Текст книги "Трудные дети (СИ)"
Автор книги: Людмила Молчанова
Соавторы: Татьяна Кара
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 47 страниц)
– Ты обещала не трогать Ксюшу, – без эмоций произнес он. – Ты не сдержала слово.
– А ты обещал, что меня не выгонишь, – в тон ему ответила я. – Ты не сдержал слово.
Обоим нечем было крыть.
– Она расстроилась.
– Я отморозила ноги.
– Я предложил тебе чаю.
– Я ее не выгоняла, – снова парировала я.
– Ксюша будет здесь жить.
– Я не буду слушать ваши концерты.
– Ты вообще о других хоть иногда думаешь? – полюбопытствовал Марат.
– Не чаще, чем ты.
Разговор не состоялся. Извинения не вышло. Но мы все-таки нашли компромисс. Марат купил мне плеер и шесть дисков к нему. И в тот же день Ксюша приехала к нам. На ночь. Я демонстративно вставила наушники, включила музыка на всю громкость и отвернулась к стене. Мы оба решили сделать вид, что ничего не было.
Глава 13.
Почему только злые дела люди делают с полной самоотдачей? Жертвуя всеми и всем, что попадется на пути? Почему с такой самоотдачей не делают добрых дел? Наверное, поэтому добрые дела ничего не стоят – они поверхностны.
Саша
Я не любила усложнять жизнь, тем более, свою. Поэтому с легкостью забыла о произошедшем, общаясь с Маратом и Оксаной как раньше. Свое личное пространство я привела в порядок, укрепила, и ничего не могло вывести меня из равновесия. Чечен тоже не стал артачиться и маяться по этому поводу. Все хорошо и замечательно.
Тот год, когда мне было пятнадцать, пролетел быстро и спокойно. Я с утра до вечера училась. Марат пристроил меня в вечернюю школу, которую я посещала с людьми куда более взрослыми, чем я. Их было мало, правда, я старалась держаться ото всех подальше. По-прежнему занималась с Петровной, слушала Ксюшу и читала. Время пролетело почти незаметно. Но именно в свои пятнадцать лет я стала гражданином России. Марат сделал мне все документы.
– А как тебя зовут? – спросил как-то чечен, занимаясь своими делами. – Имею в виду, полное имя.
Я нахохлилась.
– Не люблю его.
– Почему? – он удивленно поднял голову и уставился на меня. – Нормальное имя.
– Бредовое.
– Фамилия?
– Еще хуже.
– Заинтриговала, – присвистнул парень. – Колись.
– Александра Александрова, – до сих пор скрежетала зубами, произнося эту фамилию.
В детдом я попала сразу из роддома. Так сказать, не отходя от кассы. И имя мне давали медсестрички или кто там еще…В общем, им весело, а меня бесит.
– Отчество, я так понимаю, Александровна? – усмехнулся Марат.
– Не смешно.
– Что, правда?
– Нет, шучу.
– А родилась где?
– В Кемеровской области. Далеко.
– Да уж. Занесло тебя. А в Москву как попала?
– На попутках, – я нервничала от обилия вопросов. – Отвали. Читай сиди.
Тогда я думала, что Марат проявляет участие. Типа как его драгоценная Ксюша. Нифига. Это было ему нужно. Через несколько месяцев, как раз перед поступлением в воскресную школу, Марат принес мне документы. На мое имя. И не мое имя. Лилева Александра Вадимовна.
– Вадимовна? – я разглядывала свои документы с каким-то недоверием. – Почему Вадимовна?
– Просто так, – он пожал плечами.
– А Лилева? Тоже захотелось?
– Это девичья фамилия матери.
– Ооо, – я с удивлением уставилась на чечена. – А твоя какая?
За столько время я даже его фамилии не удосужилась узнать.
– Залмаев.
– Прикольно. Марат?
– У?
– Как правильно? Лилева или Лилёва?
Он всерьез задумался. Как будто унесся куда-то далеко от меня, в известное только ему место. Наконец, вздрогнув, Марат перевел на меня взгляд, моргнул и ответил:
– Как хочешь.
Как хочешь, значит, как хочешь. Осталась Лилёвой. Мне нравилось мое новое имя. Прошлое было безликим – ААА. Ничего в нем не было. А сейчас было. И паспорт у меня через пару недель появился. Я стала гражданкой России, с документами. Это еще один шажок к новой жизни.
Ксюше ничего не говорили. Запретил Марат. Я не дура, понимала, что документы не с неба свалились. Они были настоящими, как заверил чечен, но не по закону сделанными. Оксана не поняла бы.
– А если она фамилию увидит? – поинтересовалась я у мужчины. – Подумает, что совпадение?
– Ничего не подумает. Она не знает. И не узнает, если ты не скажешь.
Как я поняла, про новые документы Ксюша знала. В смысле, ей Марат раньше рассказал, что я безбумажная, а сейчас вроде как все по закону сделал. Оксана поверила и даже не спросила, почему тогда меня не отправили в детдом, если я несовершеннолетняя, а по закону Марат – не опекун. Дура. Что тут скажешь.
Я начала ходить в школу, в которую меня пристроил Марат, и все вздохнули спокойнее. Никто мне и слова не сказал, но это даже внешне ощущалось. Оксана теперь почти постоянно жила у нас, а после того как я заходила в школу, краля гораздо быстрее начала осваиваться.
Я действовала ей на нервы. Она же была мне безразлична. Лишь бы не лезла. Но она лезла, проявляла участие, интересовалась тем, как прошел у меня день. Я привыкла, конечно, как привыкала ко всему, но удовольствия мне это не доставляло.
Оксана потихоньку обживалась в доме Марата. А в сентябре процесс ускорился. Она даже начала гостей водить. Подруг каких-то, слишком громких и визгливых, как по мне. Я не выносила много шума, а от их сплетен раскалывалась голова. Вторая комната была Марата и Ксюши, и туда я не заходила теперь, поэтому приходилось отсиживаться на кухне, закрывая дверь. Правда, каждые пару минут она все равно распахивалась, и одна из трех красавиц обязательно залетала сюда за чем-нибудь.
Марат к ним относился со здоровым пофигизмом. И вообще, чечен обладал потрясающим талантом отгораживаться от шума, что для мужика бесценно. Внешне казалось, что Марат даже рад их присутствию. Если он приходил домой и видел в гостях подруг Оксаны, то чарующе улыбался и рокочущим басом говорил:
– Добрый вечер, дамы.
И дамы млели. Я на кухне тихонько похихикивала, прячась за книжкой.
Я им была интересна лишь как приложение к Марату, его сестра. Кстати, до сих пор непонятно, каким образом сформировалась эта легенда. Мы с ним похожи не были совершенно, разве что цветом волос, но воспринимали меня именно как сестру, возможно, двоюродную. Лично мне – хоть горшком назови, а вот Оксану сформировавшаяся легенда очень радовала. Никому не надо ничего объяснять, это раз, а два – все приличия вроде как соблюдены.
Подруги Оксаны были девушками более подозрительными и жизнеприспособленными, нежели она. Мне так казалось. И увидев меня, легенде не поверили. Поначалу. Пока однажды одна из двух девушек вскользь не обронила:
– Александра, а ты левша?
Я удивленно поглядела на нее, потом на свою руку с зажатым в ней карандашом, и кивнула.
– Ну да. А что?
– Как интересно – вы с братом оба левши, – она серебристо рассмеялась.
Ксюша тоже выглядела удивленной не меньше, чем я.
– Точно, – кивнула краля. – А я сразу и не обратила внимания. Привыкла, что Марат такой же.
С тех пор почти никто не сомневался, что я его родственница. Приличия соблюдены.
И хотя девушки мне не особо нравились, я их изучала. В принципе, обе под стать Оксане. Умные. Хорошо одетые. Манерные. Образованные. Одна искренне любит Ксюшу, другая завидует. Нормальные такие подруги.
Ничего не стоило узнать о них больше. Оксане самой не терпелось поделиться со мной, и она охотно рассказывала, что одна, Кристина, учится на врача, другая, Маша – на экономиста. Я узнала об их жизни, их родителях и интересах, хотя и без этого знания было прекрасно. Но это многое объясняло. Родители Маши тяжело справлялись с “изменениями”. Именно так выразилась Оксана. По крайней мере, ясно, почему Маша завидует.
Выяснилось, что у подруги-экономиста зависть обусловлена не только хорошей жизнью Оксаны, а еще и Маратом. Периодически я наталкивалась взглядом на подлизывающуюся Марию, старавшуюся повиснуть у Марата на плече. Это называлось флирт.
Чечен же мягко, но уверенно отстранялся, убирая цепкие пальчики со своего предплечья. Зря. Даже на мой взгляд Маша эта была красивой, держалась хорошо и от нее всегда сильно и вкусно пахло. Нормальная.
Дождавшись удобного момента, я спросила у Марата, почему он отказался от такого явного предложения и приглашения.
– А зачем оно мне? – резонно возразил парень. – Мне и так неплохо.
– Она ничего такая.
– И что?
– Я не верю, что ты отказался просто так, – честно выпалила. – Особенно после того как она очень настойчиво предлагала.
Марат долго думал, прежде чем сформулировать мысль и мне ответить. Наконец, произнес:
– Я не собираюсь гадить там, где ем.
По крайней мере, он не завел заунывную песню о вечной любви и верности. Но его трактовка меня зацепила, и, поразмыслив, я пришла к выводу, что не так уж он и не прав. Скорее, наоборот. Это было бы недальновидно и глупо, а для Марата, при всей его вспыльчивости, такое поведение не свойственно.
Ксюше о зависти Машки я говорить не стала. Зачем? Некоторым людям нравится играть в маскарадные балы.
В общем, в тот год мы только и делали, что притирались друг к другу и присматривались. И я не Марата имею в виду, а нас с Оксаной. Не знаю, кому было тяжелее – ей от моего равнодушия или мне от внимания ее подруг, но в конечном итоге мы пришли к…кон-сен-сусу и довольно неплохо существовали в одном доме. Ключевую роль сыграло, правда, мое равнодушие и Оксанина занятость.
Девушка, как дочь занятых и влиятельных родителей, должна была посещать различные обеды и ужины. Периодически на эти мероприятия ее сопровождал Марат. В такие моменты мне хотелось над ними ржать. Деловые, один в костюме, другая в платье, напыщенные такие. Возможно, на своих ужинах они и смотрелись к месту, но дома на фоне ковра выглядели потешно. Особенно Оксана.
Я отрывалась, когда они уходили. Включала свои диски, “Кино” или “КиШ”, на полную громкость, что-то делала, лазила по книжным полкам, выискивая что-то интересное. Валялась на ковре, ложась на живот и болтая в воздухе ногами. Это были редкие часы и минуты свободы, когда меня никто не контролировал и не разглядывал с исследовательским интересом, как животное в зоопарке.
Когда они уходили, я могла безбоязненно лазить по квартире и смотреть то, что при них бы смотреть не решилась. Я открывала учебники и книги Марата, но после двух непонятных и запутанных предложений моя жажда узнавать новое умирала. Я лазила по шкафу, в котором хранились вещи Оксаны. Для меня эти вещи олицетворяли все то же, что и сама Ксюша – другой мир, непонятным, тяжело постигаемый, но тем не менее, интересный. Сама девушка неинтересна, а ее мир – очень.
Я изучала ее красивые платья – короткие и длинные, гладкие и мягкие, роскошные и простые. Я вертела их в руках, понимая, что для меня эти вещи странные. Я рассматривала ее кофточки и красивые комбинации, которые больше открывали, чем скрывали. Вертела их и так, и эдак, задумчиво разглядывая пену кружев. Я испытывала определенное…В общем, они манили меня, мне нравились, и было непреодолимым соблазном – пройти мимо этого мира и не заглянуть в него.
Как-то раз, дождавшись, когда Марат с Оксаной свалят на очередной званый ужин, я решила примерить одно Оксанино платье. Цвета топленого молока, воздушное, чуть ниже колен, с аккуратным округлым вырезом…Оно казалось самым невычурным из всех ее нарядов. К тому же короткое. Я включила на всю КиШ и под песню “Истинный убийца” натянула платьице.
Несмотря на то, что я поправилась, слегка вытянулась и кости перестали выпирать во все стороны, платье висело на мне бесформенным мешком. И спускалось до середины лодыжек. Но не в этом дело. Я соприкоснулось с чем-то новым, о чем не рассказывал Марат и улица. А приглашение Оксаны в этот мир я принять не могла, потому что сама девушка мне не нравилась. Если я приму ее приглашение, то в какой-то степени прогнусь под нее, а этого я позволить себе не могла.
Я одела платье, достала из Оксаниной шкатулки красную помаду, провела ею по губам – неровно и криво, а красный цвет делал мое лицо слишком бледным. Подумав, с антресоли вытащила гитару Марата, сделала чуть громче музыку и….понеслась.
Я не ожидала через полчаса увидеть Марата и Оксану, которые почему-то освободились намного-намного раньше. Я не услышала, как открывается дверь, как они разуваются и проходят в зал, застывая на месте от шока и разглядывая меня выпученными глазами. Я стояла к ним спиной, сильно ударяя по струнам и подпевая Горшку. А потом в какую-то страшную и длинную секунду поняла, что музыки нет, а я стою в нелепо-великом платье, с кроваво-красными, криво нарисованными губами и хрипло горланю песню.
Каждый мой робкий шажок, пока я поворачивалась к ним лицом, отдавался тугим пульсом в висках. Глаза опустила, чтобы их не видеть, гитара сиротливо повисла в руке. Впервые в жизни мне стало стыдно так, что закололо щеки от прилившей крови. Невыносимо жарко.
– Здрасьте, – чтобы разорвать давившую со всех сторон тишину, с силой выдавила я и решилась, наконец, на них взглянуть.
Марат, скрестив мощные руки на массивной груди, сверху вниз пробегал по мне взглядом, периодически останавливаясь на гитаре, платье и губах. Его брови дрогнули от ярости, на скулах заходили желваки, а еще парень сильно сжал челюсти. Наверное, хочет мне что-то высказать.
Чечен издал какой-то непонятный звук, так что уже я удивилась, закашлялся, а потом его прорвало. Согнувшись пополам, он громко заржал, едва ли не плача от смеха. Оксана, удивленно открывшая рот, тоже хихикнула, неуверенно вначале, а потом, прикрыв род изящной ладошкой, мягко засмеялась. Марат к этому времени, чтобы не упасть, рукой оперся об стену.
Первый раз в жизни я попадаю в такую нелепую ситуацию. И первый раз испытываю смущение и стыд за себя. Еще и смех их…в ту минуту я балансировала на острой грани между облегчением и злостью. Впервые охваченная смятением, да еще наблюдая такую реакцию, я с легкостью могла сделать две вещи – присоединиться к ним, сославшись на шутку, или окончательно обидеться и психануть. Я балансировала и балансировала, скатываясь из смеха во злобу, и уже была готова сказать что-то резкое, но Марат, обессиленно подняв голову, простонал:
– Иди переодевайся и смывай все.
Я поспешно юркнула в их комнату, в которой царил банальный срач. Я не собиралась ничего красть и положила бы все на место, как было, но они пришли очень рано, буквально сразу после ухода, и я не успевала. Стянула платье, проскользнула в свои вещи и попыталась соорудить подобие порядка.
Когда я прибралась и робко заглянула на кухню, эти двое уже успокоились. Марат, правда, глянув на меня, снова прыснул от смеха, но тут же взял себя в руки. Оксана не смеялась.
– Садись рулет есть, – пригласил Марат, приглашающее выдвинув табуретку. – Горе луковое.
Молча плюхнулась, глядя на собственные руки, сложенные на коленях. Самое противное, что теперь мне хочется оправдываться, а как оправдываться и в чем – я не имею ни малейшего понятия. Через пять минут напряженного молчания – лично для меня – я не выдержала.
– Почему вы смеялись?
Оксана и Марат удивленно переглянулись.
– А что мы должны были делать? – осторожно уточнила Оксана, боясь меня вывести из равновесия. Иногда она забывалась, но все-таки по-прежнему говорила со мной с оглядкой, опасаясь моей реакции. Вот и сейчас боялась сказать что-то не то. – Ты выглядела…мило.
– Я не выглядело мило, – огрызнулась.
– Не выглядела, – подтвердил Марат, осаждая меня и мой гонор. – Ты выглядела смешно. Поэтому и смеялись.
Я дождалась, пока Марат уйдет в ванную, и спросила у Ксюши, мывшей тарелки.
– Почему ты не ругалась?
Та осторожно отставила тарелки в сторону и присела рядом со мной.
– Почему я должна была тебя ругать?
– Потому что это были твои вещи. Дорогие. Я взяла их просто так.
– Ну и что? – она ободряюще накрыла мою холодную ладонь своей. Теплой. – Саш, это нормально, что тебе нравятся платья и косметика. Ты же девочка. В этом ничего плохого и зазорного нет.
Все немного не так, но я не стала ее переубеждать.
– Я не умею, – поколебавшись, сказала я. – Все твои…платья эти, помады…
– Я заметила, – мягко улыбнулась девушка. Наверняка вспомнила мои криво накрашенные губы. – Ничего страшного. Ты научишься. Я, если что, помогу. Пойми, то, что тебе интересно, это правильно. Ты девочка, и должна выглядеть как девочка.
– И ты не будешь меня ругать за то, что я испортила тебе помаду?
– Нет, – пообещала Оксана. – Это не страшно. У меня таких еще десять.
Тот момент сблизил нас с Оксаной, так что в мои 15-16 мы сильно сошлись. Наверное, это был расцвет, пик наших с ней отношений. В семнадцать я была другой и хотела другого, в четырнадцать я была слишком дика, чтобы воспринимать ее женственность. А вот в 15-16 – самое то. По-честному, это единственное умение, которое я смогла почерпнуть от Оксаны. Всему остальному я училась от Марата. Но девушка была не бесполезной, как я считала вначале. А ведь когда-то чечен меня предупреждал, но я не верила.
Мы окончательно притерлись друг к другу с ней, хотя в глубине души я по-прежнему воспринимала ее также. Полезна – да, полезна. Но все так же наивна, почти до глупости. Она по-прежнему уступает мне, я сильнее нее, но теперь Оксана стала чуточку интереснее и чуточку нужнее, чем раньше. И я сделала то, что не мог заставить меня сделать Марат около двух лет – я выказывала ей уважение. Только теперь понимала, зачем это делаю. Раньше смысла не было, а сейчас он появился.
Марат почувствовал изменения во мне к своей любимой даже раньше, чем я их проявила. И поначалу опасался вспоминать тот стыдный для меня случай. Потом уже подтрунивал надо мной, через пару лет, когда, например, я слишком долго перед зеркалом крутилась, а он уставал меня ждать. Но это другое.
Я смотрела, как она красится, и запоминала правила, которым Оксана меня учила. Их было много, этих правил, но я схватывала налету. И потихоньку привыкала к осознанию того, что я девушка, пусть нескладная и не такая красивая, но девушка.
Глава 14.
У равнодушия много масок – и любви, и уважения, и участия…
Саша
Оксана
Я была рада тому, что все наконец-то наладилось и пришло в норму. Потребовалось больше полутора лет, чтобы маленькая бледная девочка угомонилась. Долгое время она была неуправляемой и непредсказуемой, хотя вроде бы вела себя вежливо. Сейчас она говорила по-другому, и манеры появились…Ей нравилось учиться и познавать новое, и это ей шло только на пользу. Но, признаться, когда подруги ко нам домой напросились, я боялась их приводить из-за Саши. Она хоть и вежлива, но неизвестно, что выкинет через пару минут. К тому же…девчонок она заинтересовала.
– Не знала, что у Марата есть сестренка, – протянула Маша, глядя на спокойную и невозмутимую девочку. Я бы нервничала, если бы каждый мой жест сдабривали таким количеством внимания, а Сашка наоборот, держалась с достоинством. – Странная какая-то. Заторможенная.
– Нормальная она, – заступилась за девочку. – Просто у нее характер другой.
– А она ему родная?
– Двоюродная.
– Чеченка? – хорошенькое личико Машки брезгливо скривилось.
– Нет. Она по матери родственница.
– Ааа.
Машка хоть и была моей подругой, но недостатки я ее видела. Она по-мещански узкомыслящая, и если кто-то отличался, тем более, по национальному признаку – а если еще и успеха добился – то Маша его обливала тонной презрения. Она мыслила шаблонами, была суеверной и не любила евреев. Родители ее под стать, так что неудивительно, что подруга выросла такой. Но все-таки, несмотря на недостатки, Машка верная, преданная и за своих всегда горой. Да и дружим с пеленок.
Но Марат ей не нравился. Не раз я слышала, как она его костерит. Пугает меня, мол, паранджу на тебя наденет, запрет в доме и заставит детей пачками рожать. Я только смеюсь. Ее предубеждения очень часто ухудшают зрение. Она совсем Марата не знает.
Скоро девушки потеряли интерес к Саше, да и та к нам в компанию не стремилась, предпочитая свои дела нашим посиделкам. Хотя звали.
Вообще, Саша росла очень замкнутой и нелюдимой. Не любила людей, и иногда мне казалось, что любое общение с ними для нее пытка. Вынужденная мера.
На лице девочки всегда холодное выражение, от которого и без того слишком специфичное лицо становилось почти отталкивающим. И слишком цепкие глаза. Единственное, что в Саше не застывало в ледяной маске. Когда я вспоминала девочку, на ум приходила змея. Большая, холодная, неподвижная. Саша такая же. Неподвижная, ледяная – она могла на одном месте просидеть несколько часов, не двигаясь вообще. С застывшим лицом, и только черные цепкие глазки следят за действиями, происходящими поблизости. В глубине души я была ей почти благодарна, что она уходит на кухню и не нервирует девчонок. Я привыкла. Они – нет.
Все изменилось после того как мы с Маратом приехали с ужина в честь юбилея пожилой пары, которая была хорошими друзьями моих родителей. Что-то там сорвалось, и торжество отменили, сославшись на туманные причины. Мы не расстроились, ибо ничего интересного там быть не могло. Купили рулет и вернулись домой…застав Сашу. Необычную Сашу.
Она выглядела…странно. Всегда холодная, вся в себе девочка, откалывающая такие номера, повергла меня в шок. Не каждый день я вижу эту Сашу. В моем платье, воинственно размахивающая и стучащая по гитаре, девочка подпевала какой-то какофонии, которую мы с Маратом услышали еще на первом этаже. Я еще удивлялась, кто в здравом уме эту тарабарщину слушает.
Саша была…живая. И пусть выглядела нелепо в моем платье, которое было велико ей размеров на пять, так что оголяло одно худое плечо. Острые локти расставлены в разные стороны, а гитара в тонких руках кажется невыносимо большой. А когда Марат стукнул по магнитофону, вырубая завывания, и Саша к нам повернулась…Я не знала – то ли плакать, то ли смеяться. Странная, с этой помадой, из-за которой выглядит как клоун, с неровными разметавшимися черными волосами, короткие пряди которых торчат в разные стороны…
Саша всегда казалась мне замороженной и даже мертвой, слишком старой для своего тела и возраста. Это пугало и заставляло задаваться вопросом – а надо ли спасать дряхлую старушку, изборожденную глубокими морщинами? В девочке чувствовалось отчаянье и покорность судьбе – но не обстоятельствам. Эта покорность напоминала ту, которая наступает перед смертью. За пару часов, может быть больше. А Саша в таком состоянии жила всегда.
Опровержение стояло перед моими глазами – запыхавшееся, с каждой секундой все сильнее краснеющее, но живое. Задорное, веселое – как и полагается девочке, ребенку пятнадцати лет. И мне было не жаль платья и испорченной помады, чтобы увидеть Сашу такой. Потому что все чаще мне казалось, что мы делаем это зря. Теперь вижу – не зря. Пусть требуется много времени, но она отогревается. Лед, покрывавший девочку и пробравшийся к ней вглубь, постепенно тает. Она уже не бесполое животное, ощеривающееся на всех и каждого, она человек – со своими интересами, предпочтениями и желаниями.
В то время мне важно было знать, что это все не просто так, не в молоко уходит. Просто больно и неприятно постоянно осознавать, что все твои старания бесследно исчезают, растворяясь в бездне темноты.
Как я потом поняла, Саша воспринимала свое поведение в тот вечер как слабость. И говорить о нем не любила. Хотя Марату нравилось над ней подтрунивать поначалу, наблюдая, как бледное лицо пунцовеет с каждой секундой сильнее, а из ушей чуть ли не идет пар. Но я давно заметила, что девочка болезненно-самолюбива, а значит, малейшее напоминание о промахе, и она замкнется в себе.
Закроется, и достучаться до нее больше не получится.
Наверное, после этого случая, мы с Сашей по-настоящему близко сошлись. Раньше между нами всегда висело отчуждение, что-то непреодолимое, и она всегда была ближе к Марату, чем ко мне. С ним она закрывалась по вечерам на кухне, рассказывая ему о прошедшем дне, о том, что узнала, и о том, что ей рассказывали. Делилась с ним переживаниями, своими мыслями и выводами. Если я пыталась спросить ее о чем-то, возможно, посоветовать или проявить участие, Саша все пропускала мимо ушей. Либо отстраненно кивала и продолжала заниматься своими делами, либо молча уходила куда-нибудь. Конечно, мне было обидно, потому что я подходила к ней с искренней заботой и вниманием. Даже Марату все рассказала, не жалуясь и не закладывая, а пытаясь понять.
– Это не твоя вина, Ксюш, – успокаивающе пояснил Марат. – Девчонка сама по себе такая.
– Но с тобой она нормально общается! – почти обвиняюще воскликнула я. Конечно, Марат в этом не виноват, но и я не виновата. Мы оба нормальные с ним люди, но почему тогда на меня, как выражается Саша, кладут, а его уважают? – Я же вижу! Она тебя слушает. И слушается. А если я пытаюсь с ней поговорить…
Даже слов не было. Я лишь беспомощно руками взмахнула, а потом устало закрыла лицо, поставив локти на стол.
– Зачем я вообще что-то делаю? Она меня ни во что не ставит.
У парня около рта залегли недовольные складки.
– Она что-то сделала опять?
– Она ничего не сделала мне, Марат. И зачем ты так говоришь? Саша просто на меня…как она говорит? Ах да, забивает. Я говорю, а она ко мне спиной поворачивается на середине фразы…
– Я поговорю с ней, – успокаивающе заверил Марат. – Ксюш, ну не расстраивайся.
Он передо мной присел на корточки и умоляюще снизу вверх поглядел в глаза. Но все равно я видела, что глазки-то лукаво поблескивают. Марат меня, конечно, успокоил тогда, но осадок все равно остался. И хотя слово сдержал – Саша теперь меня слушала. Но это было вынужденное одолжение. А я не слепая.
После истории с платьем все изменилось. Абсолютно все. Теперь Саша постоянно крутилась около меня любопытным хвостиком. Утром, собираясь в университет, я садилась перед зеркалом, и начинала краситься. У меня было много косметики – дорогой, качественной и со вкусом подобранной. А еще у меня была умная мама, которая в детстве мне все популярно рассказала и объяснила. Я в совершенстве знала обо всем, что касалось красоты. Будь я обычной девушкой, с легкостью выучилась бы на парикмахера или стилиста. Тогда такого в России не было, через пару лет появилось, но это дело, с которым я без сомнения справилась бы.
Я рассказывала Саше о видах косметики, правилах пользования, хотя для меня самой было дико объяснять разницу между пудрой и румянами. Казалось немного странным, что она не знала ничего о помаде, тенях…Но если она читать до недавнего времени не умела…
– Тебе только пока рано краситься, – предупредила я на всякий случай. Хотя если Саша захочет, мое предупреждение ее не остановит. – Вот подрастешь, сформируешься немного…
– А когда ты начала это все использовать? – девочка жадно рассматривала пузырьки и коробочки.
– В семнадцать или восемнадцать. Мне мама хоть и объяснила все в детстве, краситься долго не разрешала.
– Зачем тогда объяснять?
– На будущее.
Теперь Саша слушала меня с интересом, и я не чувствовала себя за бортом, как раньше. Сейчас именно я заняла центральное место, и пусть звучит немного нехорошо и самодовольно, но мне это нравилось. Я этим гордилась. Мне наконец-то воздавалось по заслугам. Оказалось, мне стало важным быть для этой девочки нужной.
Я учила ее держаться за столом, в обществе. С боем воевала с ней из-за локтей на столе – от этой привычки дольше всего ее отучала.
– Мне так удобно, – упиралась как баран Саша.
– Так не принято, Саш. Ты живешь в обществе. Здесь все так делают. Ты погляди – и я, и Марат. Все так делают.
– А я не могу, – упрямо выдвигая острый подбородок, спорила она.
– Ты можешь, но не хочешь, – парировала я.
– Я не могу! Потому что я не могу есть и думать о локтях. Это вы такие умные.
– А мы о них не думаем. Это привычка, Саш. И ты привыкнешь.
Она хоть и фыркала недоверчиво, но старалась. Хотела научиться и понять. Это главное.
Как-то в конце осени Саша ко мне подошла и начала нарезать вокруг меня круги. Говорить не спешила, но кружила настойчиво.
– Ты что-то хотела? – мило улыбнулась девочке.
Та очень быстро закивала, так что я вздрогнула от неожиданности, и придвинулась ко мне поближе. Очень резко протянула к моему лицу руку, и я испуганно отшатнулась. Пугали такие жесты – уверенные, неожиданные, к тому же перед лицом. К тому же от Саши.
Возможно, девочка поняла, что я ощутила. Она ухмыльнулась, цинично и успокаивающе одновременно, и качнула головой, так что длинные пряди упали ей на глаза.
– Расслабься. Убивать сегодня не буду. У тебя уши проколоны.
– Проколоты, – поправила я.
– Да. Как ты это делала?
Она меня озадачила.
– Не знаю, – сказала я, нахмурив лоб. – Я маленькая была.
– Я тоже хочу.
– Ну хочешь – давай сделаем.
– Иголку дать? – живо поинтересовалась девочка.
От неожиданности я закашлялась.
– Ты мне предлагаешь? Я не могу. Я крови боюсь.
– А Марат умеет?
Марат, конечно, у меня многое умеет, но вряд ли у него много практики по прокалыванию ушей девочкам.
– А зачем тебе Марат? Давай съездим и тебе все сделают.
– Куда?
Точного адреса я не знала, но неужели в Москве нет места, где покалывают уши? Найдем.
Нашли. Через полтора часа. Но нашли. Выбрали сережки, причем Сашка, при всей своей проснувшейся тяги к прекрасному, ткнула не глядя. Женщина начала подготавливать иголку.
Когда ей сделали прокол, сморщилась именно я. Не Саша. Девочка сидела неподвижно, со скучающим лицом разглядывала висящий на противоположной стене плакат. Лицо даже не дернулось.
– Все, – женщина Сашу по плечу хлопнула, и она поспешно встала. – Хлоргексидином промывайте с месяц, а потом можете на золото заменить.
– Спасибо, – я поблагодарила мастера и расплатилась.
В тот день мы гуляли. Несмотря на прохладную и промозглую осень и мрачные улицы. Все-таки с контролем, наверное, мы перестарались. Саша выглядела счастливой, когда гуляла.
– Ты храбрая, – сказала я в середине разговора, вспомнив большую иглу и отсутствующее выражение лица. Саша непонимающе выгнула бровь. – Ты даже не шелохнулась, когда тебе уши прокалывали.
– А зачем? – тягуче отозвалась девочка, вмиг поскучнев. – Я же сама захотела.
– Все равно. Это больно.
– Ты боишься боли? – теперь она косилась с интересом.
При всей своей кажущейся необразованности и ограниченности, Саша могла разговаривать на разные темы. Я могла говорить с ней на разные темы, не в состоянии поднять их в кругу родителей и друзей. И с Сашкой не надо было казаться лучше. Это не есть хорошо, ибо человек должен стремиться вверх, но с девочкой можно было расслабиться. Если она настроена дружелюбно. Как сейчас.
– Все боятся, – смахнула грязно-желтый лист с плеча.
– Боль разная бывает.
– Ты имеешь в виду физическую и духовную? – Саша неопределенно помотала головой. Я приняла это за утвердительный ответ. – Я любую боюсь. Но больше, наверное, духовную, – подумав, ответила я. – Она сильнее и глубже.
– Если тебе отрежут руку, состояние души будет волновать тебя в последнюю очередь.
