Текст книги "Гибель отложим на завтра. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Марина Аэзида

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 49 страниц)

– Быть может, государь желает, чтобы я вывел раба наружу? Там, в бараках, такая вонь. Мы-то здесь привычные, конечно, но тебе, повелитель, наверное, дышать нечем.

– Потерплю, – бросил Аданэй. Он не желал, чтобы Вильдерина сейчас выводили и десятки глаз стали бы наблюдать за их беседой. Нет, он хотел увидеть его наедине.

Исанхис кивнул, отомкнул навесной замок на двери и отошел, пропуская царя вперед.

– А теперь уйди прочь, – Аданэй пошарил вокруг глазами. – За четвертый, если считать отсюда, барак.

И вновь надсмотрщик согласно склонил голову. И когда фигура его отдалилась на достаточное расстояние, Аданэй схватил рукоять двери, глубоко вздохнул и рванул ее на себя. Дверь со скрипом поддалась – и отворилась.

/И было записано Адданэем Проклятым – царем Илиринским в год 2465 от основания Илирина Великого/

"Дверь отворилась, и я едва не задохнулся от вони, ударившей мне в нос, и почему-то даже зажмурился. А потом, когда открыл глаза, увидел. Его. И я его не узнал. Тот, кто стоял передо мной с бельмом на левом глазу не мог быть Вильдерином! Этот жалкий калека с коротко остриженными волосами, сломанным носом и рваным багровым шрамом, уродливо пересекающим почерневшее лицо, просто не мог быть блистательным красавцем Вильдерином!

И я разом позабыл все слова, которые собирался произнести. Все слова, что сочинил по дороге сюда. Я только стоял – и смотрел, не в силах прийти в себя от ужаса, от боли, от презрения к самому себе. Кажется, я смог выдавить из себя лишь его имя:

– Вильдерин…

А он сказал:

– Что угодно Великому Царю Илиринскому? – и поклонился. В голосе его я услышал лишь апатию.

– Вильдерин, – снова повторил я.

А затем начал бессвязно оправдываться, словно мои оправдания что-то для него значили. Я говорил, что не знал, не хотел, что я все исправлю и увезу его отсюда. Обратно во дворец. И все станет как раньше. И он больше не будет страдать. Никогда. И что-то еще в этом духе. Я говорил и сам чувствовал, как нелепо звучат мои слова в этом проклятом богами месте, но ничего не мог с этим сделать.

А на его лице, его некогда красивом лице, прорезалась кривая, злая ухмылка, сделав его еще уродливее.

– Вильдерин мертв, Великий Царь, – сказал он. – Ты нашел не того. Здесь меня называют доходяга Ви. А иногда просто задохлик. Как тебя нравится больше? А, Великий Царь? – и он издевательски расхохотался. И когда он это сделал, я заметил, что во рту его отсутствует добрая половина зубов. И мне захотелось завыть от жалости к нему, от презрения к себе и от жгучего стыда, который я испытал. Но я сдержался.

– Ты меня ненавидишь. Я сам себя ненавижу, – сказал я. – Но я хочу помочь. Все-таки когда-то я был тебе другом, когда-то я был Айном, – добавил и понял – зря. Потому что и сам уже почувствовал, как смехотворно прозвучали мои слова и что, должно быть, они больше напомнили издевку.

Так оно и было. Смехотворно и жалко они звучали, и хохот Вильдерина снова меня оглушил. А потом он резко оборвался, и его лицо, которое уже сложно было назвать лицом, еще сильнее перекосилось. И Вильдерин сказал:

– Я тебя больше, чем просто ненавижу! Я проклинаю тебя! Навеки, навсегда!

– Ненавидь, проклинай, – ответил я. – Но прошу, прими мою помощь.

Он замолчал, а потом снова едко захихикал. Он сказал:

– А зачем? Чтобы утихомирить жалкие остатки твоей совести? Чтобы дать тебе возможность разыграть благородство? Не дождешься! Мне больше нечего терять, мне безразлично буду я жить или умру. Но ты – ты будешь мучиться. Потому что все те проклятия, которые я посылал тебе, рано или поздно тебя догонят. А я сдохну здесь, меня зароют в общей яме или скормят псам, но я не позволю тебе увезти меня насильно – я скорее убью себя.

– Но почему? Почему? – зашептал я. Думал – он снова заржет, но он ответил. Хотя лучше бы не отвечал. Он ответил:

– Мне уже все равно, что со мной будет, я давно мертвец, говорящий скелет. Но моя смерть – здесь, в этом кошмаре, – единственная доступная мне месть. Я неплохо изучил тебя, пока ты притворялся моим другом…

– Я не притворялся, – воскликнул я, хотя и знал, что он все равно мне не поверит. По крайней мере, я бы себе не поверил.

Так и вышло. Он только ухмыльнулся и продолжил, словно не слышал моих слов. То, что он сказал, показалось мне раскаленной добела сталью, вплавляющейся в сознание. Я никогда, никогда не забывал этих слов, я помню их и сейчас, они до сих пор жгут меня, ибо все, что он сказал, было правдой. Правдой обо мне.

– Я изучил тебя, и я тебя знаю, – сказал он, и голос его был пугающе негромким. – Ты сначала делаешь подлость, а потом долго казнишь себя, убеждая, что муками совести искупаешь вину. И когда я умру, ты точно так же станешь мучиться – из-за меня. И долго страдать, осознавая, что я так тебя и не простил. И никогда не прощу. Ты будешь знать, что я – тот самый человек, который однажды спас тебе жизнь, рискуя своим благополучием. Я – тот, который верил тебе, доверял свои мысли. Тот, который никогда бы тебя не предал, который всегда помог бы. И я – тот самый человек, которого ты раздавил, сломал и уничтожил. Я – тот человек, который сдохнет здесь подобно больной скотине и которого бросят на съедение псам. Ты будешь все это знать. И понимать, что это твоя и только твоя вина. В этом, именно в этом моя месть тебе! За меня, и за Лиммену, и за всех остальных, кого ты использовал, чью жизнь ты уничтожил! Знаешь, пожалуй, я скажу тебе даже больше, поделюсь с тобой, так сказать, по-дружески. Мне очень интересно, не стошнит ли тебя? – и он засмеялся снова. Довольно гадко засмеялся. И даже до того, как он снова начал говорить, мне стало страшно.

– Я тебе все расскажу,– сказал он. – Я расскажу тебе. Знаешь, что творили со мной надсмотрщики? Ты не догадываешься, почему у меня поубавилось зубов? Знаешь ли ты, что такое ощущать в своем рту…

– Замолчи! Замолчи! Прошу тебя, умолкни!!! – я вопил.

Я вопил, чтобы только не услышать его негромкой речи, его слов, о содержании которых я старался заставить себя не думать. А он снова хохотал. Кажется, он и не переставал хохотать.

– Я и не думал, что ты столь раним, мой друг Айн. А ведь именно ты обрек меня на все это. Мучайся же своим раскаянием и своим бессилием изменить хотя бы что-нибудь! И знай – я хочу, чтобы ты знал, – никакие твои страдания, никакие сожаления не заставят меня простить твое предательство. Я умру, но даже в мире теней я буду проклинать тебя. Как бы тяжело тебе самому ни пришлось, я буду проклинать тебя. Это моя месть, и мое проклятие, ублюдок!

Я ожидал столкнуться с ненавистью, но Вильдерин оказался прав с самого начала: то, что он испытывал, было куда сильнее ее. А я по-прежнему молчал. У меня не осталось слов. На моем месте их ни у кого не осталось бы. И когда он понял, что я больше не могу оправдываться, когда он увидел, что победил, что месть его почти удалась, он успокоился.

Он покачал головой и почти без злости сказал:

– Слишком поздно, Аданэй… Айн… слишком поздно. Я ждал тебя после смерти Лиммены. Я уже ненавидел тебя тогда. Но я все-таки ждал, что ты подойдешь и что-нибудь скажешь – все равно что. Что-нибудь. Чтобы я понял, что я был для тебя не только рабом, которого ты использовал. Я ждал, но ты не подошел. Ты даже не смотрел на меня. Я просто перестал для тебя существовать. И то, что отправил меня на эту шахту не ты, ничего не меняет. Пусть ты этого не делал – но ты также не сделал ничего, чтобы это предотвратить.

– Я хотел поговорить с тобой, – зашептал я, – но мне было страшно. Страшно говорить с тобой, смотреть тебе в глаза.

-. А сейчас? Сейчас тебе не страшно?

– Страшно.

– Чего же ты боишься? Этой рожи? – он указал на себя пальцем. – Я и сам ее боюсь. Но я скоро умру, а тебе она еще не раз будет являться в кошмарах, где я – страшное уродливое чудовище – стану проклинать тебя. И как знать, не захочется ли тебе самому после них умирать? Каждый раз умирать заново? Зная, что это ты сотворил со мной все это – и своими действиями, и своим бездействием. Сотворил со мной – тем, кто считал тебя другом. И я очень надеюсь, что такие наивные глупцы, как я, больше никогда не встретятся тебе на пути. Чтобы ты ни одной жизни больше не смог растоптать.

Я молчал. Он говорил.

– Все кончено. Тебе не спасти ни меня, ни себя. Сейчас уже поздно изображать раскаяние. Оставь меня догнивать здесь. Уходи. Уходи в свой дворец, к своей царице, к своему вожделенному трону. Если хоть что-то человеческое в тебе есть – уйди. Я не могу тебя видеть. Я не хочу тебя видеть. Или прикажешь ко всему прочему еще оглохнуть и ослепнуть, чтобы я просто не мог видеть и слышать тебя? Твой голос, твое лицо – я ненавижу в тебе все. Я ненавижу даже саму память о тебе.

И я ушел. Я ушел. Так ничего и не сказав, я ушел.

Он говорил. Я молчал.

Мне просто нечего было сказать.

Я знал только одно – месть его удалась. И месть эта оказалась страшной. Он не ошибся, он ни в одной мелочи не ошибся. Он действительно хорошо меня изучил. И все, все, что он сказал, было правдой. И в который раз я думаю, в который раз повторяю – если бы я знал, если бы я только знал заранее, то никогда, никогда не было бы меня в Илирине, никогда не стал бы я царем. И никогда не пошел бы через жизни других ради собственных целей. Никогда. Но я не знал. Тогда я еще не знал".

Аданэй выскочил из барака так, словно за ним гналась стая разъяренных оборотней. Он вскочил на жеребца и умчался прочь. Он сам не знал куда. Но воины последовали за ним. Двуликий Ханке! Он хотел остаться в одиночестве!

– Уезжайте! – рявкнул он. – Возвращайтесь в Лиас или в Эртину. Сейчас же!

– А ты, государь?

– Никаких вопросов! Уезжайте! Это приказ.

Они послушались. Они остановились. Аданэй подстегнул коня, пуская его в галоп. Он не знал, куда вынесет его скакун. А тот вынес его обратно в город, который уже пробудился ото сна и кишел людьми. Люди. Он не хотел видеть людей. Хотя какая разница? Люди, деревья, звери – какая разница?

Аданэй соскочил с коня, тут же о нем позабыв, и пустился бесцельно плутать по улицам и крошечным закоулкам.

А в голове так и стучало: "Ты сначала делаешь подлость, а потом долго казнишь себя… Казнишь себя".

Озвученная правда молотом стучала в висках. И теперь эту правду ему уже не забыть никогда.

– Ром, – приказал он трактирщику, кидая на грязную стойку харчевни горсть монет. – Много рома.

Он не знал, как очутился в этом трактире, но он здесь очутился – а значит, так тому и быть. Аданэй выпил все, что ему принесли. А потом снова бродил по городу. А потом снова оказался в трактире, теперь уже в другом. И так продолжалось: город – трактир, трактир – улочки. Он пришел в себя на закате и понял, что изрядно пьян, так пьян, как не был, наверное, за всю свою жизнь, и если не остановится, то прямо здесь же, под столом, уснет.

– Господин, – сквозь пьяный дурман послышался ему слащавый женский голос, – ты так давно сидишь здесь и пьешь совсем один. Может, тебе уже захотелось утех? Я стану крепко тебя любить. И всего лишь за двадцатку медяков.

"Шлюха, – с трудом понял Аданэй. – Что ж, люби меня, шлюха, почему бы и нет? Ты – шлюха, моя жена – шлюха, да и я сам, если подумать…"

– Пойдем, – сказал он вслух.

И они пошли. Куда – он не знал. Но только оказались они позади какого-то пустующего полуразрушенного сарая.

– Красавчик, – развратно звучал голос, лица которого Аданэй при всем желании не мог рассмотреть – оно расплывалось перед глазами.

– О, ты слишком пьян, – разочарованно протянула женщина. – Какая жалость. Но может, хотя бы поцелуешь меня? За поцелуй я с тебя денег не возьму.

– Почему бы и нет? – и он впился в большие мягкие губы.

А потом заплетающимся языком понес разную околесицу. И удивительно, женщина не уходила. Она слушала, иногда глупо хихикала, но не уходила. Хотя он так и не дал ей денег. Собственно, у него их уже и не было. На поясе вместо кошелька болтался только кожаный шнурок, на котором тот некогда был подвешен.

"Меня уже успели обокрасть, – лениво, без всякого интереса подумал Аданэй. – Наверное, она меня и обокрала".

– Какой ты… – продолжала говорить женщина. – Никого красивее в жизни не встречала!

– Куда уж тебе, в этой своей деревне…

– Хотела бы я посмотреть на тебя, когда ты трезв.

– А ты в Эртину приезжай, в царский дворец. Останешься там со мной. Подумаешь, одной шлюхой больше, одной меньше…

– Ты служишь во дворце?

– Дура! Я не служу. Я – царь. Царь. Аданэй Кханейри. Меня так зовут. Ты запомни. Спросишь меня, когда будешь в Эртине.

– Царь?! О, какой ты шутник, – она захихикала. – Я ни разу не видела царя, но думаю, ты не хуже.

– Как это не видела? Он перед тобой.

Женщина снова принялась хихикать, и Аданэй сквозь пьяный угар понял – ему не верят.

– Слушай, женщина, не знаю, как тебя звать…

– Уилейла

– Уиле… как? В общем, ладно, неважно. Как ты смеешь мне не верить?

Она опять захихикала, ведь она тоже была пьяна, но естественно, в своем состоянии Аданэй этого просто не замечал.

– Я тебе нравлюсь, да?

– Ага.

– А ведь я подлая тварь.

– Зачем ты так?

– А потому что это правда. Если увидишь меня трезвым, Уиле… неважно… ты в меня влюбишься. Да-да, а я буду над тобой смеяться. Я всегда так делаю, я же подлая тварь.

– О, я уже влюблена! – она смеялась.

Аданэй посмотрел на нее с укором в мутных глазах.

– Слушай, женщина, как тебя там, не ври! Когда ты в меня влюбишься, тебе не хихикать захочется, а сдохнуть, поняла?

– Поняла, – опять смех.

– Хи-хи-хи, – передразнил ее Аданэй, непонятно чему разозлившись. – Дура! Целуй меня лучше! Давай целоваться всю ночь!

Но стоило женщине припасть к его губам, как он почувствовал, что все завертелось, закружилось перед глазами, заплясало небо, зашатались дома, а потом, кажется, и он сам куда-то полетел. Улетая, он еще слышал голос женщины, хотя уже не улавливал смысла ее слов. А дальше началось и вовсе что-то непонятное – он видел, как Вильдерин, еще прежний, не уродливый и не злой, сидел у ног бессмертной Шаазар, а потом она его целовала. Еще он видел дикарку, жену брата. Она сказала: "И тело твое будут жрать черви". И затем родила червя. И Аданэй в бреду подумал: "Великий Червь, сожри меня".

Потом закрутилось и вовсе что-то невообразимое. И лишь затем пришла вожделенная пустота и забвение.

Он очнулся оттого, что сверху что-то капало, а у него возникло ощущение, будто он валяется, едва не тонет в огромной луже. Так и оказалось. Ночью начался дождь, который не прекратился до сих пор. Аданэй попытался что-нибудь вспомнить, но в голове вместо памяти нащупал только противную вязкую кашу. Последнее яркое воспоминание – Вильдерин и его мстительные слова, а дальше лишь смутные образы. Ясно только одно – накануне он напился как самый распоследний пьяница. Тело подчинялось плохо, словно его набили соломой. Аданэй попытался подняться, его вырвало прямо на одежду.

"А, терять уже все равно нечего", – решил он, оглядывая себя. Вся одежда была в грязи, а обувь, пояс с оружием и украшения – сняты. Аданэй прикоснулся к мочке уха – на кончиках пальцев остались следы спекшейся крови – серьгу тоже украли.

Болели глаза, двигать ими оказалось жесточайшей пыткой, а потому дальше он старался смотреть только прямо перед собой. Покачиваясь, встал на ноги.

И именно в этот момент услышал в голове знакомый голос:

«С пробуждением, царь».

«Убирайся из моей головы», – огрызнулся он.

«Всего только один вопрос, очень уж интересно: удалось тебе утопить в вине угрызения совести?»

«Уходи», – простонал он.

«Знаешь, на заре моей жизни мне довелось плавать с пиратами, – непонятно к чему сказала Шаазар. – Да-да, они существовали уже и тогда. Так вот, среди этих людей бытовала поговорка: парус поник – хватайся за весла».

Ее голос отдавался болью в висках, и Аданэй хотел лишь одного – чтобы он затих.

«Оставь меня в покое. Я не звал тебя, уйди!»

«А я прихожу, когда вздумаю. Но сейчас так уж и быть, оставлю тебя наедине с чувством вины. Как он все предугадал, а? Умным мальчиком оказался твой друг. Прощай, мой Аданэй. Точнее, до встречи. Скорой встречи».

И она наконец исчезла.

«Слава Богам!» – подумал Аданэй и, все еще раскачиваясь, двинулся вперед.

Похоже, единственное, что он мог сейчас сделать – отправиться обратно в дом Милладорина и Рэме. Судя по реакции прохожих, по тому, как они шарахались – выглядел он довольно красноречиво, да и запах, должно быть, соответствовал внешнему виду.

Наверное, его принимали за нищего. И неудивительно – заляпанная, местами порванная одежда, лицо и волосы в брызгах грязи, которые уже начали подсыхать на выглянувшем после дождя солнце. И запах. Разумеется, запах. Точнее, вонь. Ему казалось, что он и сам ощущает ее. Если он сейчас же не доберется до особняка Милладорина – еще бы вспомнить, где он и как выглядит, – то его наверняка схватят и вышвырнут из города, как зачастую поступают с нищими. Или сами нищие, приняв его за соперника в своем ремесле, убьют в каком-нибудь переулке. А своей смертью он уже никому не поможет – тогда зачем умирать? Тем более, сейчас, при свете нового дня ему все казалось не таким уж ужасным. Да, Вильдерин его ненавидит. Но разве это означало, что он, Аданэй, должен бросить его там, в том кошмаре?! В конце концов, он – царь. Ему под силу почти все. Нужно только подумать, как увезти Вильдерина с шахты, чтобы тот не заподозрил, что это дело рук проклятого Аданэя. А то еще и впрямь убьет себя.

Ладно, об этом он подумает, когда все-таки найдет дом Милладорина. Потому что сейчас ему самому угрожает опасность – если его схватят и выкинут из города, то как он вообще сможет добраться до Эртины? Попробуй, докажи кому-нибудь, что нищий попрошайка – это блистательный Аданэй Илиринский.

Он долго бродил наугад, стараясь продвигаться к центру города. Здравый смысл подсказывал, что самые богатые дома обычно находятся в центре. Расспрашивать прохожих не решался, чтобы не привлечь к себе излишнего внимания. Наконец он все-таки наткнулся на огромный домище, почти дворец – тот самый.

Постучав в дверь и прислушавшись, идет ли кто-нибудь открывать, Аданэй замер. Тишина. Постучал еще раз, уже громче, и только тут расслышал шаги с той стороны. Однако стоило двери открыться, как она тут же захлопнулась прямо у него перед носом. Краем глаза Аданэй заметил толстую служанку, а краем уха услышал, как она проворчала:

– Помои и милостыня с черного входа.

Что же, разве можно было ожидать чего-то иного?

С черного входа ему открыли уже быстрее, в этот раз какая-то шустрая молоденькая рабыня. Но и она порывалась захлопнуть дверь, так что Аданэю пришлось ее удерживать.

– Милостыню не даем, – верещала девчонка, тщетно пытаясь вытолкнуть нищего. – Помои после полудня.

– Умолкни! – прикрикнул на нее Аданэй, и она, то ли почуяв власть в его голосе (рабы и слуги отчего-то всегда безошибочно ее улавливают), то ли еще почему, прекратила попытки выставить его за порог.

– Позови своего господина. Милладорина.

– Нет его, – буркнула девица, снова попытавшись закрыть дверь.

– Тогда Рэме зови… то есть Рэммину.

Девица все еще стояла в растерянности, не зная, стоит ли звать охрану, чтобы те вышвырнули наглого попрошайку, то ли подчиниться этому странному оборванцу с высокомерным как у господина лицом. Пока она думала, Аданэй процедил:

– Быстрее. Я жду. Мне нужна Рэммина.

Наконец рабыня, неуверенно оглядываясь, все-таки отправилась за своей госпожой – тоже рабыней, правда, бывшей.

Ожидание под дверью показалось долгим. Аданэй уже начал думать, будто проклятая девчонка обманула его и даже не собиралась никого знать. Но в этот момент дверь растворилась и на пороге нарисовалась горящая негодованием Рэме.

– Убирайся прочь, грязный… – начала она кричать, но осеклась. Дальше ее глаза становились все больше и больше, и вот уже ее губы дрогнули в судорожной попытке не расхохотаться. Однако она сдержалась и, обернувшись на служанку, махнула рукой:

– Уйди!

Та подчинилась, и Рэме наконец позволила себе едко рассмеяться.

– Вижу, государь, твои благие намерения не увенчались успехом.

– Он меня ненавидит.

– Ты удивлен?

– Может, все-таки впустишь меня?

– Подожди, – Рэме воровато оглянулась. – Здесь нужна осторожность. Муж уехал – показывает твоему военачальнику город, – но рабы обо всем ему донесут. Ты, конечно – великий царь, тебе никто и слова не скажет. А вот мне не поздоровится. Подожди здесь, – сказала она и прикрыла дверь. Оттуда донеслись голоса, но он не ничего расслышал, кроме последнего слова Рэме: "Выполняйте!"

А потом она вновь появилась перед ним:

– Отправила их нарвать мне много-много-много цветов, – болтала она на ходу. – Они уже привыкли к моим капризам. Идем за мной. Думаю, нас никто не увидит.

Рэме привела его в комнату – возможно, свою, а может быть, нет, его это не интересовало.

– Ты что, со свиньями валялся? – насмешливо бросила девушка. – Ты знаешь, что от тебя разит, как под хвостами у тысячи коз?

– Не знаю. Мне ни разу не приходилось нюхать под хвостами у коз. Так что тебе виднее.

– Между прочим, ты сейчас не в том положении, чтобы насмешничать, – отозвалась Рэме. – Ты мне расскажешь, что произошло?

– Послушай, – раздраженно ответил Аданэй, – может, ты подождешь мучить меня вопросами, а сначала предложишь, скажем, помыться?

– Я уже обо всем подумала. Рабы наполняют ванну. Они полагают, что это для меня. Так что тебе придется подождать, пока они уйдут.

Ждать долго не пришлось, и скоро Аданэй отмыл с себя зловонную грязь. Гораздо сложнее оказалось с одеждой. Ему пришлось кое-как постирать свою в надежде, что она высохнет прежде, чем он покинет дом градостроителя. Потому что ничего иного из одежды у него не было, а одежда Милладорина оказалась велика чуть ли не вдвое.

Наконец Аданэй вышел из воды, вытерся, обернув вокруг бедер льняное полотно, предусмотрительно приготовленное Рэме. Да, вот теперь он снова чувствовал себя господином, а не грязным оборванцем.

– О, Айн, Аданэй, – пропела Рэме, когда он снова появился перед ней, – а я уже успела забыть какой ты! А теперь заново поняла, отчего Лиммена потеряла голову, – во взгляде ее промелькнула знакомая еще по прежним временам злая похоть, которая, впрочем, почти сразу исчезла.

Аданэй ничего не ответил, только подошел к зеркалу, схватился за первый попавшийся гребень и попытался расчесать волосы. Это оказалось не просто: за ночь они свалялись, превратившись в колтун. Рэме, которой надоело смотреть на его мучения, насмешливо бросила:

– Присядь, Великий Царь, твоя жалкая раба сама расчешет твои божественные волосы.

– Приступай, жалкая раба, – подыграл он, усаживаясь перед ней на стул и отдавая гребень.

Пока она его расчесывала, Аданэй едва не заснул. От сладкой дремоты отвлек вопрос:

– Ты, может, голоден?

Стоило Аданэю подумать о еде, как он ощутил стойкий рвотный позыв.

– Нет, избавь, – промычал он.

– О, похоже, у тебя была веселая ночка.

– Вроде того. Мне нужна твоя помощь, – сказал он. Аданэю наконец-то пришла в голову мысль, каким образом он сможет вытащить Вильдерина с шахты. Пусть за него это сделает Рэме, пусть она выкупит его. Теперь-то ей позволят, ведь этого желает царь.

"Ну а Вильдерину нипочем не догадаться, что Рэме выкупила его благодаря мне: он прекрасно помнит, в каких отношениях мы с ней были".

– Помощь? Моя? В чем? – поинтересовалась Рэме, вновь переведя его внимание на себя.

– Тебе нужно выкупить Вильдерина.

– Я уже пыталась, я ведь говорила!

– Но тогда царя рядом с тобой не было. Мы поедем туда вместе, ты его заберешь. Но так, чтобы Вильдерин не увидел меня и не знал, что мы с тобой приехали вместе.

– А почему ты сам его не выкупишь? – удивилась она.

Аданэй невесело ухмыльнулся:

– Потому что Вильдерин не желает принимать от меня помощь. Он сказал, что убьет себя, если я увезу его с этой шахты. И боюсь, именно так он и поступит. Ты давно его видела?

– Давно. В самом начале, когда нас только что туда привезли.

– Тогда ты его не узнаешь. Он уже не прежний Вильдерин. Он теперь доходяга Ви – он сам так представился. Изуродованный, исхудалый, озлобленный. И я даже не знаю, в какой дом его могут взять. Тебе придется уговорить мужа оставить его здесь.

– Ну, уговорить Милладорина исполнить один мой каприз я смогу, – протянула Рэме и с любопытством спросила: – Он что, правда так ужасен?

– Да… По моей вине, – и Аданэй замолчал.

Молчала и Рэме, продолжая его расчесывать, хотя волосы давно уже рассыпались блестящими прядями.

А он думал. Да, Рэме выкупит Вильдерина, поселит его здесь. А дальше… Дальше пусть он немного оттает в тепле, его израненный друг. И кто знает, может, удастся вернуть ему былую внешность. Он заставит жриц Богини, ту же самую Маллекшу, применить все свои чары. А если у нее не выйдет, тогда он обратится к Шаазар. Бессмертное существо отчего-то проявляет к нему, Аданэю, явный интерес. Так почему бы этим не воспользоваться и не попросить ее еще об одном одолжении? Даже если этим он увеличит долг перед ней. Возможно, Вильдерину еще удастся стать счастливым, возможно, он ошибался и еще не все потеряно, можно что-то исправить. Может быть, он встретит женщину, которая его полюбит. Которую он полюбит. И забудет о мертвой Лиммене?

Эти мысли здорово подбодрили Аданэя, и настроение стало почти хорошим. Непонятно, почему он так скоро сдался и от мнимого бессилия отправился напиваться по трактирам? Ведь есть еще столько дорог! Уж не об этом ли говорила Шаазар той фразой: "Парус поник – хватайся за весла"?

– Так ты сделаешь это? – переспросил Аданэй.

– Спрашиваешь! – хмыкнула Рэме. – Конечно!

В порыве радости Аданэй развернулся к ней, приподнялся на стуле и, притянув голову девушки к себе, крепко поцеловал.

– Эй! – отпрянула она, нахмурившись. – Больше не смей делать ничего подобного! Мне прекрасно известно, как ты опасен для женщин. А у меня нет желания разделить судьбу Лиммены и терять то, что я имею сейчас.

– Ты умная девочка, Рэме, – ответил, смеясь, Аданэй.

– А ты сомневался? – фыркнула она.

– Кто бы мог подумать, – протянул Аданэй озадаченно, – что мы с тобой когда-нибудь будем вот так вот сидеть и говорить как… как…

– Как друзья? – закончила Рэме фразу за него.

– Да.

– Нет, Царь. Друзьями мы с тобой никогда не были и никогда не станем. И сейчас мы тоже не друзья. У нас с тобой просто… – она запнулась, – просто общее дело. Нас с тобой волнует судьба одного и того же человека, вот и все. Сделаем то, что нужно, и забудем друг о друге. Договорились?

– Договорились, – улыбнулся Аданэй.

– Твоя одежда почти высохла, – сказала Рэме, откладывая гребень. – Если тебя ничто здесь не задерживает, то мы можем ехать прямо сейчас. Я только деньги возьму, – она насмешливо стрельнула в него взглядом. – У тебя, как вижу, ни денег, ни драгоценностей не осталось. Даже обувь придется тебе дать.

– Так давай скорее. И поедем. Ты права, лучше не откладывать.

Через час Рэме верхом выехала из дома, ведя в поводу еще одного коня, а Аданэй тайно выбрался через черный ход и скоро присоединился к ней.

***

Фигура главного надсмотрщика показалась в знойной полуденной дымке.

Без лишних предисловий Аданэй подошел к нему и заговорил. Рэме держалась поодаль.

– Видишь ту женщину? – обратился он к мужчине. – Она желает купить раба. Того, с которым я вчера говорил. Приведи его, быстро!

– В..великий государь… он

– Что с ним? – резко спросил Аданэй.

– Мне показалось, после того разговора ты отбыл расстроенным, Великий, – надсмотрщик наконец справился с оцепенением. – Я спросил об этом раба, а мальчишка только расхохотался… он, видимо, сошел с ума, он был как безумный, все ржал – мужчина снова умолк.

– И? – нетерпеливо спросил Аданэй.

– Ну, я его несколько раз ударил. Даже не очень сильно. Просто, чтобы он замолчал.

– И что же? Он сейчас валяется где-то избитый? – быстро спросил Аданэй, боясь услышать то, о чем страшился думать. – Все равно он мне нужен. Отдай его той женщине.

Вот тут надсмотрщик обмер и даже сделал два шага назад, прошептав:

– Я не могу…

– Что?!

– Я только пару раз ударил, а он возьми и умри.

Аданэй похолодел.

– Где его тело? – сдавленно прошептал он.

– Т-там… т-там, – заикаясь, пытался вымолвить надсмотрщик, – когда об-общая яма уже заполнена, мы… т-там… псы… которые охраняют… им.

Кровь бросилась в голову, растеклась по жилам так быстро, что лед, сковавший тело, сменился жаром. Аданэй, едва осознавая себя, выхватил из-за пояса надсмотрщика плеть и, размахиваясь со всей силой, принялся избивать его.

Упорно.

Удар за ударом.

Удар за ударом.

Кровь из рассеченного тела яркими брызгами разлеталась, попадая на одежду и кожу, истошные вопли запоздало долетали до его ушей. И чем больше становилось крови, чем безумнее были вопли, тем большая ярость овладевала Аданэем. Наверное, он бы забил несчастного до смерти, если бы не Рэме, которая бросилась к нему и, обхватив за плечи, прокричала:

– Хватит! Прекрати! Этим уже ничего, ничего не исправить!

Ее крик заставил Аданэя безвольно уронить плеть. Надсмотрщик лежал без сознания, но, кажется, живой. Остальные стояли, боясь пошевелиться. Такой грузной тишины давно уже никто не слышал в этих пределах, но крики мужчины до сих пор отзывались у всех в ушах.

– Пойдем, пойдем, – лепетала испуганная Рэме, едва не хныча. Она потянула его за одежду, пытаясь увести, и повторила: – Уже ничего не изменить. Уйдем.

Аданэй грубо отшвырнул девушку и плетущейся походкой направился к лошадям. Взобрался на спину одной из них и пустил в бешеную скачку.

Он мчался по дороге, ветер наотмашь бил в лицо, трепал волосы и сушил слезы до того, как они успевали скатиться по щекам.

Перед глазами проносилось все, все, связанное с Вильдерином. Он видел, словно наяву, их первое знакомство и слышал бесконечные разговоры. И тот момент, когда Вильдерин прикладывал к истерзанной плетью спине Айна какие-то примочки. И его живой взгляд. Их шутки друг над другом. Измученная улыбка Вильдерина, когда он узнал о любви Лиммены к своему другу.

И уродливый контраст – доходяга Ви, в котором не осталось ничего, кроме злобы. Ничего живого.

Два разных человека. И он убил обоих. Сколько, сколько еще жертв потребуется ради достижения его целей? Сколько? Кто будет дальше? И ради чего?

Вильдерин. Вильдерин, считавший его другом. А этот мнимый друг в ответ на доброту и преданность изуродовал, изувечил и его душу, и его тело. Такой как Вильдерин не должен был умирать! Он не заслуживал предательства!

Аданэю мучительно и сильно захотелось умереть, чтобы только ничего не чувствовать, и эхом прозвучали слова доходяги Ви: "Как знать, не захочется ли тебе самому умирать? Всякий раз умирать заново?"

"Захочется, Вильдерин, захочется", – ответил он, обращаясь к призраку.