Текст книги "Гибель отложим на завтра. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Марина Аэзида

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 49 страниц)

И вот, очередной раз Аданэй вошел в комнату к Ильярне. Вошел – и в ужасе замер: его малышка, его сокровище, его жизнь находилась в отвратительных лапах Шлеепа! Ему показалось, будто на мгновение остановилось сердце, а потом заплясало в бешеном темпе.

– Положи! Ее! Обратно! – прорычал он. – Ты! Мерзкий выродок!

Шлееп с девочкой на руках обернулся, и Аданэй даже пожалел о своих словах, ибо узрел на его лице доселе невиданное выражение – обиды и укора, словно выродок не понимал, за что же все так его ненавидели. Действительно, за что? Конечно, Шлееп не вызывал, просто не мог вызывать симпатии, но разве он был виноват в этом, разве он сделал кому-то что-то плохое? Разве не он одним своим появлением помог Аззире разрешиться от бремени? Наверное, он по-своему любил свою племянницу, вот и взял ее на руки – и услышал такие злые слова.

– Прости, – пробормотал Аданэй, – я не хотел кричать, я не специально, просто испугался…

Он осекся. Потому что случилось невероятное. Шлееп – это бледное подобие человека – заговорил! Он – заговорил! Неужели он мог говорить?! И голос его, на первых фразах подрагивающий, к концу окреп и даже наполнился какой-то красотой.

Полился стих. Странный стих. Неизвестно, к чему Шлееп озвучил именно его: сейчас Аданэй не нашел бы в себе сил прервать выродка, чтобы спросить об этом.

Он– говорил:

В минуты долгих, долгих представлений

Стоял спиной я к зрителям на сцене,

И я боялся просто оглянуться,

Увидеть – как они смеются.

Я повторял одни и те же фразы,

Одна и та же роль мне въелась в душу,

Я забывал, я забывал все сразу

О том, кем был я, и кому я нужен.

Я стал рабом чужих воображений,

я представлял, как искажались лица,

Я пел… со мною пел мой мрачный гений,

Я слышал, слышал, как они смеются.

Я ненавидел этот смех и эти лица,

Я ненавидел их воображенье,

Их мыслью овладел мой мрачный гений,

О, Боги (1), ну зачем они смеются? (2) – закончил он шепотом.

Аданэй услышал позади себя сдавленный возглас и обернулся. Гиллара. Она стояла, прижав руку ко рту и выкатив глаза.

– Ты! Ты, Шлееп! – заговорила она, захлебываясь словами. – Ты говоришь! Ты – говоришь!

Губы Шлеепа искривились в гнусной усмешке. Гиллара перевела взгляд на Аданэя и, заметив его недоумение, пояснила:

– Шлееп заговорил в четыре года, а на следующий год замолчал и больше от него никто и слова не слышал, – и опять, обращаясь к сыну: – Почему? Почему ты молчал все это время?

– Мне не о чем говорить с этим миром, – глухо отвечал тот. – И с людьми говорить не о чем. Ты последний раз слышала от меня слова людей. С ним, – он кивнул на Аданэя, – я заговорил потому, что он связан с нами. Со мной и моей Аззирой. Хоть он об этом и не догадывается, его взгляд слишком поверхностный, он не в силах узреть сокрытое. Я заговорил с ним, потому что он любит мою Аззиру…

– А я?! – выкрикнула гневно Гиллара. – Я тоже люблю Аззиру!

Лицо Шлеепа еще сильнее исказилось в гримасе:

– Нет, – отрезал он, – ты никого не любишь, – и слабо добавил. – Но это неважно. В этом мире и некого любить. Нам с Аззирой просто повезло – мы с ней вместе навсегда.

– Ты… ты… – начала лепетать Гиллара, но Шлееп не дал ей закончить.

– Исход близок, – сказал он. – Скоро мы с сестрой обретем свободу, а что станет с тобой и всем остальным…

Взгляд его потух, облик наполнился безразличием и апатией – Шлееп вновь ушел в себя подобно улитке, заползающей под панцирь и оставляющей взору окружающих лишь безжизненную хитиновую оболочку. Он покинул комнату, и Аданэй обратил взгляд к Гилларе.

– Что это было? До сих пор я считал, что твой сын безумен, но сейчас он говорил странные вещи, но как будто вполне разумно говорил. Так же, как и Аззира.

– Лучше бы он молчал, – зашипела Гиллара. – Если он начал говорить, значит, стал еще опаснее. Я тебя предупреждала, он – чудовище. Аданэй, не подпускай его к Ильярне. И Аззиру огради от него. Я говорила тебя это раньше и повторяю сейчас. Он омерзительное, противное самой жизни чудовище!

– Но ему было с кого брать пример.

Женщина недобро сузила глаза:

– К чему эти намеки? Так и не простил мне твоего раба-друга, Царь?

– И никогда не прощу, Гиллара. Я терплю тебя лишь потому, что ты мать моей жены.

– А не забываешь ли ты, мальчик, благодаря кому…

– Благодаря своему происхождению, – оборвал ее Аданэй. – И это ты забываешь. Я – не мальчик, и не смей называть меня так. Никогда. Ты просчиталась, Гиллара. Думаю, ты и понимаешь. Ты знала, что Аззира равнодушна к власти, и полагала, будто я стану послушным исполнителем твоей воли, ты избавилась от Нирраса, ты сделала все, чтобы стать хозяйкой Илирина, пусть даже тайной, но тебе так и не удалось. Какая жалость.

– Эй, нам лучше не ссориться, а то…

– А то что? Мне ожидать яда в кубке или, может, ножа наемного убийцы? – усмехнулся Аданэй. – Не выйдет, Гиллара. После Антурина и удачи с Эхаскией войско слишком уверовало в меня. Если я умру, их боевой дух изрядно поугаснет, и Элимер возьмет Илирин голыми руками. Остается только гадать, что тогда случится с тобой. Право, было бы очень интересно на это посмотреть.

– Зачем ты со мной так зло? – прошептала женщина и попыталась разыграть откровенность: – Я никогда не делала тебе ничего плохого. А с твоим другом, признаюсь, я ошиблась, я думала, что делаю это для общего блага, и твоего в том числе. Я боялась, что он начнет болтать, вот и отправила мальчишку в шахты, я не думала, что это так сильно заденет тебя. Если бы я знала заранее, то, конечно, поступила бы иначе. Не злись на меня, Царь, я и впрямь думала, что так будет лучше.

– Что такого чудовищного в твоем сыне?– не отвечая на ее излияния, спросил Аданэй. – Ты все время это повторяешь, но ни разу не сказала ничего конкретного. Конечно, он пренеприятная личность, но не более.

– Это невозможно объяснить словами, Адданэй, – покачала головой Гиллара, – это нужно чувствовать. Скажи, разве тебя не охватывает смутное отвращение возле него? Такое, словно ты видишь что-то противоестественное? Нечто, противное самой природе? Словно ты видишь труп посреди живых? Это все Шлееп. Это существо, язык не поворачивается назвать его человеком, противен самой жизни. Он – нечто вне ее, нечто несовместимое с ней.

– Твой сын действительно очень неприятен. Но я думаю, это связано с его безумием.

– Нет! Ты не знаешь! Сразу после его рождения я почувствовала отторжение. Я не могла даже прикоснуться к нему. И кормилица, да-да, кормилица всякий раз вздрагивала, когда он прикладывался к ее груди. Он такой. Он – чудовище. Я дала жизнь чудовищу. И мне никогда не понять, почему Аззира так к нему привязана. Будь осторожен, Адданэй. Он заговорил. И когда он заговорил, у меня внутри родилось ощущение, будто приближается какая-то трагедия. Страшная трагедия. Будь осторожен. И Аззира – убереги ее.

– Хорошо, Гиллара. Я постараюсь, – протянул Аданэй, решив, что спорить с ней бесполезно, как и всегда. Да и зачем? Какая разница, что она думает?

– Хорошо, – повторил он еще раз. – Прямо сейчас отправлюсь к Аззире и героически освобожу ее из цепких лап Шлеепа, – он усмехнулся и уже серьезно добавил: – Я и впрямь давно ее не видел. Где-то она все время пропадает.

– Да, иди, иди. Спаси ее. Как бы она ни любила Шлеепа, а тебя она тоже любит. И потому только ты один и можешь высвободить ее из-под власти брата.

– О, конечно! – скептически уронил Аданэй.

Он действительно собирался найти Аззиру, но, естественно, не для того, чтобы от кого-то освобождать. Пусть Гиллара одна сходит с ума из-за собственных нелепых фантазий, он здесь ни при чем. Просто соскучился по соблазнительной жене-ведьме, вот и все.

***

Когда Аданэй вошел в покои Аззиры, он обнаружил там не ее, а Шлеепа. Точнее, ему показалось, что это Шлееп, пока он – она – не обернулся. Магнетический взгляд и женская улыбка выдали, что он видит перед собой жену. Но только волосы Аззиры оказались острижены по плечи, как у Шлеепа, а тело скрылось под широким балахоном – таким же, какой иногда носил ее брат.

– Аззира! Что это? Что ты с собой сделала?! – воскликнул он, приближаясь к ней и крепко хватая за плечи. – Твои волосы! Твои необыкновенные волосы! Зачем?! Ты… ты выглядишь как Шлееп! Я даже не сразу понял, что это ты. Проклятье! Зачем?!

– Я и Шлееп – мы одно. Пусть это видят все. Хотя бы сейчас. Конец близок, Адданэй, неужели ты не чувствуешь?

– О чем ты?

– Конец. Круг замкнется. Мы освободимся.

– Я тебя не понимаю.

– Ты и не должен. Мир обречен. Возьми от последних его дней все, что можно. Ибо Круг скоро замкнется.

– Не сходи с ума, прекрати все это. Не желаю ничего слушать.

– Как скажешь, мой бог, – лукаво улыбнулась женщина. – Вместо того чтобы говорить, я стану любить тебя, – она приблизилась: маленькая, теперь чем-то похожая на своего блеклого брата, она все равно лишала рассудка, повергала в темную пучину страсти.

– Еще только одно, – вставила она шепотом. – Завтра я и Шлееп уедем в Нарриан, на побережье, на исконную землю Матери. Ильярну я хочу забрать с собой.

– Зачем?! – взвился Аданэй.

– Обряды, таинства… Наша дочь должна окунуться в лоно Богини. Такова традиция.

– Но она малышка совсем, а путь долгий. Нет. Ты не возьмешь ее. Я не позволю.

– Пожалуйста. Пойми, так нужно, – в голосе ее послышались вкрадчивые нотки. – С нами не случится ничего плохого. Магия Богини хранит и ее, и меня.

– То-то она тебя хранила, когда ты чуть не умерла при родах, – фыркнул Аданэй.

– Но не умерла же, – отозвалась Аззира. – Значит, хранила.

– А Шлееп тебя зачем? – подозрительно спросил он.

– Я уже отвечала. Мы с ним – одно. Только с ним я обретаю цельность, а он – со мной. Да и не могу я оставить его в Эртине – его здесь все ненавидят. И потом – там, в Нарриане, куда безопаснее, чем в столице.

– Это еще почему?

– А как ты думаешь? Ты же сам говорил, что твой брат скоро объявит войну. Несложно догадаться, что он всеми силами попытается захватить столицу. А вот Нарриан – он далеко.

– Но попытки Элимера останутся только попытками! – Аданэй начал злиться. – Наше войско достойно встретит этого ублюдка! И Эхаския выступит на нашей стороне. И отряды наемников уже в пути. Отерхейну не прорваться.

– Может быть, да. А может быть, нет, – неопределенно протянула Аззира. – В любом случае в Нарриане безопаснее. Да и не таким уж долгим будет наше путешествие. Ты и соскучиться не успеешь, зато мы не будем отвлекать тебя от подготовки к войне.

– В этом, конечно, есть здравый смысл… – он задумался. – Но твоя прихоть мне все равно не нравится.

– Это не прихоть, мой бог. Это – необходимость! Ильярна должна узнать Богиню!

Аданэй долго молчал, но наконец выдавил:

– Хорошо. Так и быть. Но я сам подберу воинов и слуг, которые будут сопровождать вас. И береги Ильярну.

– Конечно, – пропела она, прижимаясь к нему крепче. – Все, что угодно, мой бог.

Руки ее сцепились за шеей Аданэя, губы прикоснулись к губам, и больше она уже не отвлекалась на разговоры.

***

Аззира с братом и дочерью покинули столицу спустя сутки, еще затемно, поэтому Аданэй не застал их отъезда и не успел попрощаться. А его жена просто не сочла прощание необходимым.

«Она все та же, – удрученно подумал Аданэй. – Ее ничто не изменит».

Он невесело уставился на умирающую свечу на столе, вздохнул, и от этого вздоха язычок пламени потух – и в могильном мраке утонули покои. Крикнув рабов, Аданэй приказал зажечь камин и свечи в канделябрах, и скоро тревожный свет оттеснил тьму: она затаилась в углах, посматривая оттуда голодными глазами и выжидая, чтобы вновь проглотить комнату.

Аданэй встряхнулся: хватит переживать из-за причуд жены, сейчас не до нее! Сейчас, когда Отерхейн отошел от поражения в Антурине, и Элимер готовился объявить Илирину войну. А значит, скоро двинутся на древнее царство – новую родину Аданэя, – дикие орды родины былой.

***

С момента отбытия Аззиры прошло трое суток, когда Аданэй распахнул глаза в ночь.

Сон исчез – его спугнул голос. Тот голос, в котором никогда прежде не слышалось паники, да и не могло слышаться. Не могло – однако теперь она звучала, сквозила в каждом слове, произнесенном этими почти божественными устами. И это пугало куда сильнее, чем любая угроза.

«Аданэй! Аданэй! Проснись! Просыпайся, сожри тебя тьма!»

«Шаазар? Что ты…»

«Нет времени! Собирайся в путь! Сейчас же!»

«Что? Какой путь? Я не могу. Я должен быть в столице. Война почти грянула, а ты…»

«Твоя война – ерунда по сравнению с тем, что готово свершиться!»

«Объясни!»

«Долго объяснять. Просто делай! Помнишь свой долг? Пришло время. Мчись в Нарриан. И останови то, чего не должно быть».

«В Нарриан? Да ведь там моя дочь! И Аззира! – Аданэй подскочил на кровати: последние остатки сна испарились. – Что случилось? Скажи мне!».

«Я не знаю. Все скрыто. Но я чувствую – страшное. Для нас обоих. Спеши!»

«Так перенеси меня! Щелчок твоих пальцев – и я там!»

«Я не могу. Сейчас – нет. Все слишком хрупко, слишком на грани, силы гуляют. Силы, даже мне неподвластные! Тебе придется самому. Но я освобожу твой путь. Давай же!»

«Почему…»

«Бестолковый мальчишка! – Шаазар сорвалась на крик. – Хватит вопросов! Пришел час – я требую возврата долгов. Езжай в Нарриан! Найди Аззиру! Только для тебя она все еще уязвима!»

Неизвестно, что подействовало больше – страх за Ильярну, намек, что Аззира собирается сделать что-то ужасное, или его собственные предчувствия, которые нашли подтверждение в панике Шаазар, но больше Аданэй не медлил.

Спустя неполный час он уже мчался по ночной дороге. А в голове его звучал, постепенно затихая, голос:

«Лети, мальчик! Лети как птица! Ничто не преградит тебе путь, холмы и реки расступятся перед тобой, солнце и звезды укажут путь, и ляжет дорога лентой. Лети!»

Шаазар стояла посреди своего леса, глаза ее фосфоресцировали во тьме, светились, не освещая. Она заламывала руки, вглядывалась в недоступную смертным даль, она кусала, до боли кусала губы. Ужас, страх и отчаяние искажали совершенные черты ее лица. Все-таки бессмертные тоже способны чувствовать…

– Лети, – прошептала она одними губами. И это было не повеление – это была мольба.

>>

– В оригинале «О, Господи!»

– "Арлекин", автор – Руслана Шайман

– Свободному не тесно и в темнице

Зима уходила, а весна нерешительно подкрадывалась к Отерхейну, войско которого готовилось выступить против старого врага. И выступило бы спустя полмесяца, если бы не странное известие, привезенное из Эртины. Известие, которое ускорило события.

"Царская чета Илирина покинула дворец, скрылась из Эртины, исчезла", – гласила весть.

"Никто не знает где они и что с ними. Илиринское войско в панике, власть пытается взять мать царицы – Гиллара", – сообщали серые.

– Неужели действительно никто не знает, где Аданэй? – спросил Элимер разведчика. – Совсем никто?

– Известно, что он уехал к побережью вслед за царицей. Чуть позже туда же отправилась Гиллара. Она вернулась. Одна. Заперлась в советной зале с военачальником и какой-то жрицей. О чем они говорили, никто не знает, да только после этого по Илирину поползли противоречивые слухи.

– У нас есть свои люди на побережье?

– Да, повелитель. Им удалось выяснить, что царица с братом и дочерью приезжала в Нарриан, в свой замок. Спустя неделю с лишним там же появился Аданэй. А позже – еще и Гиллара.

– Что же их всех туда стянуло… – пробормотал кхан.

– Этого мы не знаем. Но только из замка одна Гиллара вернулась. Остальные исчезли.

– Может, внутри прячутся? – Элимер ухмыльнулся.

– Нет. Двое из наших проникли внутрь. Замок был пуст. Вообще. Ни рабов, ни господ, одни крысы.

– Куда же делась свита? Ведь не могла царица одна туда поехать?

– Ее сопровождал отряд воинов, но…

– Что?

– Они не доехали до Нарриана. Не знаю, что случилось. Сами воины – не помнят. Они вернулись потом в Эртину, уже после Гиллары. Вразнобой, поодиночке, грязные, в изорванной одежде. И ничего не помнят. Их и зериусом поили, и пытали – ничего.

– Какая-то, побери меня тьма, магия!

– Вот-вот, – кивнул серый.

– Хорошо, расскажи о слухах.

– Конечно, повелитель. Да только слухи эти вряд ли соответствуют истине, один другого бредовее.

– А это я уже сам определю, – отрезал кхан. – Говори.

– Болтают, что царскую семью якобы похитили злобные отерхейнцы, – серый не смог сдержать усмешки. – Другой слух немного интереснее: будто бы царь застал свою жену с любовником и прикончил обоих. Потом сошел с ума, и убил собственную дочь. Дальше опять слухи разветвляются: одни говорят, что после этого Аданэй сбежал из Илирина, другие – что покончил собой.

– Действительно, любопытно, – теперь пришла очередь Элимеру усмехаться. Уж он-то понимал, что убийство из ревности, а уж тем более последующее самоубийство – это последнее, что сделал бы его брат.

– Любопытно, – повторил он. – Что-нибудь еще?

– Да. Но остальная молва уже и вовсе чушь.

– Тем не менее. Я желаю эту чушь услышать. Вдруг именно в ней скрыта правда?

– Говорят, что он принес себя в жертву Богам. Еще, что он просто испугался и сбежал со всей семьей.

– Почему ты считаешь чушью его побег? – спокойно спросил Элимер.

– Но ведь он пошел на Антурин, хотя знал, что за этим последует, но не испугался. С чего бы ему трусить сейчас?

– Может, он осознал собственную глупость, опомнился и решил исчезнуть, пока не поздно?

– Это не приходило мне в голову, – протянул серый.

– И правильно. Не думаю, что он испугался. Должна быть какая-то другая причина. Я боюсь, не было бы в этом какой-то спланированной хитрости. Продолжайте выяснять.

И, не дожидаясь ответа, в привычно резких интонациях отдал приказ:

– Ирионга ко мне.

Стоило военачальнику появиться, как Элимер спросил:

– Войско готово?

– Ждем только приказа.

– Отлично. Объявляй начало смотра. Мы отправимся на Илирин в самое ближайшее время. Мешкать нельзя.

А в голове пронеслась мысль: "Это заносчивое царство ляжет к моим ногам. А потом я найду тебя, где бы ты ни был. Тебя и твою семью. И лучше тебе умереть до того, как я вас обнаружу".

– Айсады готовы?

– Уже здесь.

– Они облачились в доспехи?

– Да.

– Хорошо. А мои телохранители? Я должен лично их досмотреть. Скажи Видольду, я скоро спущусь к ним. Чтоб были готовы.

Элимер не понял, почему лицо Ирионга вдруг вытянулось, и в нем даже промелькнула тень испуга.

– В чем дело, военачальник? – недовольно уронил он. – Что-то не так с охранной дружиной?

– С Видольдом, мой Кхан.

– Что с ним?

В лице Ирионга отразилось смущение и растерянность.

– Он в темнице, повелитель.

– Что?! – прорычал кхан, в холодной ярости поднимаясь с кресла. – Что значит – в темнице? Какой болван посмел его туда отправить?!

Военачальник отступил на шаг и теперь обескуражено водил странным взглядом по лицу Элимера.

– Повелитель, – очень тихо ответил он, – ведь ты сам…

– Что я сам?

– Ты приказал казнить Видольда, Хирген ждет лишь твоего распоряжения. А пока держит его в темнице.

Кхан замолчал. Он молчал долго и напряженно вспоминал.

– Действительно по моему приказу? – спросил.

Ирионг выглядел испуганным.

– Да, повелитель.

– Да… – озадаченно протянул кхан. – Теперь я припоминаю. Благодарю, что напомнил. Прикажи охранной дружине, чтобы готовились к досмотру без Видольда.

– Да, мой Кхан.

«Скоро не Аданэй сбежит, – подумал Элимер, оставшись один, – скоро я сам сбегу. От самого себя. Не знаю, что со мной происходит, но что-то очень, очень нехорошее. Я совсем недавно помнил о своем приказе. Точно помнил. А сейчас забыл. А ведь он уже не один месяц взаперти. Как мне вообще в голову могло прийти казнить Видольда? Он, конечно, провинился, не задержал Шейру. Но у него своеобразные понятия о том, что есть верно, а что нет. И я знал об этом, когда делал его подданным. И все же заподозрил в предательстве. Кажется, я совершаю одну глупость за другой. Если так продолжится, скоро я останусь без приближенных».

Он оборвал собственную мысль: не время копаться в себе и перебирать ошибки – время исправлять их и не допускать новых.

***

Астл выругался себе под нос, когда из-за запертой двери вновь раздался зычно завывающий голос. И хуже всего то, что голос выдавал, как сильно пьян его обладатель. А если Хирген услышит? Как смотрителю потом объяснить, где заключенный темницы взял хмельное? Тут ведь главному даже гадать не придется, сразу все поймет. И несдобровать тогда ни ему, Астлу, ни напарнику. Но что делать? Жуткий есть Жуткий – сегодня уже вторая бутыль. И так – каждый день. И отказать ему отчего-то невозможно. Сколько раз Астл зарекался выполнять просьбы Видольда, которые, честно говоря, можно было называть просьбами, лишь сильно кривя душой. Они напоминали скорее поручения, если не приказы. Иногда у Астла возникало нелепое ощущение, будто в заключении и ожидании казни находился не Жуткий, а он сам. А что если кхан прознает? И ведь всем известно – выполняй приказы и ничего дурного с тобой не сделают. Просто выполняй приказы. И Астл всегда имел достаточное благоразумие, чтобы следовать этому нехитрому правилу. Он и следовал, пока не появился в темнице впавший в немилость телохранитель, взгляд и голос которого обладали такой властью, что ему невозможно было противиться даже под страхом сурового наказания. Вот он и не противился, как и его напарник, который сейчас точно так же сидел и мыслил, наверное, лишь о том, чтобы упасли Боги, и никто не услышал пьяных песен Видольда Жуткого и не задался вопросом, откуда у заключенного взялся ром.

Астл обреченно вздохнул, передернулся от этих мыслей и чтобы отвлечься начал прислушиваться к тому, что доносилось из глотки преступника. В этот раз из нее изливалась песня о каком-то бродяге.

– Разбойники, пираты, ворье, теперь вот бродяги, – лениво и раздраженно буркнул напарник Храйст. – Он о чем-нибудь другом петь может?

В этот момент взвилась очередная громкая нота, фальшиво растянулась и упала.

– Эй! – выкрикнул Астл в закрытую дверь. – А ну, умолкни, пока Хиргена не позвали! Башка уже от твоих воплей трещит!

Угроза позвать Хиргена прозвучала нелепо, Астл и сам это понимал. Во-первых, вряд ли Видольд испугается смотрителя. Его вряд ли испугает даже появление Великого Кхана. А во-вторых, Хиргена стоило опасаться скорее им с Храйстом, а не преступнику.

К счастью, заключенный прикончил последний куплет, и песня наконец-то смолкла. Вожделенная тишина.

– Слыхал, что Хирген-то рассказал? – обратился Храйст к товарищу и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Зверь, слышь, чудовище какое-то в подземелье живет.

– Байки, – отмахнулся Астл.

– Если б байки! Смотритель привирать особо не приучен, сам знаешь. И вот он рассказывал, как пришел однажды к кхану спросить, что с ребятишками изменников делать. А там еще Жуткий был. И он, Жуткий то есть, и говорит, что чудовищу их отдать надо, это, мол, как раз голод его утолит. А кхан вроде как согласился. И вот еще что говорят – победы все Отерхейнские чудище это колдовское дарует, потому его нужно свежей кровью поить, жертвы приносить. Потому и казней так много. Вроде ведут человека на казнь – ну, там голову рубить или еще что, – а на самом деле под землю спускают, к Зверю, а тот его пожирает.

– Байки… – снова протянул Астл, но уверенности в его голосе заметно поубавилось. – Это что же, по-твоему, и Видольда зверю отдадут?

– А что, может и отдадут…

Из-за двери раздался хохот, а вслед за тем раскаты пьяного голоса:

– Сожри вас плут-Ханке, болваны! Если вы мне сейчас же рома не притащите, сукины дети, я сам вас Зверю скормлю!

– Заключенным пьянствовать не положено, – отрезал Храйст, стараясь, чтобы голос его прозвучал безразлично и твердо. Но и он сам, и Астл уже догадывались, что обречены и что и в этот раз не смогут воспротивиться воле странного пленника, который держит в заточении собственных стражников.

– Мир с ног на голову перевернулся, – пробормотал себе под нос Астл.

Голос из-за двери разразился очередной пьяной песней, которая прервалась посередине ровно на полминуты, достаточной, чтобы принять из рук вернувшегося Храйста очередную бутыль рома и, как ни в чем не бывало, продолжилась.

Астл вновь обреченно вздохнул. Его терзали нехорошие предчувствия, совсем нехорошие.

***

Длинные гулкие туннели подземелья. Где-то там, в этом лабиринте, томился в заточении Видольд – телохранитель, приговоренный к заключению и последующей казни. Слава Богам, что он, Великий Кхан, не успел отдать последнего распоряжения, иначе не стало бы на свете Видольда-Ворона, и не осталось бы никого, кто осмелился бы бросать ехидные реплики и дерзить повелителю. Элимер настолько явственно вообразил себе такой финал, что столь же явно ощутил пустоту, которая непременно за этим последовала бы. Он до сих пор не мог понять, отчего бывший разбойник начал играть такую роль в его жизни, равно как не мог осознать, в какой момент это произошло. Но еще больше он недоумевал из-за того, что так долго не вспоминал о Видольде. Не иначе, зверь совсем завладел его разумом, больше это ничем не объяснить.

– За следующим поворотом, повелитель, – Хирген, который вел кхана долгими переходами, обернулся, а еще через десяток шагов замер. Элимер не видел его лица, но знал – сейчас оно нелепо вытянулось. И понимал почему.

Губы Элимера чуть тронула усмешка, когда до ушей его еле слышно донеслись обрывки какой-то песни. Видольд неисправим! Неужели он совсем ничего не боится? Неужели он не способен унывать, даже находясь в заключении? Неудивительно, что Хирген встал, как вкопанный: наверняка испугался гнева кхана. Не то чтобы заключенным запрещалось петь – нет. Но если песни эти распевались пьяным хриплым голосом, то это наводило на определенные размышления о порядке в подземелье.

– Жди здесь, Хирген. Дальше я пойду один.

– Ты знаешь куда идти, мой Кхан? – голос смотрителя дрогнул.

– Пойду на вопли – не ошибусь, – Элимер усмехнулся, но тут же посерьезнел и добавил, покосившись на Хиргена: – Почему он пьян? Кто это допустил? И главное как?

Хирген открыл было рот, но Элимер лишь досадливо отмахнулся:

– Потом будем искать виновных, – и, не дожидаясь ответа, гулко протопал дальше, исчезнув за поворотом.

Кхан еще издали заметил развалившегося на скамье стражника. Впрочем, тот тоже его заметил, вскочил, склонился, нервно скосил взгляд в сторону одной из дверей и приготовился оправдываться. Однако Элимер остановил его жестом и прислушался к пьяным завываниям, не торопясь приказывать, чтобы открыли камеру.

На последнем звуке Видольд сфальшивил особенно сильно, однако, нисколько этому не смутившись, продолжил петь. Что-то знакомое почудилось Элимеру в этой примитивной пиратской песне, как будто он уже слышал ее раньше…

Он в море корабли водил –

Пиратом был

Тот чернобровый ясноглазый сын волны.

Он крови много проливал,

Он был свиреп как ураган,

Отца и матери не знал,

И колыбель его качал сам океан.

В любви, вине не знал он меры,

Но, дерзкий, испытал победы,

И всякий раз, встречая беды, он повторял:

"Коль парус сник – берись за весла,

Коль парус сник – берись за весла,

Пройди сквозь бури, смерть и слезы,

Как великан смети угрозы!"

Невенчанный властитель моря,

Он жил и шел чрез все невзгоды,

Пока ревнивая волна

Его детей не забрала.

И к морю простирал он руки,

Он выл, стонал от лютой муки,

Черноволоса голова

Теперь бела – как старика.

"Всесильный Океан-отец,

Молю, верни моих детей,

Ведь я тебя не предавал,

И жизнь свою тебе отдал…"

О, да, Элимер действительно знал эту песню. И еще он знал, что она бесконечна, состоит из бесчисленного множества куплетов со столь же безобразной рифмой. Видимо, всякий менестрель из народа считал своим долгом прибавить к песне хотя бы по одному новому куплету. Дальше там пелось про то, как океан обещал пирату вернуть детей, если тот поклянется каждую луну совершать жертвоприношение – топить ладью вместе с людьми. После этого пират обрел бессмертие и вернул своих детей. И по сию пору держал он клятву и верно служил кровожадному морю. А потому ходить в море в полнолуние считалось дурной приметой, говорилось, что лучше встать на якорь и переждать, иначе того и гляди вынырнет из пучины вечный морской странник и утянет ладью на дно.

А потом в песне вновь описывались бесконечные похождения этого морского бродяги. Сомнительна прелесть такой жизни, чтобы петь об этом столь долго, но бывший разбойник Видольд-Ворон, видимо, считал иначе, собираясь допеть до конца. У Элимера, впрочем, не возникло желания этого окончания дожидаться, и он подал знак стражнику. Тот, гремя тяжелой связкой ключей, провернул один из них в скважине замка, отодвинул засов и отошел в сторону, пропуская кхана вперед. Видольд, услыхав громыхание засова, замолчал, а Элимер, помедлив секунду, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Его глазам предстало зрелище, достойное многократных пересказов в народе, в виде одной из развеселых баек, в коих правители и знать всегда выступали дураками, а подданные оказывались хитрыми да смекалистыми малыми.

Видольд ничуть не походил на раздавленного ожиданием казни пленника. Словно не заключенный находился перед кханом, а господин в своих покоях. Обнаженный по пояс, развалившись на мягкой овчине (и кто посмел дать ее пленному?!), он как раз подносил ко рту тяжелую керамическую бутыль. Куча таких же, уже опустошенных, беспорядочно валялась по всему помещению.

Видольд, шумно отхлебнув, отставил бутыль и без всякой почтительности во взгляде уставился на кхана. Сложил губы в насмешливой гримасе и протянул:

– Пришел объявить о моей казни, Великий Кхан?

– Много чести, – парировал Элимер. – Однако я смотрю, ты ничуть не изменился.

– А должен? – с деланным любопытством Видольд приподнял брови. Язык его по-прежнему заплетался, но глаза смотрели на удивление осознанно.

– А разве тебя не пугает смерть?

– А с чего бы? – хохотнул Видольд. – Боги наградили людей даром многих жизней. Всего делов: закончил одну – начинай следующую.

"Да он издевается надо мной!" – почувствовав подступающую к груди злость, Элимер все же успел взять себя в руки. Не за тем, чтобы спорить, он сюда пришел. И хоть Видольд повел себя дерзко и непочтительно, но – о Ханке! – как приятно было видеть, что он ничуть не изменился.

– Я не о казни пришел сказать, – негромко, как будто бы через силу, вымолвил Элимер. – Не о казни, а об ее отмене. О том, что ты свободен.

– Правда? Ты – и переменил решение! Неслыханно! – мужчина вновь пьяно хохотнул и снова приложился к бутылке.

Элимер почти против воли отвел взгляд в сторону, плотно сжав губы. Он не знал, что делать дальше. Существовало две дороги: первая – самая привычная – впасть в холодный гнев из-за дерзости подданного, вторая – сказать Видольду, что он, кхан, был неправ. И оба варианта казались Элимеру одинаково глупыми. Если гневаться, то значит, вообще не стоило приходить. Сказать, что ошибался – значило признать, будто телохранитель правильно сделал, отпустив Шейру.