Текст книги "Гибель отложим на завтра. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Марина Аэзида

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 49 страниц)

Лицо Аззиры. И одновременно – не ее. Оно дышало страстью. Безумное сияние глаз и приоткрытые распухшие губы ничем не напоминали застывший взор и жесткую линию рта жены. У Аданэя даже мелькнула мысль о сестрах-близнецах, настолько невероятной казалась эта перемена. Но в следующий миг его сомнения развеялись.

– Мой прекрасный Бог, мой муж и царь, мой Адданэй, иди ко мне!

И звуки этого голоса – низкого, чуть охриплого – заставили его задрожать от вожделения еще сильнее. А потом она улыбнулась. И улыбка эта походила на оскал хищницы, прекрасно сознающей собственную власть. А глаза ее говорили. Они действительно говорили. Теперь Аданэй понял, что имел в виду Вильдерин, когда сказал: "Ее глаза были куда красноречивее языка". И сейчас он видел, он слышал слова, что в них горят: "Я предупреждала, настанет день, когда ты сам явишься".

Но Аданэю было уже все равно. Никто еще не вызывал в нем столь безудержной жажды, как эта ведьма с именем, звучащим теперь словно музыка – Аззира. Богиня-на-Земле!

"Если правы люди, называя мой взгляд магнетическим, то сожри меня Ханке, если она не обладает таким же!" – , – подумал Аданэй.

А дальше он уже не думал. Ни о чем не думал. В голове образовалась блаженная пустота, мысли исчезли, зато желание обладать ею стало неистовым. Так самец желает самку, не размышляя и не задумываясь почему.

Мужчина, которого до этого обнимала Аззира, едва сдержал ярость, когда увидел, как она обратила внимание на другого. Но поскольку признал в этом другом царя Илирина, ему ничего не оставалось, как смириться со своей потерей и уйти, бросая через плечо злобные взгляды. Разумеется, Аданэй этого и не заметил. Едва ли не зарычав, он подхватил легкое тело на руки и потащил прочь от освещаемого кострами озера: туда, где промеж деревьев темнел прожорливый зев рощи. Несколько раз он чуть не наступил на волосы Аззиры, что волочились по земле тяжелым шлейфом. А она хохотала. Водила руками по его спине, прижималась влажными губами к разгоряченной коже и хохотала. Проклятая ведьма!

Темнота, запах травы, сплетение прекрасных тел – казалось, даже небо на время отбросило свое равнодушие, очами-звездами вглядываясь в эту испепеляющую страсть. А потом ведьма, Аззира, ушла. Сказала, что скоро вернется. Но не вернулась, хотя он прождал довольно долго. Раздраженный, он вновь вышел к озеру, у которого догорали последние костры и, опустошенные, бродили люди. Определенно, оргия уже завершилась. Аззиры он не нашел, и ему ничего не оставалось, как вернуться во дворец и дождаться ее там. Где бы она ни находилась, а возвратиться ей рано или поздно придется. И вот тогда он расспросит ее обо всем. И она расскажет, он вынудит ее рассказать, как такое возможно – из дохлой рыбы превращаться в безумную, полную огня Богиню.

Но в эту ночь и это утро ему так и не удалось поговорить с Аззирой, хотя он, не обращая внимания на робкие возражения служанок, решительно прошел в покои-владения жены. Ее комнаты Аданэй видел первый раз и в другое время с любопытством рассмотрел бы окружающую обстановку, но сейчас все его мысли были заняты лишь ею.

Она вернулась, как он и ожидал, ближе к рассвету. Точнее, ее вернули, внесли на руках две жрицы, в одной из которых он узнал Маллекшу.

– Кто впустил тебя? – не подумав, выпалила последняя, вызвав на лице Аданэя изумленную усмешку.

– Разве царю Илирина требуется разрешение для посещения покоев собственной жены? – протянул он, но тут же отрывисто бросил. – Что с ней?

Маллекша ответила не сразу, но все-таки ответила, слегка поведя плечами:

– Пьяна, Великий.

После этого обе жрицы с Аззирой на руках вышли в соседнюю комнату. Разумеется, он отправился следом. Он собирался выяснить, чего бы ему это не стоило, что на самом деле представляла собой его жена. И жрицы не посмеют ему помешать.

Комнату, в которой Аззиру положили на кровать, Аданэй осмотрел внимательнее, ибо помещение это оказалось столь же странным, сколь и сама Аззира. Освещенное лампадами, оно не впускало серого утреннего света: большие окна скрывались за плотными темными шторами. На полу беспорядочно валялись тюбики с красками, какие-то кисти и картины, в основном незаконченные, либо казавшиеся таковыми. И довольно-таки мрачного содержания: руины, кровь, смерть, какие-то тени и чудовища. Все так, как и рассказывал Вильдерин.

Вильдерин… Интересно, где он и что с ним? Хотелось бы верить, что на новом месте юноша счастлив.

Отогнав непрошеные мысли, Аданэй вновь посмотрел на Аззиру. Она еле слышно пошевелилась и что-то простонала. Он подошел ближе, но тут же отпрянул, не в силах побороть собственного потрясения и возмущения – на теле жены, ее шее и плечах темнели багряно-лиловые отметины чужих губ. Значит, пока он подобно глупцу ждал ее в роще, она блудила! Проклятая жрица! Божественная шлюха!

Несмотря на осознание, что он сам всякий раз отвергал Аззиру, когда она являлась в иной ипостаси, успокоиться оказалось сложно. Хотя, чего таить, его самого никогда не останавливало наличие жены. И вряд ли остановит в будущем.

Маллекша словно подслушала его мысли.

– Тебе придется привыкнуть, Царь, – сказала она.

– К чему?

– К многоликости Богини, – и, словно опасаясь, что он последует за ней и начнет задавать новые вопросы, поспешила покинуть комнату. Вторая жрица, которая так и не произнесла ни единого слова, двинулась следом.

Аданэй остался один на один с пьяной и зацелованной Аззирой. Какое-то время со смешанным чувством отвращения и восторга смотрел на жену, а затем, и сам не заметив как, уснул рядом с ней на кровати.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Аданэй проснулся, ведь в помещении царила все та же тьма. И действовала она весьма угнетающе. Он поднялся, неторопливо подошел к окнам и раскрыл шторы, обдавшие его плотным облаком пыли. Видимо, с тех пор как царица сюда заселилась, она не раскрывала их ни разу. И это, по меньшей мере, странно.

Стоило дневному свету ворваться в комнату, как Аззира застонала, прикрыв лицо руками.

– Закрой. Сейчас же, – прохрипела она.

– Сама закрывай, – огрызнулся Аданэй.

Аззира вскинула на него негодующий взгляд, вскочила и кинулась задвигать шторы. Потом зажгла лампаду и довольно мило поинтересовалась:

– Что ты делаешь здесь, мой ночной бог?

– Пришел узнать, с кем ты была после меня той ночью.

Глаза Аззиры заволокло пеленой, она уставилась куда-то вдаль, затем снова перевела взор на Аданэя:

– Я не помню…

– Не помнишь?! Ты была с мужчиной! А может, и не с одним, – процедил он.

– С мужчиной? – пробормотала она. – Да, наверное… Но я и впрямь не помню.

– Ты так просто об этом говоришь?

– А в чем дело?

– Да в том, что это слова трактирной шлюхи, а не…

Его прервал оглушительный хохот, а когда смех умолк, Аданэй услышал:

– Шлюхи?! И это говоришь мне ты? Ты – тот самый Адданэй, который так долго проводил ночи с Лимменой ради власти?

– Это было необходимо нам всем!

Но Аззира словно не услышала.

– А о вас с Вильдерином и вовсе ходили слухи, будто вас связывала не только дружба.

– Умолкни! – Аданэй почувствовал, как в душе зародилась ярость. – Не смей повторять нелепые выдумки черни!

И она замолчала. Только вот Аданэй был уверен, что причиной тому послужили вовсе не его слова. Напротив, женщина будто и не услышала их, просто утратив интерес к спору. Снова взгляд ее заволокло уже знакомым ему туманом, словно она перенеслась куда-то очень, очень далеко отсюда.

– Ты ненормальная, – пробормотал он себе под нос.

– Ненормальная? – Аззира заглянула ему в лицо. – А что есть нормальность? Ты знаешь? Где она – та грань, что отделяет разум от безумия?

– Послушай, ты прекрасно поняла, о чем я говорил. К чему эти мудрствования? – поморщился Аданэй.

– Никаких мудрствований, я всего лишь задала вопрос, – пожала плечами Аззира.

– Предпочитаю не отвечать на глупые вопросы.

– Твое право.

Аданэй сменил тему:

– Твои картины. Они ужасны. Кровь, смерть, руины. Зачем рисовать такие отвратительные вещи?

– Разве жизнь менее отвратительна?

– Почему же ты до сих пор живешь?

– Я не могу уйти. Я еще не все свершила.

Она немного помолчала и продолжила:

– В детстве я пыталась уйти. Я видела преддверие. Там очень хорошо. Там нет этого дневного света, который сводит меня с ума. И этого ужасного солнца нет, – последние слова она почти прошептала, погрузив пальцы в собственные волосы. – Но меня не пустили. Сказали, что рано. И с тех пор, как я вернулась в этот убогий мир, мне все время кажется, будто из груди вырвали кусок плоти и оставили там. И это сводит меня с ума куда сильнее, чем солнце.

"Чем солнце? – подумал Аданэй. – Интересно, не с солнцем ли связано это ее дневное состояние моллюска? Что же за неведомая болезнь владеет тобой, Аззира?".

– Похоже, что уже свело. Ты и впрямь сумасшедшая, – пробормотал он вслух.

– Но ты меня любишь… – протянула она.

И в этот момент Аданэя захлестнуло уже знакомое ему чувство – невозможности противиться этому душному потоку земной силы. Мысли снова исчезли в ней – Богине, жене и шлюхе. И даже тошнотворный запах вчерашнего вина, который она источала, не оттолкнул его от этого тела и этих наглаженных морем божественных ног.

***

На следующий день погибла Латтора.

Это случилось днем, когда Аззира вновь превратилась в ледяную статую. Они с Аданэем проходили длинным коридором, когда дверь крошечной каморки, что выходила в него, распахнулась. Оттуда выбежала Латтора и бросилась к Аззире с криком: «Умри!». Но не добежала, что-то остановило ее. Или кто-то.

Неизвестно, что узрела в глазах его жены девушка, да только она вдруг застыла, губы ее задергались, задрожали руки, а спустя минуту она повернула острие ножа к себе и с силой пронзила собственную грудь. Несколько мгновений Аданэй ничего не мог вымолвить, в суеверном трепете воззрившись на теперь уже мертвое тело, но потом выдавил из себя вопрос:

– Что? Что ты с ней сделала?

– Я? Ничего, – ровно отозвалась Аззира. – Она сама себя убила. Пойду, скажу слугам, пусть подготовят тело к похоронному обряду. Все-таки она член династии, как-то нехорошо оставлять ее на полу, – больше не произнеся ни слова, илиринская ведьма скрылась за поворотом.

Аданэй не пошел за ней. Еще какое-то время стоял он, ошеломленный, над телом Латторы. Он ни на секунду не поверил, будто его жена здесь ни при чем. Ясно, что Аззира каким-то образом заставила Латтору обернуть нож против самой себя.

Какими же еще страшными способностями обладали жрицы Богини? И как, имея такую силу повелевать людьми, они до сих пор еще не стали полновластными хозяйками Илирина? Или эта власть присуща лишь его жене? Если так, то, право, с ней нужно быть осторожней.

***

– Иногда я сама боюсь собственной дочери, – прошептала Гиллара, выслушав рассказ Аданэя, когда вскоре после погребения Латторы оказалась с ним наедине.

– Вот уж не думал, что ты кого-то боишься.

– Мне льстят твои слова, царь, хотела бы я, чтобы это было правдой, но, увы, – и вдруг, оборвав себя, вскинула голову и спросила: – Ты подумал, под каким предлогом казнить Маррана? Если убьем его просто так, то после смерти Латторы это будет выглядеть слишком подозрительно, пойдут нехорошие слухи.

– Подожди-подожди! Зачем нам вообще убивать Маррана? Это не входило в мои планы. Посмотри на него – разве он опасен?

– Про Латтору мы тоже так полагали, верно? А видишь, как оказалось? Подумать только, броситься на царицу с ножом! Страшно представить, что могло случиться! Хорошо, что в последний момент преступница осознала, какое страшное деяние собиралась совершить. Хорошо, что предпочла сама себя казнить.

Слова, которые Аданэй собирался произнести, тут же рассыпались в пыль. Что такое она говорит? Ведь ясно, что Латтора не убивала себя, и без колдовства здесь не обошлось! Так зачем это притворство, когда они наедине? Или женщина успела солгать сама себе и сама же в свою ложь поверить? С тех пор, как Аданэй узнал эту семью, состоящую из Гиллары и Аззиры, он так и не научился понимать, что на самом деле творилось в их головах.

– Слишком много неприятностей в одно время, – продолжила Гиллара. – Выходка Латторы, а тут еще и Ниррас.

– А что Ниррас? – удивился Аданэй.

– Советнику взбрело в голову объявить, что Аззира его дочь.

– А она его дочь?

– Нет, – отмахнулась Гиллара, – но он так думает. Мне пришлось это придумать, чтобы крепче привязать Нирраса к себе. Ну, чтобы он не вздумал меня предать. Кто же знал, что сейчас моя маленькая шутка обернется лишними неприятностями? Подумай только, илиринский народ решит, будто царица рождена вне брака!

– То есть отец Аззиры все-таки твой покойный муж?

– Вот еще! Этот старик ни на что не был способен. Меня выдала за него мать – завистливая сука! Ей, видишь ли, не давала покоя ревность. Ее злило, что царь – мой отец – любил меня, а ею пренебрегал. Ее бесило, что во мне он видел женщину, а в ней – нет!

На мгновение Аданэй потерял дар речи.

– Твой отец? Двуликий Ханке, Гиллара! Это … это же омерзительно!

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула Гиллара, а в лице ее появилась та одержимость, которая заставила думать, будто женщина немногим здоровее своей дочери.

– Ты не понимаешь! – повторила она. – Мой отец – лучший из мужчин! Он был великим правителем, воином и утонченным ценителем прекрасного! Для меня он был почти богом! – на губах Гиллары от нервного волнения выступила белесая пена. – Я любила его безумно, всей душой! Таких, как он, увы, больше нет в этом мире. И в моей Аззире течет его кровь. Кровь царя Илирина и моя – царевны. И я не могу предать память моего – нашего с Аззирой – отца. И никогда не позволю сделать это Ниррасу! Я рассказываю тебе все это, Адданэй, потому что теперь и ты тоже – член нашей семьи. Я надеюсь, ты отнесешься к нашей истории с должным уважением. В жилах моих детей бежит чистейшая кровь династии. Такая чистая, которой не найдешь ныне ни в ком.

– Детей? Ты сказала – детей? – Аданэй уже и не знал, стоит ли чему-то удивляться и чего еще ждать от этой кучки вырожденцев с гнилой кровью.

– Детей, да, – кивнула Гиллара, – ты имеешь право знать. У Аззиры есть брат. Они близнецы. Но мальчишку я давно спрятала и от людей, и от нее, детям не было еще и десяти. Да, я спрятала его. Он, видишь ли, безумный.

– Что, безумнее Аззиры? – вырвалась у Аданэя насмешка.

– Моя дочь немного странная, это правда. Но она вполне разумна. А вот ее брат… Он очень плохо на нее влияет, а ему, увы, скоро предстоит оказаться при дворе. И тогда, Адданэй, смотри за Аззирой в оба. Не позволяй ей долго находиться с ним рядом. Это очень важно.

– Зачем тогда вообще пускать его во дворец?

– Аззира потребовала, чтобы его перевезли сюда, поближе к ней. Ради этого, только ради этого она согласилась стать твоей женой и царицей. Иначе и по сей день оставалась бы жрицей старого культа и никем более. Трон никогда не интересовал ее. Но, к сожалению, она любит своего никчемного брата. И она поставила условия – чтобы он вернулся. Право, я могла бы убить этого противного Богам выродка, но Аззира все равно узнала бы и не простила мне этого.

– Убить собственного сына? – прошептал Аданэй в ужасе.

– Он – не сын, он – чудовище. Ты скоро и сам поймешь.

Чем дольше Аданэй ее слушал, тем больше убеждался, что кровь династии Уллейта из-за постоянных кровосмесительных браков загнила окончательно и теперь дает жизнь лишь вырожденцам. Аззира и ее неведомый брат – безумны. Гиллара – развращена и властолюбива. И тоже безумна. Латтора и Марран – безвольны и тупы. Муж Лиммены – старший брат Гиллары, которого Аданэй мимолетно узрел в видении у озера, также создавал впечатление слабовольного и болезненного человека. И лишь Лиммена, она одна казалась достойной представительницей царского рода. Наверное, потому, что крови Уллейта в ней было всего ничего. Хотя, если подумать, и ее тоже извела какая-то непонятная хворь.

Что ж, решил Аданэй, Илирину Великому очень повезло, что здесь появился он – кханади Отерхейна с могущественным, если верить бессмертной Шаазар, наследием элайету в жилах. Пожалуй, нет никого лучше, чтобы влить свежую здоровую струю в гнилую кровь древней династии. И как бы противно ни было, придется это сделать – все-таки наследник – или наследница – ему необходим.

/И было записано Аданэем Проклятым – царем Илиринским в год 2463 от основания Илирина Великого/

«Когда я узнал, чьей дочерью на самом деле являлась Аззира, такое отвращение овладело мной, какого я не испытывал никогда прежде. И мне показалось, что я больше не смогу смотреть на нее и не думать о тайне ее рождения. Конечно, она была ни в чем не виновата – просто больной несчастный ребенок. Но чувство омерзения оказалось сильнее доводов разума. Я, столько испытавший за свою не очень долгую еще жизнь, побывав кханади, рабом, любовником и, наконец, царем, думал, что уже ничто не способно меня потрясти. Я ошибался. Теперь я видел, что ошибался. Больная семья, больное семя. Если бы я только знал, чем все это закончится! О, Боги, если бы я только знал!»

Гиллара собиралась еще что-то сказать, но в это время на пороге показался Оннар.

– Великий царь, – вымолвил советник быстро, – прибыл гонец из Отерхейна.

– Вот как? – спокойно отозвался Аданэй, хотя внутри все вскипело от неясной тревоги и нетерпеливого ожидания. – И давно он здесь?

– Мы долго не могли тебя найти, а царицу и вовсе никто не видел. Он во дворце уже около часа.

– Хорошо, приведи его, – бросил он и приготовился ждать.

Наверное, Гиллара тоже изнывала от нетерпения узнать, что в послании: последний раз гонцы из Отерхейна появлялись в Илирине много, очень много лет назад.

Ожидание показалось ему неестественно долгим, хотя миновало всего несколько минут, прежде чем посланец появился, и Аданэй узнал в мужчине, почтительно склонившем голову, давнего знакомого. Несколько раз тот, будучи еще юношей, оказывался в обществе старшего кханади среди прочих развеселых его приятелей. И кажется, пару раз даже поучаствовал в травле Элимера. Наверное, кхан просто не запомнил его физиономии, иначе не стоять бы ему сейчас здесь в роли гонца.

Посланец, тем временем, снова поднял голову.

– Пусть имя царей Илиринских славится в веках, – заговорил он церемониальной фразой и с сильным акцентом. – Пусть не оскудевает рука Богов, дарующая благо, – и после секундного молчания (наконец-то!) протянул запечатанный свиток. – У меня послание властителям Илирина от Великого Кхана Отерхейна Элимера II Кханейри.

Аданэй еле удержался от того, чтобы вырвать свиток из рук гонца. А потом сорвать печать и жадно впиться глазами в бегущие строчки. Но, конечно, ничего подобного не сделал.

Неторопливо протянул руку, почувствовал, как в ладонь ложится шероховатый цилиндр с посланием, и снова ощутил дрожь нетерпения.

– Благодарю, – надменно уронил. – А теперь выйди, подожди снаружи.

– Как будет угодно царю Илиринскому. Я не стану отходить далеко и явлюсь по первому зову, – вымолвил гонец и уже собирался ступить за порог, когда Аданэй не выдержал и произнес по-отерхейнски:

– Говори на нашем языке. Твой илиринский ужасен и только режет слух досточтимой госпоже Гилларе.

Человек напрягся, но все-таки выдавил из себя, прежде чем скользнуть за дверь:

– Как будет угодно Царю.

Едва посланец вышел, насмешливая улыбка сползла с губ Аданэя, он упал в кресло, достал свиток, сорвал печать и принялся читать. Напряжение на его лице сменилось недоверием, затем удивлением, а когда он дошел до конца и поднял глаза на Гиллару, то она узрела в них азарт.

– Что ж, думаю, это будет интересно, – пробормотал Аданэй, протягивая сгорающей от нетерпения женщине письмо, в которое она впилась взглядом так же, как недавно он сам.

– Правда слишком часто бывает неприятной

I

Гнетущая тишина властвовала в тронной зале. Звенящая, гулкая, давящая – она казалась громче самого яростного крика, она поглощала огромное помещение, отражалась от стен и потолка.

Молчали стены.

Молчали советники и военачальники.

Молчал и Великий Кхан.

Наверное, впервые за время своего правления Элимер не знал, что говорить своим людям и с чего начать разговор. Однако понимал, что начать его все же придется, ибо непозволительно долго тянулось опасное безмолвие. И лучше прервать его скорее, пока еще есть силы это сделать:

– Вам уже известны новости, – голос кхана, глухой и низкий, прозвучал, будто из-под земли, эхом заполняя тишину. – Мой брат жив. И правит Илирином. Я ранил его тогда, но не убил, хотя должен был. Я нарушил древний обычай. Это оказалось ошибкой – нам с ним нет места на одной земле.

– Повелитель, – один из военачальников столкнулся с Элимером взглядом, – как такое могло случиться? Почему?

– Уже не важно, Гродарон. Суть в том, что тогда я солгал. Но сейчас я даю вам выбор. Либо вы остаетесь верны мне, простив и забыв мою ложь, либо уходите к Аданэю ли, к мятежникам, к кому угодно другому. Я обещаю – те, кто решит уйти, смогут выехать из Инзара без помех. После этого у них будет еще неделя. Вполне достаточно, чтобы успеть примкнуть к кому-либо или просто скрыться. По истечении этого срока вставшие на сторону моих врагов и сами станут врагами, и за их головы я назначу награда. Так что решайте прямо сейчас, кто для вас Великий Кхан. По-прежнему я? Или другого вы считаете достойнее? Хорошо подумайте. Аданэй теперь царь Илирина, у него, как и у меня, есть власть и сила. И он обрадуется новым союзникам. Если сомневаетесь в своей верности, уходите невозбранно сейчас. Потом сделать это станет сложнее – предательства я не прощаю. Думайте. Я все сказал.

В общем-то, Элимер проделал сейчас то же самое, что некогда с Видольдом и его "ребятами". И хотя на лице кхана ничего не отразилось, он замер, ожидая решения своих приближенных. Он сознавал, что рискует: если люди, близкие к власти, поддержат Аданэя, пренебрегая своим высоким положением в стране, то очень ослабят Отерхейн, а врагов его, напротив, сделают сильнее. Но, тем не менее, он считал этот риск оправданным. Те, кто останется, сделают это по собственной воле, а значит, предательство с их стороны станет менее вероятным.

Первым заговорил Ирионг, который на протяжении всей речи кхана хмуро разглядывал каменный пол. Теперь же он вскочил и Элимеру в выражении его лица почудился гнев.

– Мой Кхан, – отчеканил военачальник, – я был твоим сподвижником все эти годы. Именно ты сделал меня военачальником. И я водил в бой войска не твоего брата, а твои. Неужели за ты так и не научился доверять мне?

– Я не желал обидеть ни тебя, Ирионг, ни кого-либо из присутствующих. Ты все верно сказал, никто из вас еще ни разу меня не подвел. Наоборот, это я подвел вас своей ложью. Так будете ли вы по-прежнему мне верны, несмотря на нее?

– Твоя ложь на твоей совести, мой Кхан, – вставил Варда, – но тогда ты был еще очень молод. К тому же, Аданэй все-таки твой брат. Не так уж странно, что ты его пощадил. А насчет предложенного выбора: ни к чему усугублять междоусобицы в Отерхейне. Смуты еще никогда не приводили ни к чему хорошему. Кроме того, Аданэй сейчас на стороне врага. И пусть он пока еще жив, но я думаю, все вместе мы это исправим.

– Благодарю, Варда, – внимательно глядя на советника, вымолвил Элимер.

После этого заговорили все сразу, кто эмоционально, кто сдержанно, но смысл всех речей сводился к одному – никто не хотел междоусобной войны, и никто не желал покидать Инзар, теряя высокие посты. Все согласились забыть – или притвориться, что забыли – о лжи кхана. В конце концов, ведь Элимер в то время был совсем еще юношей, кто посмеет обвинить его, что он не решился пролить родную кровь?

Лишь один человек оставался безмолвным и почти неподвижным. Тардин. И Элимер понимал, почему наставник столь молчалив. Что ж, с ним еще предстоит побеседовать наедине.

– Мы тебя поддержим, – произнес Варда, – но следует решить, как быть с остальной знатью и с народом. Об Аданэе известно всем.

Элимер не успел ответить, потому что вновь заговорил Ирионг.

– В войске я уверен, Великий Кхан. Оно пойдет за тобой.

– Не сомневаюсь. А касаемо всех остальных – с ними мы тоже разберемся. Может, внушить мысль, будто царь Илирина, называющий себя моим братом – наглый самозванец, не имеющий к Отерхейну никакого отношения?

– Или можно пустить слух, что Аданэя оживили злыми чарами. Простые люди суеверны и любопытны ко всему, что связано с колдовством. Они охотно и даже с удовольствием в это поверят, – предложил Гродарон.

– Сделаем и то, и другое, – немного подумав, ответил Элимер. – Пусть у каждого будет возможность выбрать слух по своему вкусу. И еще кое-что: хочу, чтобы вы понимали – я ценю вашу преданность и не забуду о ней.

***

Когда все разошлись, Элимер обернулся к Тардину, который все так же неподвижно сидел на скамье, разве что оторвал от пола взгляд, переведя его на кхана.

– Ты ничего не желаешь объяснить, советник? – холодно поинтересовался Элимер.

– Для начала задай вопрос.

– Ты утверждал, что Аданэй мертв.

– Твои серые утверждали то же самое, – устало отозвался Тардин.

– Да, утверждали. Но они основывались на словах надсмотрщиков. А ты видишь дальше. Ты не мог ошибиться. Значит, солгал. И я желаю знать почему.

Тардин неторопливо поднялся с места и взглянул на Элимера.

– Я не надеюсь, что ты поймешь. Слишком уж великие силы ведут тебя, застилают твой разум…

– Говори!

– Я действительно солгал. Я знал, что Аданэй жив. После я узнал и о том, что он в Илирине. Нет, не перебивай! – воскликнул Тардин, заметив, как лицо кхана искажается от гнева. – Послушай. Я пытался отсрочить вашу встречу, дать миру шанс. Я надеялся, эта отсрочка поможет…

– Ты бредишь, советник?! – сжав от злости зубы, выплюнул Элимер. – Какие силы? Какой шанс? Я и Аданэй – всего лишь двое смертных. Твоим силам нет до нас никакого дела. Как мог ты солгать мне? Ты, кому я доверял как себе самому! Как ты мог предать меня?

– Элимер, подожди! – вскинулся Тардин. – Пойми одно: смерть одного из вас грозит гибелью всему миру!

– Хватит! – выкрикнул кхан. – Это какая-то бессмыслица! Я не верю ни одному твоему слову. И я больше не стану тебя слушать! Я вижу, ты решил помочь моему брату! Только не понимаю, зачем.

Черный огонь разгорался в глазах кхана. Перед Тардином стоял незнакомец, не желающий слушать никаких доводов. Впрочем, чего-то подобного он давно ожидал. Чего таить, он знал, какой будет реакция Элимера на открывшуюся ложь.

– Ты меня предал, – с ледяным равнодушием продолжил Элимер, – и я отрекаюсь от тебя. Ты более не наставник мне и не советник. Ты будешь казнен.

Тардин горестно и язвительно рассмеялся:

– Я же говорю, тебя лишили разума, Элимер. Кого ты собрался казнить? Меня?! Ты думаешь, тебе под силу причинить мне вред? Или ты забыл, кто я такой?

Элимер не забыл. И потому осекся. Но тут же взял себя в руки:

– Тогда просто уходи. Навсегда убирайся из Отерхейна. Я не желаю больше ничего о тебе слышать.

– В своей гордыне ты возомнил себя властелином вселенной, Элимер! Но любая власть хрупка и непостоянна. Империи рушатся, правители забываются. Но есть нечто гораздо большее, чем любые государства, большее, чем наши с тобой жизни. Это – бытие мира. Подумай об этом. Мир существовал задолго и до тебя, и до меня. И он должен жить после нас. Но ты и твой брат – такова уж злая насмешка Непознаваемых, – держите в руках судьбу сущего! Хоть и не понимаете этого!

– Не говори мне обо всем мире, Тардин! Для тебя отчего-то гораздо важнее то, что случится спустя века – и то лишь может быть, – чем происходящее здесь и сейчас. И моя жизнь для тебя столь же ничтожна, как жизнь мотылька, ведь она словно один день по сравнению с прожитыми веками. Странно, что я не понимал этого раньше. Не понимал, что я всего лишь один из смертных, которым ты играл, чтобы достигнуть одному тебе ведомые цели! Но хватит! Больше я не стану это терпеть. Поэтому давай просто забудем друг о друге.

– Как пожелаешь, Великий Кхан, – пробормотал Тардин. – Надеюсь, рано или поздно ты одумаешься. Лишь бы не слишком поздно…

– Убирайся, – прошипел Элимер.

Тардин еще раз взглянул на него, а в следующий миг будто растаял в воздухе. Элимер едва сдержался, чтобы в ярости не опрокинуть скамью или не разбить кулаки о стену. А в дополнение ко всему снова разболелась голова, так что и ее захотелось разбить, лишь бы прогнать боль. Но он – кхан, и ему не к лицу излишние эмоции. Даже когда его предал самый дорогой друг. Друг, в свое время заменивший отца.

***

Элимер решил, что скачка по степи поможет ему отвлечься, а потому направился к конюшне. Однако двери ее оказались закрыты, а конюший отчего-то неуверенно топтался у входа, словно и сам не мог попасть внутрь.

– Оседлай лошадь, – приказал кхан.

Конюх замялся, что показалось Элимеру странным.

– В чем дело?

– Великий Кхан, там это… телохранитель твой.

– И что?

Решив не ждать ответа, Элимер сам открыл дверь, вошел внутрь и тут же понял, чего смущался конюх. Его взору предстало любопытное зрелище: Видольд посреди конюшни забавлялся с какой-то девицей, прижав ту прямиком к одному из пустующих стойл.

– Роскошно! – промолвил кхан. – Однако вынужден вас прервать.

Девица вскрикнула и отпрянула от Видольда, пытаясь кое-как подобрать одежду. Когда это наконец удалось, она забилась в угол, старательно пряча покрасневшее лицо.

– Выйди, – уронил Элимер, и девица не заставила просить себя дважды. Едва ли не бегом бросилась она к двери, по-прежнему скрывая лицо.

– Твои прекрасные глаза еще долго станут мне сниться! – не преминул крикнуть ей вслед Видольд и лишь затем, поправив одежду, склонился в насмешливом поклоне:

– Повелитель, надеюсь, зрелище сей пылкой страсти не оскорбило твоего царственного взора.

– Еще как оскорбило, – ухмыльнулся Элимер. – Чтобы мой главный телохранитель, предводитель охранной дружины – и в какой-то конюшне с дворовой прислугой! Позволь поинтересоваться, а почему не в свинарнике со свинопаской?

– От свинарника и свинарок не очень приятно пахнет, Кхан. А так – мысль интересная, – осклабился Видольд.

– Отвратительная. Заведи наложницу и делай в собственных покоях что хочешь.

– Наложницы – это слишком скучно.

Элимер только фыркнул и направился к выходу – седлать лошадь он уже передумал. Телохранитель, немного поразмыслив, двинулся следом.

– Тебе, должно быть, уже известно, – нарушил молчание кхан, – мой брат жив.

Видольд присвистнул:

– Наконец-то произошло хоть что-то интересное.

– Не притворяйся, будто только что об этом узнал, – поморщился Элимер.

– Ну, хорошо, – сдался Видольд, – не только что. Хотел тебе приятное сделать. Ну, чтобы ты порадовался, первым открыв мне великую тайну.

– Тебе не удалось.

– Ну, зато я могу спросить, как он превратился из раба в царя. Это для меня до сих пор загадка.