Текст книги "Гибель отложим на завтра. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Марина Аэзида

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 49 страниц)

И снова Элимер ничего не ответил. Прав был Еху, когда утверждал, что кхан не отличается красноречием. А потому вместо слов Элимер схватил айсадку за плечи и порывисто прижал к себе. И лишь потом, увлекая ее за собою в траву, выдохнул:

– Ты не уедешь. Я не разрешаю. Ты – моя!

– Нет, это ты – мой, – прошептала Шейра. – Мой Кхан. Мой Элимер.

Впервые назвала она его по имени.

В это время любопытная луна желтым оком выглянула из-за туч. Сегодня она имела все основания подглядывать, ведь началась ее ночь – ночь Весенней Луны.

***

Луна поднялась над лесом, и новая ворожея рода айсадов торжествующе вскричала. Было бы плохим знаком, если б бледная подруга ночи так и осталась скрытой от глаз своих детей. Но все-таки она показала свой лик, а значит пришло время преданий, дабы не пропали легенды во тьме, позабытые собственным народом.

Это было в далекие-далекие времена, когда предки наши в горах жили. Человека  называли Тхай-Геру – Лисий След. Никто не мог лучше него дичь выследить, или врага с пути сбить. Был он славным воином, и не знали стрелы его промаха, а копье – пощады. И за это сильно уважали Тхай-Геру, и богатствами многими обладал он.

В том же племени жил Сахэн-Кину – Короткая Лапа. Одна нога его была короче другой, а потому не вышло из Сахэна хорошего охотника. Да и мудростью он не обладал, и сварливым нравом отличался.

Но была у него дочь – прекрасная Хтайнэ-Ра, чьи волосы сверкали подобно снегу на солнце. Полюбилась она молодому Тхай-Геру крепче жизни, и захотел он взять ее в жены. Явился на заре к Сахэну и Хтайнэ и говорит: так, мол, и так, стрел у меня много, а шкур теплых и того больше, и рука моя промаха не знает. Ни в чем не будете вы нуждаться. Радуйтесь, беру я Хтайнэ в жены. Глаза ее мне ярче звезд светят и теплее солнца греют.

И так отвечал ему Сахэн:

– Уходи, не достоин ты дочери моей, прекрасной Хтайнэ-Ра.

Разозлился Тхай-Геру и прочь пошел.

А как успокоился, отправился к Старцу Горы – совета испросить. Долго взбирался Тхай-Геру на утес к пещере, где Старец жил. А как добрался, то поклонился ему низко и здравствовать пожелал.

Открыл Старец два своих глаза, а третий закрытым оставил. Знал Тхай-Геру: третьим глазом Старец мир мертвых прозревает, а потому, если на живого человека им посмотрит, значит, недолго тому жить осталось.

– Человече, – молвил Старец, – что тебе нужно, человече?

– Пришел я к тебе за ответом, Хозяин Горы. Узнать мне надо, как заполучить возлюбленную мою в жены.

– Тогда ты возлюбленную свою получишь, когда в дом ее третья беда войдет, – и закрыл очи.

Так и вышло, как Старец сказал. Ветром сорвало у Сахэна с Хтайнэ-Ра шатер, хотя у всех остальных жилища целы остались.

«Вот и первая беда, – думал Тхай-Геру.  – Ничего, у меня шкур и кожи много. Быстро утешится Хтайнэ-Ра».

Следующий раз случилось так, что и без того скудная добыча стала у Сахэна из рук уходить.

«Вот и вторая беда, – радовался Тхай-Геру. – Но ничего. Нет в племени лучшего охотника, чем я. Недолго прекрасной Хтайнэ-Ра голодать».

А потом навалилась на Сахэна хворь невиданная. Уж и знахари бились с ней, да все без толку. Угасал Сахэн на глазах. Видел Тхай-Геру отчаяние возлюбленной своей, и думал:

"Вот какова она – беда третья. Умрет Сахэн – моей Хтайнэ-Ра станет. Но разве есть у меня для нее другой отец?

И растерялся Тхай-Геру, не зная, как ему быть. И умрет Сахэн – плохо, и выживет – плохо. На перепутье встал он: то ли смерти Сахэна ждать, а после Хтайнэ-Ра в жены брать, то ли опять к Старцу Горы идти, за советом. И как утро девятого дня занялось, решился Тхай-Геру, отправился к Старцу.

– Человече, – молвил старец, – чего тебе надобно, человече?

– Пришел я у тебя ответа спросить. Не откажи.

– Спрашивай, человече.

–  Говори, что сделать нужно, чтобы отца прекрасной Хтайнэ-Ра спасти?

– Это просто. Отступись от дочери его. Тут же отец ее выздоровеет. Но тогда женой тебе ее не видать.

Опечалился Тхай-Геру, ликом поник, однако поступил так, как Старец Горы велел. Поступил так – и  сон ему приснился, в котором Гора сказала ему:

«Тхай-Геру, Тхай-Геру, истинный воин всегда знает, когда в бой идти, а когда в отступлении истинная сила сокрыта. Выдержал ты испытание, показал, что поистине имя тебе Тхай-Геру – Лисий След».

А наутро к нему Сахэн явился и так молвил:

– Тхай-Геру, пока лежал я в беспамятстве, Дух Горы говорил со мной. И сказал он: если выживешь, отдай свою дочь в жены человеку, которого Тхай-Геру называют. Кто я, чтобы с Духом спорить? Бери ее, коль она сама не против.

Так вот и случилось, что стали Тхай-Геру и Хтайнэ-Ра спутниками-в-жизни. Всякое промеж них случалось, но не забывали они любви, и помнил Тхай-Геру испытание свое. Потомки их до сих пор промеж нас живут. Славные из них воины и охотники получаются.

***

Среди ночи раздался стук, а вслед за ним грохот раскрываемой двери.

Элимер вскочил на кровати, скинув голову Шейры со своего плеча. Впрочем, айсадка тоже проснулась, стоило ей услышать шум.

Что-то страшное должно было произойти в Отерхейне, если его осмелились потревожить среди ночи! На пороге стоял растерянный стражник с факелом, а подле него тяжело дышал человек в запыленной, грязной одежде.

– Кто такой? – рыкнул Элимер. – Как смеешь врываться? На нас напали?

– Нет, повелитель, – незнакомец покачал головой.

– Тогда у тебя есть иная причина для подобной наглости?

Элимер не понимал, что происходит. Если не война заставила подданных тревожить кхана, тогда что?  Скоро, впрочем, он это выяснит. Судя по одежде и внешнему виду, стоящий перед ним человек – один из серых странников.

– Причина имеется, мой Кхан, – ответил он.

– Хорошо. Ступай в библиотеку, я сейчас подойду.

Как только серый со стражником вышли, Элимер зажег свечу, метнул на Шейру встревоженный взгляд, получил в ответ такой же, затем быстро оделся и вышел.

– Меня называют Илнир, повелитель. И у меня плохие вести, – он стоял в дальнем углу библиотеки и выглядел немного спокойнее, чем когда ворвался в покои повелителя.

– Говори.

– Царица Илиринская – Лиммена – умерла.

– Что здесь плохого? Новость замечательная! – воскликнул Элимер. –  Латтора и Марран уже приняли власть?

Илнир заметно смутился и заволновался:

– Нет, повелитель. На трон взошли племянница Лиммены – Аззира, и ее муж – бывший раб.

– Это похоже на переворот, – озадаченно протянул кхан. – И как отреагировала знать на то, что правитель – раб? Мне доносили, что Аззиру выдали за него, чтобы лишить возможности стать царицей.

– Так и есть, повелитель. Но он оказался не обычным рабом, – Илнир заволновался еще сильнее, и Элимер понял: серый о чем-то не договаривает, словно старается подготовить к какой-то страшной вести.

– Хватит полунамеков, – процедил он. – Говори как есть!

– Слушаюсь, мой Кхан. Раб этот… – Илнир остановился на полуслове, судорожно сглотнул, а затем на одном дыхании выпалил:

– Это твой брат. Аданэй.

Гибель отложим на завтра-2

"И битва была, и померкло светило

За черной грядой облаков

Не знал я, какая разбужена Сила

Сверканием наших клинков"

Сергей Калугин «Рассказ Короля-Ондатры о рыбной ловле в пятницу»

– «Радуйся, я слышу крылья смерти»

Лиммена умерла в конце весны, когда земля Илирина Великого возрождалась, ненасытно впитывая любовь юного солнца.

Рассветное марево полнилось дыханием расцветающих деревьев, но в покоях умирающей повелительницы, которая уже не вставала с ложа, ничто не напоминало о благоухании природы. Лиммена приказала закрыть и занавесить окна, она говорила, что не в силах видеть цветущее великолепие, слышать ароматы и понимать, что это последняя в ее жизни весна.

"Лучше я не буду знать о времени, лучше я останусь вне времени", – сказала она.

Лиммена могла принять яд и не мучиться. Когда-то, в ожидании своей неминуемой гибели, она так и собиралась поступить. Но теперь многое обстояло иначе.

Она лежала на промокшей от пота простыне, постоянно принимала маковые капли, которые должны были избавить от боли, но отчего-то лишь немного притупляли ее. Лиммена лежала и, не отрываясь, вглядывалась в лицо любовника, крепко, до хруста в костях, сжимая его руку. Она смотрела так, словно собиралась увести его с собой, в мир теней.

Из-за него – Аданэй знал, – именно из-за него женщина не выпила яд. Она готова была продлить собственные мучения, лишь бы видеть Айна дольше, лишь бы не расстаться с ним раньше времени. Если раньше Лиммена стеснялась, когда Айн становился свидетелем ее болезненных приступов, то теперь она с детской настойчивостью требовала, чтобы он не отходил от нее ни на минуту. Больше в палатах не осталось никого, царица выгнала всех, кто пришел к ней с визитом и словами поддержки. Даже собственную дочь она попросила уйти, отговорившись тем, что Латторе слишком тяжело видеть медленное угасание матери.

Душная тишина, прерываемая лишь сиплым дыханием и сдавленным шепотом Лиммены, угнетала Аданэя, заставляя забыть, что на улице весна, он сам здоров и молод, а Илирин Великий скоро раскинется у его ног. Казалось, будто он вместе с царицей уже на пороге призрачного мира, будто она утянула его за собой.

– Мой Айн, – шептала она, то и дело прерываясь из-за боли, – мой единственный бог, единственное, что мне жалко терять в этом мире, единственное мое счастье.

Аданэй не знал, что ответить. Продолжать лгать, наблюдая эту любовь пред лицом смерти, казалось кощунством, но не лгать было еще более жестоко. Потому он неловко гладил Лиммену по волосам и что-то успокаивающе бормотал.

Умирала она долго и тяжело. Но, несмотря на это, Лиммена могла уйти из жизни почти счастливой, зная, что до последнего вздоха с ней рядом находился тот, кого она любила. Если бы ее грубо не лишили этой последней радости.

В хмуром свете лампады, за плотно занавешенными окнами, не пропускающими даже проблеска дневного света, не удавалось определить то время суток, когда дверь распахнулась, и на пороге появились трое: Ниррас, Гиллара и некая девица –  Аззира, его жена, как скоро понял Аданэй. На секунду ему почудилось, будто за их спинами мелькнула и юркнула в угол чья-то тень, но потом он решил, что ему привиделось из-за неверной пляски огня на стенах.

– Слетелись, стервятники, – прошипела Лиммена, попыталась насмешливо расхохотаться, но закашлялась. – Ниррас, зачем ты впустил их?

Советник отвел взгляд, и Аданэй прекрасно понял – почему. Но царица еще не поняла.

– Ниррас! – повторила она.

– Оставь Нирраса в покое, –  раздался певучий голос Гиллары, – он уже давно не твой советник, а мой возлюбленный. Ты не знала?

– Что? – обомлела царица. – Ниррас – ты?

Советник все-таки нашел в себе силы посмотреть в глаза преданной им повелительницы. И Лиммена наконец все поняла.

– Предатель, – выплюнула. – Вы все – изменники и предатели. Стража! – крикнула она, собрав силы, на что Гиллара рассмеялась.

– Аххарит отпустил стражу, у входа никого нет.

– Так ты его для этого… Ниррас… для этого.

– Да, да, Лиммена, – ответила Гиллара вместо советника. – Аххарит для этого и стал главой стражи, а ты как думала? Но сейчас я понимаю, что это было лишней предосторожностью: твоя стража в любом случае не стала бы подчиняться тебе. Зачем им умирающая царица, когда здесь находимся мы, в чьих руках окажется власть?

– Уйдите, лучше уйдите – предупреждающе вставил Аданэй, но на его слова никто не обратил внимания. Или притворился, что не обратил. Впрочем, он находился не в том положении, чтобы встревать в эту давнюю вражду женщин, одна из которых являлась его любовницей, другая – женой, а третья – матерью жены.

– Вам не видать власти! – выкрикнула Лиммена. – Не в этой жизни. Ты – уже старуха, а дочь твоя никогда не станет царицей!  – от нервного напряжения царица согнулась от боли и не смогла сдержать всхлипов. Аданэй, чувствуя почти невыносимую жалость, еще сильнее сжал ее руку.

Когда боль немного отступила, она разогнулась и с благодарностью посмотрела  на своего Айна, отчего тот захотел провалиться сквозь землю.

– Я в восторге! – сказала Гиллара. – Это очень увлекательное зрелище. Лиммена, как давно я мечтала увидеть твои мучения и смерть.

– Может… я умираю, – парировала царица, – но умираю счастливой. А что ждет тебя?

– Я стану матерью царицы.

– Ты безумна, как и твоя дочь, – снова попыталась рассмеяться Лиммена. – Которая замужем за бывшим рабом, кстати.

Аданэй похолодел: он уже понял, что сейчас скажет Гиллара.  Он должен был остановить ее. Лиммена имела право хотя бы умереть в уверенности, что Айн ее любит.

– Уходи! – прикрикнул он на Гиллару.

Она устремила на него ласковый взгляд.

– Игра уже окончена, можешь больше не притворяться, – произнесла.

Лиммена недоуменно посмотрела на любовника, а потом на Гиллару. Последняя ухмыльнулась и бросила-таки роковую фразу:

– Давай, принц, не стесняйся. Перед смертью царица имеет право узнать, на ком она на самом деле женила свою племянницу.

Аданэй понял: все, поздно, слова прозвучали, обратной дороги нет. Чем же ты прогневила Богов, Лиммена, если они даже умереть тебе не позволили спокойно?

– Ты спятила? Какой еще принц? – прохрипела царица.

– Кханади Аданэй Отерхейнский – вот какой!

– Лжешь! Он мертв.

– А ты присмотрись к своему Айну – и убедишься, что Аданэй еще как жив. О, я была уверена – мы с Ниррасом оба были уверены, – что ты не устоишь перед ним, – она глумливо хихикнула. – Никто бы не устоял.

– Что… как… – голос Лиммены дрогнул.

Он не сразу заметил устремленный на него взгляд царицы, в котором затаилась наивная надежда, что слова Гиллары – ложь. Однако понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы она наконец признала правду.

Лиммена выдернула свою руку из его и прошептала:

– Ты… Айн… Аданэй… ты, – такая злоба и горечь прозвучали в этом шепоте, что захотелось зажать уши и не слышать. – Нет… Как ты мог? Ты все знал… Будь проклят! И ты сам, и жизнь твоя, и потомки твои! И каждый шаг, и каждый вздох твой пусть прокляты будут!

Он содрогнулся, услышав страшные слова. Попытался что-то сказать, коснуться ее, но царица посмотрела так, как смотрят на отвратительное насекомое. Сейчас, мучимая болью, в окружении одних лишь врагов и предателей, она находила в себе силы не взвыть от горя, а окатить всех ледяным презрением.

– Убирайтесь. Делайте что хотите, но оставьте меня одну.

– Ну нет, Лиммена, – почти ласково проворковала Гиллара, – я жажду увидеть твой последний вздох, даже если мне придется проторчать здесь еще сутки.

И тут царица сорвалась.

– Убирайтесь! – хрипло ревела она. – Убирайтесь! Я ненавижу всех вас! Латтора, Латтора, моя девочка, Латтора, где ты?!

– Она тебя не услышит, ее здесь нет, – хихикнула Гиллара.

– Что вы с ней сделали? Что вы сделали с моим ребенком?

"Так не должно быть! – в негодовании подумал Аданэй. – Гиллара, будь она неладна!"

– Латтора в безопасности, – как можно более мягко произнес он. – Никто не тронет ее, обещаю.

– Убирайся, ты, раб! Можешь звать себя кханади, но для меня ты – раб! Жалкий… грязный… раб. Вон с глаз моих!

Гиллара собралась что-то сказать, но Аданэй так на нее посмотрел, что она сочла за благо промолчать.

– Успокойся, Лиммена, мы уходим. Уже уходим, – все так же мягко вымолвил он. Отойдя от ложа царицы, он приблизился к  Гилларе и, едва сдерживая злость, зашептал ей на ухо:

– Я сказал, мы уходим. Считай это первым приказом твоего будущего повелителя.

Небрежно, с нарочитой грубостью, он развернул Гиллару с дочерью и подтолкнул обеих к выходу.

Как ни странно, Гиллара не спорила и не сопротивлялась. Аззиру же все происходящее, похоже, не интересовало вовсе. Лишь у выхода она чуть помедлила и без всякой интонации произнесла: "Радуйся, я слышу крылья смерти".

Аданэй передернулся: он понял, что его жена и впрямь не в себе.

Ниррас вышел вслед за всеми, аккуратно прикрыв за собой дверь. Похоже, советник почувствовал большое облегчение, избавившись от обвиняющего взгляда Лиммены.

– Зачем тебе это понадобилось?! – набросился Аданэй на Гиллару. – Что, нельзя было дать ей умереть спокойно?

– Пожалуйста, не злись. Это наши с Лимменой давние счеты, я должна была отомстить ей. Извини, что тебя втянула.

Аданэй сознавал, что не сумеет доказать Гилларе всю омерзительность, всю подлость ее поступка, а потому лишь зло сжал зубы, понимая свое бессилие: уже очень давно не чувствовал он себя настолько паршиво.

Не удостоив никого и взглядом, он двинулся прочь, стремясь избавиться от невыносимого общества.

– Ничего, – обернулась Гиллара к Ниррасу, – мальчик скоро успокоится.

– Хотелось бы верить, – пробурчал Ниррас. – Хотя мне тоже стало как-то не по себе от того, что ты там устроила.

– Я имела на это основания, ясно? – возвысила Гиллара голос.

– Ясно, ясно, не кричи, – усмиряюще проговорил Ниррас, воздевая вверх руки.

– Мы так и будем здесь стоять? – раздалось у них за спиной.

– Ну что ты, дитя мое, – с улыбкой обернулась Гиллара на этот неживой голос, – мы уже уходим. Лиммена вот-вот умрет, а тебе нужно отдохнуть перед тем, как занять трон.

Обладательница голоса медлительно, как сомнамбула, тронулась вниз по лестницам, сопровождаемая Гилларой.

Ниррас помедлил: он подозвал Аххарита, который крутился невдалеке от царских покоев.

– Поставь у входа надежных людей, – сказал советник. – Хотя нет – лучше сам встань. Никого не впускай и не выпускай, пока она не умрет. Даже лекарей. Сам за ней следи. Как только умрет, – Ниррас кивнул на дверь, – дай мне знать.

– Обожаю грязную и подлую работу! – откликнулся Аххарит.

– Да ладно, не кривляйся, – увещевательно вымолвил Ниррас. – Это мое последнее распоряжение такого рода. Если все пройдет хорошо, сделаю тебя сотником, а потом и тысячником, как и обещал.

– Я не постесняюсь напомнить, ты знаешь.

– Знаю, – кивнул Ниррас и отправился догонять Гиллару и свою дочь – Аззиру.

Скоро, уже совсем скоро Гиллара сообщит и ей, и народу, кто приходится отцом будущей царицы Илирина.

***

Оставшись одна, Лиммена опрокинула в рот очередную порцию капель. Но они не спасали от всепоглощающей боли. Теперь она жалела, что отказалась от яда, но добраться до него уже не могла: ослабевшее тело не подчинялось, не позволяло встать с ложа. Вонзив взгляд в пустоту, тяжело и поверхностно дыша, Лиммена словно выпала из окружающего мира. Пропали, растворились мысли, осталась лишь нестерпимая боль – и непонятно, которая сильнее: та, что в теле или та, что в душе.

«Боги, Боги, вы прокляли меня. А я проклинаю вас, жестокие Боги жестокой земли! Я проклинаю жизнь. И смерть я тоже проклинаю. И тебя, подлый, хитрый, гнусный раб… Айн… Аданэй… мразь… Тебя я проклинаю страшнее всех».

Мысль о кханади заставила ее разрыдаться. Как же она могла быть так слепа! Так слепа! Если бы она не поддалась гибельной страсти, она заметила бы, какой странный этот Айн. Отерхейнский акцент, надменность облика и необычайная красота. Разве так много в Отерхейне светловолосых красавцев, чтобы она не заподозрила в нем Аданэя? А ведь ей не раз описывали обоих наследников.

Но больнее всего, что она даже сейчас не могла его возненавидеть! Его взгляд, его прикосновения не уходили из памяти.

«Айн, как ты мог, как же ты мог?!» – это не укладывалось в голове.

Выходит, проклятый заранее все просчитал. Подружился с Вильдерином, попадался на глаза ей, Лиммене. И их первая ночь – о Боги! – была не случайностью, а замыслом ее врагов, замыслом суки Гиллары!

«Запомни, – говорила ей свекровь, – мы, цари, умираем среди стаи стервятников».

Что ж, у ложа Лиммены стервятников оказалось немного, зато какие!

Царица издала яростный не то стон, не то вопль, когда услышала подле себя чьи-то сдавленные рыдания.

«Кто здесь?» – устало подумала и с трудом повернула голову.

Вильдерин. О, как давно она его не видела. Как он сюда проник? Что он здесь делает? Повинуясь неведомому порыву, Лиммена подняла слабую руку и уронила ее на голову юноши, зарывшись пальцами в разметавшиеся черные волосы. Рыдания тут же оборвались. Вильдерин вскинул на царицу покрасневшие глаза, порывисто сжал ее руку и поднес к губам, покрыл нетерпеливыми поцелуями. Лиммена посмотрела на него в удивлении, а он сбивчиво заговорил:

– Не уходи! Не уходи… Я не смогу без тебя. Я не хочу без тебя… ничего не хочу. Пожалуйста, не уходи! Лиммена, царица, любимая, не уходи!

Лиммена все еще молчала, смотря на него, пока наконец не выдавила, оправившись от первого изумления.

– Вильдерин… ты разве… любил меня?

Теперь уже он воззрился на нее в растерянности, и в этот момент Лиммена все поняла.

– Как нелепо, как глупо, – она попыталась усмехнуться, но закашлялась и по подбородку стекла струйка крови. – Я поверила ему, а тебя  оттолкнула, – она провела пальцами под веком Вильдерина, размазав по его щеке слезы. – Прости.

Вильдерин в новом порыве припал к ее руке.

– Не надо, милый, не плачь. Хорошо, как хорошо, что ты здесь… хотя, наверное, я этого не заслужила.

Вильдерин не ответил, только погладил царицу по лицу, едва-едва прикоснувшись к ее скулам и губам кончиками пальцев. Лиммена замолчала тоже: ей было тяжело и говорить, и дышать. Она смотрела на молодого раба, отвергнутого любовника, который сейчас, перед ее смертью, стирающей все грани, превратился просто в любящего человека.

Как же она ослепла, что не заметила тогда, давно, его искренности? Почему решила, будто он мечтал лишь о красивой жизни? Но сейчас упали все завесы. И пусть она по-прежнему не чувствовала любви к юноше, но от горячей благодарности и нежности ее сердце заколотилось так сильно, что причинило новую боль.

Она вдруг вспомнила тот первый раз, когда обратила на него внимание. Она спускалась по лестнице и чуть не споткнулась о раба, который в это время присел, поправляя ремешок сандалии. Лиммена хотела разозлиться, но в этот момент смуглый юноша посмотрел на нее и улыбнулся. Дружелюбно, открыто, без намека на раболепие или страх. И Лиммене ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

Она отогнала воспоминание, чтобы успеть сказать еще кое-что:

– Вильдерин … беги из дворца. Умоляю, беги. Как только… как только я умру, они тебя убьют. Ты слишком близко общался с… Аданэем. Ты раб, ты – напоминание, кем он был. Он не захочет помнить… Беги!

– Нет. Нет, Лиммена. Он последняя тварь, но не посмеет убить меня, ведь я столько раз его выручал!

Царица усмехнулась через силу:

– Ты слишком добрый… слишком хорошо думаешь о людях. Тем более, о царях…  Он убьет… Как сбежать – я расскажу… Сейчас… слушай…

Она собиралась продолжить, но тут ее тело сковало болью, мышцы обратились в камень. И она хрипло, страшно закричала. Эти разговоры. Долгие, тягостные. Сначала с Гилларой, потом с Вильдерином. Они забрали все силы, они приблизили к смерти.

Испуганный Вильдерин крепко прижал ее к себе. Она тряслась, хрипела, пыталась что-то сказать, но язык уже не слушался. Одними губами Лиммена прошептала: "Поцелуй".

Но очень скоро Вильдерин понял, что целует уже мертвые губы.

С телом любимой он медленно опустился на пол.

– Очнись! Живи! Живи! – выкрикивал в безумии, склоняясь над ней. Тело царицы дернулось, вызвав в его глазах отблеск надежды, но это оказалась лишь густая, темная кровь, толчком вышедшая изо рта.

В отчаянии он уронил голову на ее грудь и просидел так, пока не вошли жрецы и лекари, которые оттащили его от тела Лиммены, чтобы не осквернял раб своим прикосновением мертвую Властительницу Илирина Великого.

***

Похороны Лиммены пришлись на такой же погожий день, каким был и день ее смерти. Усыпанная цветами торжественная процессия звучала горестными воплями плакальщиков и печальной музыкой.

Покрасневшие глаза Латторы, отсутствующий взгляд Маррана. Грустное лицо Гиллары, в котором лишь глаза выдавали ее истинные чувства. Аззира – как всегда безучастная, словно ничто ее не интересовало и не трогало. И хладнокровный Ниррас. Больше Аданэй никого не разглядел в этой пестрой толпе провожающих владычицу Илирина в мир теней.

За гробом, который на плечах несли обнаженные по пояс мужчины, следовала инкрустированная слоновой костью повозка, груженная золотом и драгоценностями: ей надлежало упокоиться в склепе вместе с царицей, дабы в призрачном мире все видели, кем она являлась при жизни. В былые времена к повозке прибавились бы еще и любимые рабы и кони повелительницы. Так что Рэме очень повезло, что сейчас уже не те времена.

«А жаль, – ехидно подумалось Аданэю. – Любопытно, где сейчас эта паршивка?» – с тех пор, как Лиммена перестала вставать с постели, он ее ни разу не видел.

Рэме с Вильдерином среди прочих рабов стояли на балконах дворца и сверху наблюдали за похоронной процессией. Подойти ближе им никто не разрешил бы.

– Эх, – вздохнула Рэме, – было крайне неосмотрительно с моей стороны ссориться с принцем Отерхейна. Но разве я могла знать? – она с тревогой посмотрела в застывшее лицо юноши. – Что же теперь с нами будет, а, Вильдерин?

Тот ответил мрачным взглядом и снова, сузив глаза, недобро уставился в спину удаляющейся колонны. А точнее – в спину Аданэя, который шел с Аззирой в первых рядах. Однако скоро процессия удалилась от дворца и превратилась в сверкающую яркими красками змею, в которой уже не угадывалось ни фигур, ни тем более лиц. Тогда Вильдерин угрюмо отвернулся и ушел с балкона. Рэме припустила следом.

– Ты хотя бы был его другом, – вздохнула она на ходу, заставив юношу еще сильнее сжать губы.

– Скрепленные заговором, они добились своего

После погребальной церемонии пришло время Последнего Совета, на котором назначался день коронации, а главное – определялось, кого короновать. Аданэй не особенно волновался за его исход, почти предрешенный.

Несмотря на то, что ему удалось побыть советником не дольше двух месяцев, он узнал, кто чего стоит. Ниррас и впрямь пользовался огромным влиянием, и большая часть знати старалась с ним не ссориться, а потому нескольких значимых советников он сумел переманить на свою сторону, посвятив в заговор незадолго до смерти царицы. Нескольких удалось подкупить, пообещав им еще большую власть при новых правителях. Аданэй догадывался, что на самом деле никто эту власть им не предоставит. По крайней мере, он сам точно не станет этого делать: люди, способные переметнуться за эфемерные обещания, ему не нужны.

Первым из всех советников на сторону заговорщиков встал Оннар, что Аданэя обрадовало, ведь этот человек отличался дальновидностью в вопросах политики, а также оказывал большое влияние на купеческие гильдии. А потому Аданэй предпочел забыть, что Оннар еще месяц назад смотрел на него с плохо скрытым презрением, и на каждом совете норовил уязвить, уколоть и словами, и всем своим видом: его даже присутствие царицы не смущало.

Однако Ниррас вскоре поборол заносчивость советника поступком, неожиданным не только для Оннара, но и для Аданэя.

В тот день Аданэй пришел к Ниррасу. Сейчас он уже и не помнил, что именно они обсуждали, но скоро дверь раскрылась, и на пороге появился Оннар. Когда взгляд его упал на Айна, он как обычно поджал губы, выражая презрение, и процедил: «Я зайду позже, Ниррас».

– Отчего же? – усмехнулся тот. – Проходи. Я вас познакомлю.

– К сожалению, – по-прежнему недружелюбно отозвался Оннар, – я знаком с рабом Айном.

Однако все же остался, прикрыв за собою дверь.

Ниррас сделал вид, будто не услышал последних его слов и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– У него много титулов. Позволь я тебе его представлю. Айн – бывший раб. Айн – супруг царевны Аззиры. Айн – советник. И наконец, Аданэй – кханади Отерхейнский, наследник престола, который ошибочно считался умершим.

Надо было видеть вытянувшееся лицо Оннара! Впрочем, Аданэй поразился не меньше.

– Ниррас, – уронил он, – ты мог хотя бы предупредить!

Ниррас успокаивающе засмеялся и замахал руками.

– Ничего, ничего. Сейчас уже пришло время. Присядь, Оннар. Я думаю, нам есть, что обсудить.

После этого разговора Оннар изменил свое отношение к любовнику царицы: он принадлежал к той части знати, которая очень щепетильна в вопросах крови и происхождения.

***

У входа в залу, где предстояло свершиться Последнему Совету, Аданэй лицом к лицу столкнулся с Гилларой и ее дочерью. Женщина посмотрела на него заговорчески. Аззира никак не посмотрела, просто прошла мимо.

Аданэй явился последним, а потому мог рассмотреть всех присутствующих. Латтора и ее муж восседали с горделивым видом, уверенные, что сейчас их объявят царями. Четверо кайнисов – с ними Аданэй никогда прежде не встречался, – обменивались с Ниррасом многозначительными взглядами. Хранительница Короны – старуха, призванная хранить атрибуты царской власти в период перемен – невозмутимо сидела во главе стола. И, конечно же, советники. Кое-кто смотрел на Аданэя с ожиданием и надеждой, в то время как иные –  с затаенным злорадством, ошибочно предполагая, будто возомнившему из себя невесть что бывшему рабу недолго осталось находиться в высоком обществе. И еще одно лицо он с удивлением заметил – Маллекши, жрицы Богини. Она-то что здесь делала?

Сегодня Аданэй впервые внимательно разглядел свою жену – царевну, будущую царицу – которая уселась подле Маррана и Латторы, вызвав испуг, едва ли не ужас последней. Аззира не походила на Гиллару, все еще красивую, несмотря на возраст и седые волосы. Неужели она не могла хоть как-то украсить себя перед советом? Рядом с прочими илиринцами, богато одетыми, рядом с ним, Аданэем, она казалась размытым серым пятном, бледной молью: невысокая, худощавая, с черными волосами, закрученными на затылке, в каком-то буром платье из тусклой ткани. И лицо – неподвижное, окаменелое, с равнодушным взглядом и тонкими губами. И хотя нельзя было сказать, что она безобразная – скорее, безликая, – она ничем не напоминала ни на девочку с рисунка, показанного когда-то Вильдерином, ни загадочную царевну из его же рассказа.

От наблюдений его оторвал голос Хранительницы Короны:

– Здесь собрались те, кто решает судьбы. Пришло время говорить, и время отвечать, – начала она церемониальной фразой. – И я возглашаю: пришло время призвать Царей.

Тут же вскочила Латтора, потянув за собой Маррана. Поглядывая вокруг торжественным взглядом, она надменно вздернула подбородок.

– Присядь обратно, милая, – пропела Гиллара, – вас еще никто не назвал царями. Здесь присутствуют и другие наследники.

– Что? – взвизгнула царевна, обернулась на Аззиру и тут же перевела взгляд на Гиллару. – Она?! Она не может стать царицей! Ее муж – бывший раб! – и негодующе топнула ножкой. – Не может! Я сказала – не может!

Аданэй с удовольствием отметил, как растерялись присутствующие, увидев это неподобающее для особы царской крови поведение. Ведь сейчас рядом с Латторой не было матери, которая могла сдержать нелепую истерику.