Текст книги "Гибель отложим на завтра. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Марина Аэзида

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 49 страниц)

– Нет.

– Это ничего… Главное, не бойся! На самом деле тебе повезло, что тебя заметили, и ты попал сюда, а не на какие-нибудь тяжелые работы. Ты очень красивый, знаешь? – мальчик, который назвался Аметистом, кокетливо поправил черную прядку вьющихся волос, и добавил:

– Мы все дружим друг с другом.

– Правда? – Аданэй усмехнулся. – Скажи, а девочек, которые могли бы со мной подружиться, здесь нет?

– Тебе больше нравятся женщины? – казалось, мальчик сильно удивился. – Нет, девочек-рабынь, если ты это имеешь в виду, здесь нет. А вот женщины приходят. Богатые старухи, – он поморщился, но тут же добавил: – Зато их легко соблазнить, без подарков не останешься.

Аданэй промолчал: он решил, что так от него быстрее отстанут.

Вечером зашел тот самый мужчина с брезгливым лицом, кинул на кровать тонкую одежду черного шелка и сказал:

– Одевайся. И спускайся вниз.

И только в этот момент Аданэй окончательно осознал

, где

оказался. Быстро отпрянув в другой конец комнаты, он прижался спиной к стене и выкрикнул осипшим от страха голосом:

– Нет. Не подходи! Не пойду!

Мужчина только ухмыльнулся, приоткрыл дверь, и тут же в помещение вошли двое уже знакомых громил. Они подлетели к Аданэю, заломили ему руки за спину, крепко удерживая, а мужчина ленивой походкой приблизился к нему, слегка склонился и прошептал почти ласково:

– Ведь я тебя предупреждал, красавчик, веди себя хорошо. А если нет – мы предложим тебя за четверть стоимости. Уверен, от желающих не будет отбоя. Может, сразу четверо, пятеро. А может, и все десять. Некоторые, знаешь ли, любят строптивых. Как тебе такое?

Аданэй только прорычал что-то нечленораздельное, на что мужчина рассмеялся и бросил:

– Одевайся. И спускайся вниз. Ведь ты понял, что с тобой случится, если не послушаешься?

И вот, Аданэй, в тонкой одежде, надушенный какими-то благовониями, опустил ногу на верхнюю ступень лестницы. И тут же замер. Как бы пугающе ни звучала угроза, но то, что ждало его внизу, казалось не менее страшным. Ноги его онемели, а руки затряслись и вцепились в перила. Наверное, он так бы и остался стоять здесь, если бы не двое громил, что за ним следовали:

– Давай! – прорычал один, пихая его в спину. – Не то… – и многозначительно умолк.

И Аданэй пошел. На плохо гнущихся, дрожащих ногах, с чувством подступающей к горлу тошноты, но пошел. Ему просто некуда было деваться.

Когда он спустился в залу, то с облегчением обнаружил, что посетителей почти нет, и тут же засел в самом незаметном углу, наплевав на предупреждение о недостаточном усердии. Еще не хватало ему, кханади, служить развлечением для каких-то похотливых мужланов! Нет, лучше сдохнуть! Впрочем, Аданэй прекрасно понимал, что даже если самое страшное произойдет, сдохнуть он все равно не посмеет. Жизнь – это единственное, что у него осталось, он и так еле-еле вырвал ее из когтей Мраты.

Тем временем посетители прибывали. В основном мужчины, молодые и старые, но было и несколько женщин в возрасте, как и предупреждал Аметист. И постепенно в зале начался разгул. Гости угощали рабов дорогим вином, глаза у всех лихорадочно блестели, зрачки расширились и, как подозревал Аданэй, не только от вина и похоти. Иногда то одна парочка, то вторая, уходила вверх по лестнице.

Он почувствовал чей-то взгляд и резко обернулся. На него смотрел седой мужчина.

– Угостить тебя вином? – спросил незнакомец, подходя ближе и, не дожидаясь ответа, махнул рукой одному из служек. Тот принес большую бутыль.

Аданэй рывком схватил бокал, решив, по крайней мере, напиться. Если повезет, завтра он ничего не вспомнит. Мужчина молчал, но когда Аданэй наполнил себе четвертый бокал, то резко выхватил его из рук.

– Ты здесь недавно? Не советую напиваться.

Аданэй не ответил, с ненавистью глядя на незнакомца. Тот без труда расшифровал этот посыл и рассмеялся.

– Заметно, что недавно. Прячешься в темном углу. Не заблуждайся, этим ты только привлекаешь к себе внимание. Но не бойся. Я художник. Скульптор. Я часто прихожу сюда, ищу модели, меня все знают и стараются избегать. Скоро ты поймешь, почему, – он насмешливо улыбнулся. – У тебя необычная внешность. Интересная. Мне понадобится сегодняшний вечер, чтобы сделать набросок. Если он мне удастся, я заберу тебя почти на месяц, чтобы сделать скульптуру. Так что на этот срок ты будешь спасен, – мужчина опять рассмеялся: – Хотя со временем ты, как и все, привыкнешь. Они не очень-то недовольны своей участью, верно?

Скульптор выполнил обещание. Набросок ему удался, и он забрал Аданэя к себе.

Тело кханади немело, когда приходилось часами стоять в одной позе. Тогда ему становился понятен смысл слов: "стараются меня избегать". Естественно, ведь юношам, привыкшим к иной работе, позирование казалось тяжким трудом и бездарной тратой времени.

Аданэй надеялся, что из дома скульптора сможет сбежать, но скоро понял, что это не так-то просто, как казалось. Скульптор все предусмотрел: когда Аданэй не позировал, его запирали в помещении без окон, а по дому всегда сопровождали двое охранников. Тогда он попытался уговорить мужчину выкупить его, обещал, что станет выполнять самую тяжелую работу в доме, чтобы вернуть деньги. Но скульптор лишь посмеивался и приказывал Аданэю замолчать и не шевелиться, пока позирует.

И так пронеслись три с половиной недели, работа над статуей близилась к завершению, и Аданэй боялся даже думать, что случится, когда он вернется в публичный дом.

А когда вернулся, ему пришла в голову идея. Аданэй мысленно обругал себя, что не додумался до нее раньше.

Теперь он не прятался в углу, а как можно скорее подходил к какой-нибудь женщине. Обычно они смотрели на него благосклонно и скоро звали наверх. Таким образом он ограждал себя от посягательств мужчин. Но днем, просыпаясь, не раз ловил себя на вредной мысли: "Я работаю паршивой шлюхой!".

Иногда Аданэй не успевал добраться до женщин, как к нему подходил мужчина. Благо, такое происходило нечасто, и в этих случаях он предпочитал устроить скандал и выдержать фалаку и карцер. Правда, понимал, что не сможет избегать самого страшного постоянно: рано или поздно хозяевам надоест его непокорность, и они попытаются его сломать.

Но к счастью, ничего такого не произошло. Однажды его просто бросили в повозку и отвезли в большое имение на окраине Райхана, где он предстал перед женщиной, в которой узнал одну из посетительниц.

– Должно быть, ты меня не помнишь, юноша, – произнесла она, но Аданэй поспешил заверить ее в обратном, чем доставил ей немалое удовольствие.

Женщину – вдову богатого купца – звали Кириса, была она уже немолода и очень некрасива, но Аданэя это не беспокоило. В последующие две недели он приложил все усилия, чтобы убедить ее в своей благодарности и привязанности. Это оказалось несложно: женщина и сама хотела верить в искренность красивого раба, а потому довольно скоро начала ему доверять. Особенно после того, как Аданэй объяснил, что он раб с детства, бежать ему некуда, и на свободе его ждет только нищета, голод и болезни.

Она поверила, и однажды разрешила ему выйти за пределы имения, прогуляться по городу. В тот раз он вернулся, и все опасения Кирисы, если они и были, развеялись. А потому, когда он в следующий раз попросился на прогулку, она милостиво согласилась и даже разрешила взять коня.

– Главное, возвращайся к вечеру, милый, – сказала напоследок и многозначительно провела рукой по его лицу. Аданэй поцеловал ее пальцы, пристально посмотрел в глаза и постарался изобразить несуществующую страсть.

К вечеру он не вернулся. И вообще никогда не вернулся. Выехав из имения, он пустил коня в галоп и направил его за пределы города. И только добравшись до леса неподалеку от Южного тракта, остановился, не зная, что делать дальше. Вся ирония заключалась в том, что он действительно понятия не имел, куда идти. Прозябая в Уриче, он все-таки считался свободным, а сейчас превратился в беглого раба. А что делают с беглыми рабами, Аданэй знал: клеймо на лоб и лошадиный волос в стопы.

Немного подумав, он решил двинуться лесными тропами к Высоким Холмам. Хотел незаметно пересечь их, попасть в ничейные земли, а там и до Илирина рукой подать.

Аданэй понимал, что путь перед ним лежит опасный и трудный, что многие горские племена занимаются работорговлей, и одинокий путник, если попадается им на глаза, почти наверняка становится их добычей. Знал он также и то, что дальше, в ничейных землях, нашли себе приют разбойники. Но выбора не было: за спиной – Райхан, ныне принадлежащий Отерхейну, и Аданэй в нем – беглый раб, а значит, путь туда заказан. Поэтому, призвав на помощь Богов, кханади отправился в восточном направлении.

Боги откликнулись. Но лишь для того, чтобы поглумиться. В краю Высоких Холмов он натолкнулся на группу горцев – и пары суток не прошло. И все началось заново: плен, путь, продажа, рабство. Вот только продали его не куда-нибудь, а в Отерхейн. И даже больше: на строительство нового города, которое велось неподалеку от раскинувшихся лагерем имперских дружин во главе с кханом.

Сердце Аданэя всякий раз замирало от мучительного стыда, стоило ему увидеть Элимера. Тогда он отворачивался, низко наклонял голову, прятал лицо. Но однажды не успел, и распроклятый брат его узнал. Мелочный, малодушный Элимер, конечно же, не захотел просто убить его – нет, сначала он вдоволь поиздевался, насладился его унижением, а потом приказал изуродовать, ослепить и сделать немым.

Но тут впервые за долгие годы судьба наконец сжалилась: палач оказался бывшим стражем из императорского замка, которого кханади когда-то спас от позорной казни за чудовищное преступление – покушение на честь кханне. Правда, все спасение заключалось в том, что Аданэй не рассказал об этом отцу. Он тогда решил, что такое знание когда-нибудь может ему пригодиться. И оказался прав: оно пригодилось в самый критический момент, спасло его от уродства и подарило надежду вырваться из рабства. Аданэй до сих пор не знал точно, отчего кханне в свое время промолчала о том позоре, но подозревал, что из-за стыда и страха: мать Элимера никогда не отличалась смелостью.

Горт не сумел быть благодарным, зато сумел здорово испугаться за свою жизнь. Дрожа и оглядываясь, он все же не выполнил приказ кхана и вместо Аданэя изуродовал какого-то светловолосого и светлоглазого дикаря из пленных. Умудрился ведь, проныра, подобрать кого-то со схожей фигурой. Лицо дикаря, впрочем, сильно отличалось от лица кханади, но, изуродованное десятками шрамов, утратило все определяющие черты.

Аданэй боялся, что подобрав замену, немой Горт убьет его, чтобы не рисковать своей тайной, однако тот почему-то не сделал этого. Может быть, потому что пленных пересчитывали, и палачу требовалось вернуть кого-то вместо дикаря. Или у него не было времени возиться с трупом. Аданэя не особенно интересовала причина. Главное, Горт сохранил ему жизнь и отправил с группой провинившихся чем-то рабов по Великому Торговому Тракту к границам Илирина, где их должны были перепродать. И перепродали.

Последовал изнурительный переход до каменоломен. У Аданэя темнело в глазах от ненависти всякий раз, стоило ощутить обжигающий удар хлыста.

"Элимер, ты ответишь мне за это. Ты мне за каждый шрам ответишь! За каждое унижение!" – и только эти мысли поддерживали в нем силу идти, иначе он давно упал бы на обожженную землю, как падали многие до него, да так бы и остался лежать, задавленный копытами лошадей или убитый кнутом перегонщиков.

В конце концов, они все же дошли до каменоломни. Вернее дотащились. Здесь уже работало множество рабов, и Аданэй просто затерялся в толпе. Он с первого взгляда понял, что долго здесь не живут: изнуряющий зной, тяжкий труд, висящая в воздухе неподвижным облаком пыль быстро забирали силы людей.

Он до сих пор поражался, как умудрился выжить в невыносимых условиях. Неподъемные камни, разъедающий кожу пот, ослепшие от солнца глаза. Многие умирали. Даже те, кто казался намного сильнее его. Иногда, в малодушном отчаянии, Аданэй даже сожалел, что Элимер не прикончил его в поединке. Тогда он умер бы господином, кханади Отерхейна. Но Боги не пожелали расставаться с любимой игрушкой.

Впрочем, если бы не Гиллара с Ниррасом, смерть не минула бы и его, как многих других. Уму непостижимо, как Гиллара умудрилась узнать его: избитый, привязанный к столбу, он явно не походил на кханади. Он и человека-то напоминал слабо – израненное, искалеченное подобие.

Аданэй до сих пор не мог удержаться от горькой и злой усмешки, вспоминая, как и почему он оказался у того столба. По собственной глупости он там оказался! Но именно благодаря этой глупости встретил Гиллару и обрел возможность все изменить.

Однажды утром его остановил надсмотрщик, от которого Аданэй получал больше всего нареканий и ударов хлыстом. Мужчина жестом приказал следовать за ним через узкий проход, образованный между завалами гранита, а там схватил за грудки и ударил Аданэя спиной о камни так сильно, что в глазах потемнело. Прижав его к шероховатой поверхности гранита, он с ненавистью проговорил:

– Ты! Ты, сука, должен был сдохнуть! Или стать уродливым, как и все вонючие рабы! Ты знаешь почему!

– Нет… – пробормотал Аданэй, не найдя для ответа ничего лучше короткого отрицания. Он знал и понимал илиринский, но не настолько, чтобы выдавать на нем красноречивые речи.

– Лжешь! – глаза надсмотрщика заблестели. – Лжешь, проклятый колдун! Иначе давно бы сдох! Слишком молодой, слишком красивый. Такие здесь долго не живут. Ты злобный оборотень! Ты навел на меня морок! Ты меня проклял! Я уже много лет не желал мужчину. А теперь – ты! Из-за тебя дни – лихорадка, ночи – болезненный бред! Я должен освободиться. Поэтому ты станешь моим, либо сдохнешь!

Неизвестно, что произошло в душе Аданэя, но изнутри, из самой глубины начала подниматься какая-то истерическая веселость, противоестественная в такой ситуации. Он не сумел с ней совладать и безудержно расхохотался.

– Да ты либо поэт, либо дурак! – еще успел он выкрикнуть сквозь смех, прежде чем на него обрушился тяжелый удар, от которого подкосились ноги. Он упал, и теперь удары посыпались сверху. Надсмотрщик бил, не разбирая куда и чем: ногами, хлыстом, по лицу и спине. И быть бы Аданэю убитым, если бы их крики не привлекли внимания других надзирателей, и они не оттащили мужчину. Тот вырывался и хрипел:

– Сдохни, грязный сукин сын! Сдохни!

Аданэя подтащили к столбу, мокрыми веревками привязали за щиколотки и запястья. На солнце веревки быстро высохли, больно врезавшись в тело. На тщетные мольбы о воде никто не обращал внимания.

И сбыться бы последнему проклятию надсмотрщика, если бы не Гиллара с ее честолюбивыми замыслами. И все из-за глупого смеха, который прорвался совсем не вовремя. Вот так его дурость обернулась благом. А могла обернуться бесславной гибелью. Но кто знает, что произойдет дальше? Вдруг он еще не раз пожалеет, что не умер у столба? Кто знает…

Странно, но Аданэй ни до, ни после каменоломен не чувствовал ни малейших угрызений совести, что вместо него несправедливо пострадал другой человек – дикарь. Хотя, если подумать, почему несправедливо? Ведь жизнь кханади Отерхейна куда важнее жизни никому не ведомого варвара. К тому же у дикарей вроде бы шрамы считаются чуть ли не украшением.

Успокоив себя этими нехитрыми доводами, он лишь во дворце Гиллары, когда опасность для жизни миновала, ощутил несмелый внутренний укор, но ему не составило труда загнать его поглубже.

***

За мыслями и воспоминаниями Аданэй даже не заметил, как они добрались до Зиранбадиса – пригорода Эртины, в котором находился один из домов Нирраса.

Поручив своим рабам следить за Айном и никуда его не выпускать, советник в скором времени отбыл в столицу; оттуда доносили, что царица в бешенстве из-за его длительного отсутствия.

На прощание он предупредил:

– Веди себя незаметно, мальчик. Сиди в комнате и изображай молчуна. Лучше всего притворись, будто не знаешь наш язык. И держись подальше от женщин, о тебе должно остаться как можно меньше воспоминаний. Скоро я приеду за тобой или пришлю людей, так что будь наготове. А покуда – прощай. Будь благоразумным, от этого зависит твое будущее.

И уехал.

Аданэй, несмотря на сильное утомление, еще долго не мог заснуть и почти до рассвета простоял у окна, глядя в высокое, уходящее в бесконечность небо, которому в своем величии не было дела до жалких человеческих бед и радостей. Небо пело свою песнь, а звезды медленно кружились в своем танце. Людские войны их не тревожили. Но иногда так хотелось верить, что вселенная одинаково любит всех своих детей – от мельчайшей песчинки до горделивой звезды.

Да, Аданэй очень хотел верить, ведь сейчас ему казалось, будто у него не осталось никого, кроме этого высокого, равнодушного и безлико-прекрасного вечного неба, безразлично взирающего на целый мир.

Гл. 6 Пляши, шаман, и бей в свой бубен и, может быть, познаешь суть

Всю ночь горит в далекой степи костер, освещая скрюченную фигуру шамана, которая сотрясается в неистовой  пляске. Шаман танцует для своих Духов, шаман взывает к ним, шаман говорит с ними. Они помогают ему петь эту дикую песнь, рассказывая о тайнах бытия.

Долго кружит в пляске шаман, в исступлении высоко вскидывает он худые руки и ноги. Взлетают седые спутанные космы, и кровавое пламя отражается в его расширенных зрачках. Причудливые отблески падают на землю, свет костра и тень танцующего силуэта скрещиваются.

Шаман читает по теням, шаман видит и познает. Сваренное им зелье из небесных грибов помогает ему переместиться в мир духов и понять их слова. Там, где для непосвященных манящая пляска огня, для шамана – великая общность знаков и символов, совокупность миров, а где сплетение теней – там для него загадочные начертания судьбы.

Всю ночь танцует шаман, далеко в степи разносятся гулкие удары бубна. Многое открывается старику, сама природа указывает путь в сокрытое: он видит прошлое и будущее, он видит течение неумолимого времени, он видит себя и могучих властителей настоящего и прошлого мелкими соринками в глазах вечности.

Звезды мелькают человеческими ликами, и проносится перед взором все, что было, есть и будет. Взгляд его застилают видения страшных войн и великих побед, кровавых смертей и рождения героев. Немало раскрыто ему волею вселенной, а неисчислимо большее спрятано в первозданной тьме. Но открытое читает он столь же легко, сколь люди городов свои письмена.

Видит шаман взметнувшийся к небу белокаменный град, и предстает в нем седая старая змея, брызгает ядом в золотой кубок и подносит своему удаву.

Вот мать приносит в жертву дитя свое – и Боги улыбаются.

Вот в поднебесье двое коршунов сходятся в страшной битве!

Вот скачут на могучих жеребцах полунагие люди, пыль от копыт поднимается и оседает, оставляя пустоту.

Вот крепости и целые страны лежат в руинах.

Вот белая кошка повергает хищного коршуна.

А старый шаман в изнеможении падает в сухую траву и, тяжело дыша, скребет длинными ногтями бурую землю.

Костер медленно догорает, превращаясь в седой пепел. Над миром медленно восходит заря, освещая розовым высокие, сверкающие росой травы и неподвижную, одинокую в необъятной степи фигуру шамана рядом с сизым пепелищем.

Кожаные палатки туризасов едва заметны вдали, скрытые утренним туманом.

Гл. 7 Белая Кошка айсадов

Огромная неповоротливая птица лениво перелетела с ветки на ветку и, довольно нахохлившись, поправила перышки. Глупая птица и понятия не имела о грозящей ей опасности, бестолково ворочая своей крошечной по сравнению с массивным туловищем головой.

Настороженный взгляд из зарослей, натянутая тетива, свист быстрой стрелы – и конец! Большая птица, так и не успев ничего понять, грузно упала на землю, с треском ломая хрупкие ветки дерева.

Из густых кустов ловко выпрыгнула и подбежала к своей добыче русоволосая девчонка. Напряглась, вытащила глубоко вошедшую в тело стрелу и, удовлетворенно улыбаясь, встряхнула небрежно собранными на затылке волосами.

Убрала птицу в заплечный мешок оленьей кожи, где уже лежали два небольших зайца и, выпрямившись, гибко потянулась. Скудно одетая – короткая набедренная повязка, мягкая кожаная обувь и шкура, служащая накидкой в прохладные ночи – она могла показаться беззащитной, если б не выглядывали из-за плеча лук и колчан, да не торчал за поясом длинный нож.

Люди из каменных домов назвали бы ее дикаркой. Но сама Шейра себя таковой не считала. Она принадлежала к племени айсадов и гордилась своим народом. Если кого и можно назвать дикарями, так это подлых пришельцев, что отняли землю, по праву принадлежащую ее роду. Деды ее дедов в то время были еще детьми, но они запомнили и передали свою трагическую историю потомкам.

Много, очень много лет назад жил ее горделивый род в долине Гор Духов, которые пришельцы назвали Горами Гхарта. Многочисленны были айсады. Умелые охотники, среди вершин и у подножия гор находили они добычу, и племя ни в чем не нуждалось. Женщины обустраивали быт в становище, воспитывали детей. Они не охотились и не воевали – то было уделом мужчин.

Но однажды появились в их краях темные люди: такими они казались светловолосым и светлоглазым айсадам. Испуганные пришельцы жестами объяснили, что их родина покрылась льдом, что им пришлось покинуть свой край, и что многие из них замерзли в пути. Айсады и другие горные племена – тоги и равены – приняли чужаков, дали им еды, разрешили жить на своей земле. Но скоро темных людей становилось все больше и больше. Они приходили и приходили с севера, не было им конца, добычи стало не хватать, и племена перекочевали к подножию гор, где в изобилии водились быки, козлы и множество другой дичи. Но темные люди оказались ненасытны, словно сыновья шакала, очень скоро начали они нападать на исконных обитателей, отвечая злом и подлостью на дружелюбие и помощь. Многочисленные и хорошо вооруженные, они прогнали коренных жителей: айсадам и прочим племенам пришлось бежать в непривычные для них леса и степи, смешавшись с тамошним населением. На какое-то время воцарился мир.

Так продолжалось, пока дозорные одного из родов не заметили спускающихся с гор темных людей. В этот раз все поняли, что это значит. И вновь случилась битва, более похожая на истребление. Ведь темные люди имели оружие из железа и далеко стреляющие луки, у них появились кони, тогда еще не знакомые племенам, а тело они трусливо прикрывали доспехами. Племенам вместе с исконными обитателями лесостепей снова пришлось отступить. Теперь на юг.

Но и этим не закончилось. Темные люди принялись вырубать леса, дробить камни и возводить ужасные строения, продвигаясь все дальше и дальше. И тогда случился последний бой, после которого небольшая горстка уцелевших тогов, айсадов, равенов, лакетов и многих других укрылась в Дейнорских лесах на северо-западе. А на освободившихся землях возникли государства темных людей: Тилирон, Райхан, Урбиэн, а позже и Отерхейн – самое подлое и ненасытное царство из всех, вожди которого до сих пор не могли успокоиться и недавно снова пошли войной на остатки тех родов, что еще оставались жить южнее.

Шейра помнила, как пришли который раз изгнанные со своих земель люди к ним в леса, все как один растерянные. Многие гордые воины плакали, смотря в сторону отнятой родины.

Это они, темные шакалы – ненасытные дикари, а не айсады. Ни одному из ее рода никогда не пришла бы в голову кощунственная мысль безжалостно вырубать леса или рушить скалы, созданные самими Богами. Великие горы, Горы Духов – их Горы Духов! – что делают с ними темные люди?! Как у них поднимается рука рыться в них?

И пусть Шейра никогда не видела гор вблизи, но в каждом предании слышала о них, а потому они казались ей такими родными, будто всю свою недолгую жизнь она провела на земле предков.

Теперь от некогда гордого и многочисленного народа осталась лишь жалкая кучка, но видимо и она не давала покоя шакальему сыну Элимеру – вождю шакалов. Отерхейнцы постоянно подбирались к границе их лесов, пытаясь вырубить их и построить мерзкие каменные дома. Но с этими горстками поселенцев айсады, живущие у самой границы, пока справлялись: поселенцев было немного и они не умели воевать.

В это новое неспокойное время вся жизнь племени изменилась. Теперь и женщинам приходилось охотиться, убивать врагов. Да и подростки нередко вступали в битвы. Сама Шейра впервые отправилась в бой в четырнадцать лет. Тогда у нее на глазах поселенцы убили отца. Она видела, как он упал, и его светлые волосы смешались с кровью и пылью, а голубые глаза так и остались открытыми. Мать погибла еще раньше. Шейра не плакала ни первый, ни второй раз. Сильно скорбеть по умершим – оскорблять их души. Даже девочкой Шейра это понимала. Отец яростно сражался и погиб как воин. И это правильно, такой и должна быть смерть айсада: в битве или от старости. Если воин умирает от болезни, либо по глупой случайности – значит, он прогневил духов, и они не дали ему достойной смерти.

И Шейра была истинной дочерью своего отца, она убивала проклятых шакалов, не зная пощады. Они не заслуживали жалости! А больше всего ей, как и многим, хотелось дотянуться до шакальего вождя. О, она готова была перегрызть его поганую лживую глотку! Когда-нибудь он заплатит за все! Духи айсадов могущественны, когда-нибудь они отомстят за гибель своих детей.

От гневных мыслей лоб Шейры прорезала складка, глаза сузились, мышцы напряглись. Но спустя миг она встряхнула волосами и рассмеялась. Именно смехом научилась девушка отгонять злые и горькие думы. Глубоко вздохнула, еще раз забавно тряхнула головой и неслышно побежала к становищу, расположенному на обширной поляне. Влажные от росы ветки деревьев хлестали ее по лицу, оставляя едва заметные царапины, но она не обращала внимания, ведь лесные жители привыкли к этому.

Вдруг прямо перед ней выросла фигура, заставив резко отскочить в сторону и схватиться за нож. Но вытащить его она не успела, ибо узнала в фигуре Тйерэ-Кхайе, Бегущего-по-Листьям – этот уважаемый воин должен был стать ее мужем сразу после праздника Весенней Луны. Совет старейшин давно решил, что их души родились друг для друга и суждено им быть вместе. Поговаривали, что Тйерэ-Кхайе скоро может стать одним из вождей. Значит ее, Шейру, очень ценили в племени, если посчитали достойной такого воина. Это приятно тешило самолюбие. Кроме того, Тйерэ-Кхайе ей нравился: храбрый, сильный, осторожный – сложно найти охотника удачливее.

Сейчас воин смотрел на нее невозмутимо, по взгляду синих глаз невозможно было догадаться, зачем он появился. Несколько минут прошло в безмолвии: негласное соревнование, истинный смысл которого давно позабыт – кто сдержаннее.

Тйерэ-Кхайе положил руку на плечо Шейры, повел по направлению к становищу и заговорил первым:

– Я искал тебя, Белая Кошка. Тебе нужно вернуться, тебя ждут.

– Что-то случилось?

– Из степи прискакали вожди туризасов, привезли знак мира. Будет большой совет. Предводители тогов, равенов и лакетов уже здесь, и наши шаманы бьют в бубны.

– О! – Шейра не смогла скрыть удивления. На ее памяти еще ни разу не собирались предводители сразу всех племен. – Великий совет вождей! Но при чем здесь я?

– Мне неведомо – лишь на совете прозвучат ясные слова. Вроде пророчество какое-то было. Большего мой язык сказать не может. Мне просто велели привести тебя.

Шейра промолчала, хотя и сгорала от любопытства. Но Тйерэ-Кхайе знать об этом было не обязательно.

Становище встретило их ударами бубнов и песнопениями шаманов. Шейра цепким взглядом отметила вождей соседних племен, хотя никто не смог бы сказать, что она оглянулась или покосилась на них.

Самые уважаемые воины, а также вожди сидели ближе к центру круга, дальше обычные охотники, а позади них толпились подростки и дети, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть. Шейра незаметно проскользнула в средний ряд, Тйерэ-Кхайе – в первый. И только тут заметила девушка, что все взгляды обратились к ней, и услышала звучный голос верховного вождя айсадов – Дагр-Ейху:

– Шейра-Сину! – сказал он. – Подойди ближе к огню совета.

Она не без удивления подчинилась.

Затем слово взял прибывший вождь туризасов. Седой воин выдержал необходимую паузу и обратился к племени:

– Великие вожди народов, и вы, славные воины, я пришел с посланием моего рода. Вчера туризасы услышали пророчество, которое дал перед смертью наш верховный шаман – тот, кто никогда не ошибается. И великая надежда зародилась в сердцах нашего народа. Ведь последнее предсказание обладает мощью, которую нельзя  разрушить. Шаман рассказал о видении ученикам. В нем были люди в одежде из кожи, они неслись на конях. И рушились каменные шатры от их натиска. И белая кошка сразила коршуна. Племена, вы понимаете, что это за значит! Коршун – дух-покровитель шакальих вождей. А Белую Кошку все мы знаем: ее отец и мать успели прославить свое имя, а у отважных людей рождаются столь же отважные дети.  Пророчество шамана сказало нам: племена объединятся и под предводительством Шейры-Сину пойдут войной на шакалов. В схватке с ней погибнет темный вождь! И каменные стены его падут. Мы вернем наши земли!

Народ заволновался, нестройный гул взметнулся вверх, к самым макушкам деревьев, чтобы через мгновение опасть. Снова воцарилась тишина, в которой слышались лишь не замолкающие ни на миг бубны.

– Воины! – Дагр-Ейху поднялся с места. – Вы услышали слова Иркича-Йоху, верховного вождя туризасов. Но теперь пришло время говорить с духами.

После его слов вожди и знаменитые воины, среди которых находился и Тйерэ-Кхайе, поднялись, дабы проследовать в шатер Совета. Дагр-Ейху взглядом дал понять Шейре, чтобы она двигалась следом. Девушка слегка оробела от неожиданной чести, но подчинилась.

Там, в шатре, каждый отпил из ритуального рога отвара колдовских трав, приготовленных старой ворожеей Увьйя-Ра, и вожди выжидательно помолчали, показывая свою сдержанность.

Слово вновь взял Иркич-Йоху. Он заговорил на древнем наречии, которое использовалось редко, лишь в особо важных случаях, но понимали его все, ибо восходило оно к тем далеким временам, когда разделение родов еще не произошло.

– Духи указали путь. Шакалы Отерхейна отбирают у нас землю, убивают, а дети наши растут, не видя былого величия предков. Но настал день, когда мы можем их остановить. Если упустим его, конец один – смерть. Темные люди продолжат истреблять народы лесов. А после вас, лесных племен, в неравной битве падем и мы – народ степей. Племена, нас мало, но вместе – станет больше. Когда мы объединимся по слову нашего шамана, Отерхейн падет. Духи на нашей стороне. Я закончил, братья, и жду вашего ответа.