не склонен. Ну и вот... Сами видите, чем кончилось.

– Одурманил его кровосос своим злобным колдунством! – допетрил рыцарь оперативно. – Против колдунства как же выстоять, меня вон тоже чуть было не скопытило.

– Колдунство, шмолдунство, – дед сердито пристукнул по треноге своей мешательной ложкой. – Что в ход пущено, с тем и считайся. Либо погибай со своими убеждениями, либо прогибайся да подстраивайся, хорошо прогнутым с хозяйской кухни лучшие куски пойдут, либо, ежели силенок хватит, побеждай и сам садись в отбитое кресло... становись этим самым, кого свергал отчаянно.

– Теперь понял, зачем убегать сразу после победы? – участливо осведомился Чумп.

– Расколдовать надо того дружинника, – не дал сбить себя с панталыку Напукон. – Вот спадут чары, и увидит он мир в новых, правильных красках.

– Не увидит, – заверил Чумп. – Да и не думаю я, чтоб чары эти решали что-то. Вот разве остолбенить да заставить меч бросить... Видал я околдованных, из них бойцы никакущие, как во сне ходят. Нет, этого чем бы ни гнули, но перекрасился он своею волей и пребывает в полном разумении.

В дверь пихнулись опять. Хастред вновь распластался по стенке и подогнул колени, чтоб не торчать над дверным полотном.

– Ты один тут, старик? – гаркнул новый проверятель. – С кем базланишь?

– С друзьями беседую, – пояснил лекарь невинно. – С давно покойными, есть у меня такая традиция. А то заходи, и с тобой о жизни пообщаемся, и может подберем тебе какую припарку от этого вот лишая...

– Не лишай это, шлемом натер просто!

Этот даже дверь закрыть не потрудился, и Хастред пихнул ее сам.

– Но бывают же и славные, беспорочные владетели! – не сдался Напукон.

– Так обычно говорят те, кто на их кухне харчуется, – срезал его Чумп. – Вот могу поспорить, ты в пример своего тиуна привести собираешься.

– Ну а почему б не привести? Чем вам господин тиун не хорош? Он можно сказать надрывает седалище, радея за государство! Гзуров табунами заводит, расселяет и опекает, наказуя тех несознательных, что пытаются их по национальному признаку третировать. Со многими промышленниками плотно сотрудничает, предоставляя им всевозможные льготы и поблажки, дабы экономика процветала. Детей вот любит чрезвычайно, завсегда зазывает в гости и наделяет подарками, имеет даже особый домик... чего, чего вы на меня так смотрите?

Возможно, Чумп бы и одарил несознательного бедолагу очередной порцией житейской мудрости, но тут грохот снаружи существенно преумножился, а потом на множество голосов завыли местные обитатели.

– Вынес-таки, – восхитился Чумп вместо залпа злословия. – Ну, на низкий старт, дети мои. От души благодарю за укрывище, мудрый старикан, пусть Пудинг сожрет тебя безболезненно, да еще и подавится и отравится.

– И вам не хворать, – охотно поддержал старичок. – Погодь-ка. Вот, кстати о хворях, тебе на дорожку...

Не вставая с табуретки, он потянулся, пробежался пальцами по полке сбоку и выудил сильно пыльный пузырек размером с пару наперстков.

– Таки отравить решил вдогонку? – восхитился Чумп вполне искренне, появляясь из-за занавески. – Какая преданность принципам.

Старик хихикнул, поддерживая шутку.

– Так, по сути, и есть. Это яд, потому доза маленькая, чтоб совсем уж не окочурился. От гнилой крови народное средство... не спрашивай уж, где тот народ ныне и кто его туда отправил. Всему организму плохо сделается, а вот болезным образованиям вдесятеро! Совсем не исцелит, по новой образуются, но облегчение выйдет.

Чумп слегка остолбенел.

– Что-то не помню, чтоб за всеми нашими социальными беседами я тебе историю болезни успел пересказать.

– Нюхом чую, – объяснил дед просто. – Глаза не служат, уши закладывает, руки немеют, но вот нюх в этой связи развился – куда там собакам. А от тебя так несет... когда последний раз такое нюхал, лежал тот болезный в лежку и только скулить мог. Держи, говорю... сейчас не глотай, вам еще выбираться, а скрючит от этого снадобья серьезно. Принимать только в безопасном месте, имея пару дней, чтоб в себя придти.

Хастред поймал себя на том, что отчаянно принюхивается, силясь уловить от Чумпа что-то помимо могучей, пропитавшей его давно нестиранное обмундирование табачной отдушки. Чумп мрачно на него зыркнул, пожал плечами и осторожно принял пузырек с ладони старика.

– А чтоб совсем излечить, возможно такое? – вопросил книжник торопливо.

– Должно быть, – дед пожал плечами. – От всякой хвори непременно должно быть исцеление, только тут надо много всего изучать и испытывать. Проследить, так сказать, до самых истоков, тогда виднее будет, чем противодействовать. Но на меня вы этого не вешайте, нету во мне прыти, чтоб за вами, шустрыми, поспешать.

– А рыцарю от придури можно что-нибудь? – вопросил Чумп, ныкая пузырек куда-то под гамбезон.

– Ремня хорошего, – посоветовал лекарь охотно. – Или потерпеть, а там и сам перебесится.

– Что-то не уразумею я, – проныл Напукон уязвленно. – То вы нас дураками считаете, а то вот содействуете...

– Дураком, вообще-то, только тебя, – методично поправил Хастред.

– Да уж, чтоб мою настойку с горла хлебать, непременно нужно быть гигантом мысли, – хихикнул старик. – А что дураками... так это разве плохо. Лихие люди землю вращают и мир двигают, лучше уж пусть из беззаветной дурости, умные потом выправят, нежели из одной лишь корысти и стяжательства. И когда я говорю, что мол бесполезно – это не значит, что не надо! Тут как с тем лекарством от хвори – даже если оно враз не ставит на ноги, это не значит, что принимать его не следует. Может, ему накопиться внутре надо, а может, именно ты своим упрямством перешибешь обух порочной традиции.

– Вот теперь я совсем дураком себя чувствую, – жалобно посетовал рыцарь. – Вообще что-либо понимать перестал.

– А тебе идет, глаза оттеняет, – Чумп поощрительно хлопнул его по спине. – Бывай, дед, нам пора шевелиться. Независимо от результатов, – похлопал по месту, где скрылся пузырек, – Было приятно.

И первым выкатился за дверь, где отчаянные вопли соткали уже паническую какофонию.

– И не торопись в подвал-то, – наставил Хастред. – Ты нас не видал, взятки гладки. За настойкой еще заскочу как-нибудь, с делами расквитавшись.

И выскочил за Чумпом следом. Деда бы, конечно, прихватить с собой стоило, но не на руках же его тащить, а своим ходом не поспеет. Да и куда потом девать – тоже отгружать Вольному Корпусу? Красаво, поди, сориентируется и начнет выставлять ценники за то, что принимает все сосватанные ему кадры, даже если они вполне профпригодные.

Баталия в обрушенных воротах развернулась нешуточная. Плетун не врывался внутрь, не то опасаясь потерять управление, не то (и это было бы странно от плетеной башки, но в этой жизни привыкнешь к странному) благоразумно использовал воротный проем как естественный ограничитель, не позволяющий кнезовым людям его окружить и атаковать со всех сторон. Копий в веточном теле торчало уже с полдюжины, никакого вреда голему не причиняя. Колода с одной ручищи разлетелась вдребезги, но распустившиеся прутья и сами по себе оказались годны в дело – заплели голову какого-то неосторожного вояки и гоняли теперь его судорожно поспевающее за головой тело между Плетуном и его противниками, мешая им атаковать. Вторая колода мерно вздымалась и гвоздила, попадая большей частью мимо вертких хумансов, но при ударе по земле сотрясала ее, буквально выбивая почву из-под ног служивых.

И к этой сцене как раз приближался кнез, хорошо очевидный со спины по хорошо выправленной осанке и стелящемуся плащу. В одной руке у него был длинный меч, в другой факел, подсвечивающий его фигуру зловещим багровым контуром.

Интересно было бы глянуть, на что способен вомпер, но удрать показалось еще интереснее. В мире столько всего, на что можно со вкусом потаращиться, воспользовавшись тем, что зловещий упырь отвернулся!

Чумп (кто бы сомневался) рассудил точно так же, так что уже дул во все лопатки в противоположную сторону и даже успел забежать по лестнице, ведущей на гребень стены, до середины. Где-то тут его и заметил Иохим, одиноко представлявший собой оборону на запасных воротах; издав победный вопль, дружинник бросился в сторону гоблина.

Тут, однако, потеснив Хастреда, ринулся вперед и перехватил Иохима рыцарь. Очень уж, надо думать, бесполезным он себя ощущал в этой катавасии, ни поддержать, ни даже понять рассудительной беседы не сумел, о несение правосудия запнулся, всего-то и осталось ему шансов себя проявить, что с мечом в руках. Торжественно взревев, Напукон атаковал кнежьего мужа, и тот вынужден был перейти в осмотрительное отступление, отшибая саблей сыплющиеся удары более длинного клинка.

Ну, примерно за этим его с собой и брали, рассудил Хастред и проскользнул мимо фехтующих на ту же лесенку, а с нее и на стену, откуда было худо-бедно видно происходящее у главных ворот.

Напукон был вдвое моложе и ощутимо крепче физически, однако всю их разницу в возрасте Иохим потратил на обретение боевого опыта – и, чувствовалось по нему, отнюдь не в тренировочных залах, а в самых что ни на есть горлохватских зарубах. Ни пропускать, ни блокировать мощные взмахи гроссмессера он не пытался, вместо этого вертелся ужом, уходя из плоскости ударов и слегонца подправляя саблей их траекторию. Не очень-то экономно с точки зрения расхода сил, но учитывая, сколько лошадиной мощи тратил на свои замахи рыцарь, именно ему предстояло первому потерять дыхание или замешкаться с возвратом клинка, открывая возможность для контратаки.

– Достопочтенный сэр! – пропыхтел Напукон, не переставая шарашить длинным клинком. – Я наслышан о вашей тяжкой судьбе и полагаю вас жертвою черного колдовства.

– Да ну? – откликнулся Иохим цинично.

– Злодейский кровосос воздействовал на ваш разум!

Дружинник вдруг перетек в атаку, сложным движением заплел саблю вокруг клинка гроссмессера и, сильно извернувшись, выворотил его рукоять из рыцарских пальцев. Рыцарь, почуяв, что против физики не попрешь, оружие выпустил, а противника отчаянно пихнул ногой в корпус, отбросив назад и сам тоже в свой назад отбросившись; прежде чем Иохим вскочил и бросился его прикончить, Хастред сильным взмахом вытряхнул краденый меч из ножен, за которые его нес, и отправил в полет так, что тот упал рядом с Напуконом. Рыцарь, не будь плох, его подхватил и тоже вскочил, нацелив острие в грудь Иохиму.