Текст книги "Трудные дети (СИ)"
Автор книги: Людмила Молчанова
Соавторы: Татьяна Кара
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 47 страниц)
Потребовалось пятнадцать минут, чтобы почувствовать почву под ногами. Стоило ее коснуться – как по заказу в окне ванной показалась светловолосая голова докторишки.
– Обманщица! Идиотка! Ты же разбиться могла! – надрывался он. – Ненормальная!
– Уж извини, – развела в ответ руками, – но через дверь ты меня не пускал, – попятилась к воротам, крикнув напоследок: – Увидимся днем!
В конце не удержалась и сделала неприличный жест, тут же рассмеявшись. Никто не может становиться между мной и моей целью. Особенно такой важной.
К шести забежала домой. Старушка сразу открыла, словно не сомневалась в том, что именно я стою под дверью.
– Сбежала-таки, – не спрашивала она.
– Угу.
– Твой доктор что сказал?
– Он был в шоке.
– Понятное дело. Чего пришла?
– Воды попить.
Она недовольно приподняла бровь, но пропустила и дала кружку. Потом проводила к двери.
В университете я не волновалась. Совершенно. Натянула капюшон на голову, закрыла лицо прядями и уткнулась в учебник, не обращая ни на кого внимание. Заходить мне предстояло в первой пятерке.
Вглядываясь в знакомое, располагающее и подбадривающее лицо профессора, читая билет, в котором каждый вопрос был мне знаком, я спокойно и четко отвечала на все вопросы.
Сдала? Сдала. В этом не было никаких сомнений.
Оставалось теперь вернуться под теплое крылышко своего врача.
Глава 50.
У нее аромат старого Голливуда, блюза и дикого урбана,
который можно найти только в большом городе.
Роман.
Почему-то и мысли не допускалось в моей голове, что мы с этим мужчиной когда-нибудь снова пересечемся. В то время для меня всякие романтические связи – даже как средство заработать денег и подняться – не рассматривались. Не потому что это низко или некрасиво, а потому что это банальные торгово-рыночные отношения, к которым я была не готова. Если рассматривать рынок, то меня смело можно было класть в корзину с надписью “Распродажа. Все по пять рублей”. На большее, увы, я пока не тянула, а пяти рублей мне не хватает. Если уж и идти по такому пути, искать мужика богатого, то в себя надо вкладывать, и вкладывать немало. А это риск, который я не могла себе позволить.
С другой стороны у меня что-то появилось. Например, приличная крыша над головой, учеба и новое имя – неплохая почва для старта. Но и ее надо было обработать, чтобы двигаться дальше. А молодой доктор Герлингер – как будто был с другой планеты, с другого мира, и относился он к тому типу мужчин, о которых я изредка слышала и никогда близко не пересекалась. Правильный, умный, красивый, интеллигентный – словом, принц да и только. И внешность его была как раз для принца – высокий, стройный, потрясающий блондин с мужественными чертами лица. Нос, скулы, подбородок – в каждой черточке чувствовалась порода, выхолощенная и вылощенная; потрясающая смесь генов, и почему-то в случае с Ромой у меня всегда возникала ассоциация с коллекционным вином, которое так обожал его отец.
Расставшись с ним и уехав из больницы, я не рассчитывала на новую встречу. Но столкнувшись с этим мужчиной на улице, встретившись с ним взглядом – я отчетливо поняла, чего хочу от него и как. Моментально созрел план, на удивление точный и продуманный в деталях, и не было никаких сомнений в собственных силах. Я знала, что ему требуется и в каких количествах. Надеть еще одну маску? Ерунда. Их и так уже было много, одной больше, одной меньше – роли не играет. В оркестре моей жизни Роме была отведена далеко не последняя роль.
После своего первого сданного экзамена я вернулась в больницу, и любезный Роман, скрестив руки на обтянутой белым халатом груди, карающей скалой застыл в дверях отделения.
Сурово хмурил светлые брови, смотрел укоряющим взглядом, видимо, устыдить пытался, но мой сияющий и довольный вид совершенно сбил ему настрой.
– Сдала?
– Конечно. Но только первый.
Он тяжело вздохнул, видимо, морально примирившись с тем, что в будущем придется меня отпустить. Мой доктор глупым не был, к тому же успел собственными глазами убедиться в том, что не следует становиться между мной и моими планами. В лучшем случае – я вылезу в окно. Про худший – он не мог и подумать.
– Отлично. Тогда разворачивайся и дуй за мной.
Я с подозрением прищурилась и припомнила его вчерашние слова об обследовании.
– Лампочку в меня совать будешь? – напряглась и отпрянула подальше. Глотать всякую гадость не хотелось.
– Я в тебя ничего совать не буду.
Звучало двусмысленно, и не сдержавшись, я весело фыркнула. Доктор обернулся и с непониманием на меня посмотрел, поэтому пришлось натянуть вежливое и слегка скучающее выражение.
– Не обращай внимание. Это нервное.
В больнице я пролежала две недели, но по выходным меня отпускали домой. А там я с утра до ночи драила, вытирала, стирала, убирала, и бабка, очевидно, отрываясь за потерянные дни, когда она не могла до меня добраться и, соответственно, достать, теперь отрывалась по полной программе. Рассиживалась вальяжно в кресле, ногу на ногу закидывала и только рукой махала, указывая на ту или иную часть комнаты.
Я отъелась. Отогрелась. Набрала два килограмма на больничной еде. После вынужденной голодовки она казалась невообразимо вкусной и горячей, но остальные пациенты, во всяком случае те, с которыми я лежала в одной палате, плевались и ходить на завтраки, обеды и ужины отказывались. Лишь полдники ели.
Молодой Герлингер выписал мне диету, дал рекомендации насчет моего здоровья, питания и образа жизни в частности. Жирное, сладкое, соленое…То нельзя, это нельзя. Я, конечно, кивала и делала серьезное вдумчивое лицо, но толку то, если денег мне хватает только на вредные супы, от которых, по его словам, когда-нибудь мой организм загнется.
Очередные трудности были позади, еще столько же впереди – и я была готова покорять новые вершины.
Нужно было всерьез думать насчет комнаты в студенческом общежитие. Началась бумажная волокита, бесконечные посещения универа, в который мне приходилось каждый день ходить пешком – туда и обратно – потому что денег не было. Я во что бы то ни стало вознамерилась выжать все, что могла. Узнавала про стипендию – копейки, даже меньше, чем старуха платит; интересовалась по поводу социальной стипендии, но честно сказать, боялась за нее браться. Много бумажек нужно, а бумажки – весточка из прошлого Саши Волковой, а его мне ворошить не хотелось. Я узнала про повышенную стипендию, которая оказалась дополнительным стимулом, но и ее, если все получится, ждать не меньше года. А еще…За разбитую комнату в общежитие нужно было платить. Мне, как бюджетнику, цену снижали, но все равно – денег ноль, еды ноль, а в перспективе – комнатушка с тараканами, которую предстояло к кем-то делить.
Да и собственное здоровье…На список лекарств, оставленный любезным доктором, денег не было, на “правильную” еду – тоже. Но помощь пришла откуда не ждали.
Моя старушка, эта костлявая курица, по-прежнему гоняла меня нещадно. Пилила, упрекала в глупости и невежестве, доводила до полусмерти от усталости, и на мое справедливое:
– Я же все-таки только из больницы.
Следовало ее невозмутимое:
– А мне плевать.
Винить старуху было лицемерно, потому что я бы так же сказала, но другое дело, что ее высказывание касалось меня лично, а тут разговор другой. В общем, все стало как раньше – я курила, перебивалась нехитрой едой и половиной буханки в неделю, пока совершенно неожиданно Элеонора Авраамовна не позвала меня к столу.
– Чего вам? – мои руки и ноги отваливались от усталости и многочасовой ходьбы, уборка была давно завершена, и старуха потревожила мой законный отдых. Конечно, я была недовольна. Ровно до того момента, как перед моим носом на стол с громким звуком не опустилась полупустая – а для меня полуполная – тарелка с овсяной кашей. – Это мне?
– Тебе, – с брезгливым выражением лица старушка мизинцем подтолкнула тарелку ближе, а затем махнула головой в сторону подставки со столовыми приборами. – Ложку сама возьмешь, руки не отвалятся. И ради бога, милочка, постарайся не чавкать.
Мое удивление было настолько сильным, что я даже спорить не стала. Молча взяла ложку и буквально за пару минут проглотила всю кашу.
– Добавки не дам, – сразу предупредила бабка и погрозила мне столовым ножом, которым мазало масло на булку. – И не проси. И вообще, милочка, где твои манеры? Как свинья какая-то проглотила все за три секунды и готово. Так не едят. Чтобы насытиться, еду растягивают, кладут в рот мелкими порциями. Ай, кому я это все объясняю? Деревня.
Я начала питаться. По-настоящему. Настоящей горячей едой по три раза в день. Порции были маленькими, правда, стоит сказать, они лишь слегка уступали порциям Элеоноры Авраамовны – старушка показала себя сторонницей правильного образа жизни, поэтому: ела медленно, жевала долго и потребляла только полезные и свежие продукты. Без всяких там ГМО, как любила говорить она. Что такое ГМО – я понятия не имела, но послушно ела до крошки все то, что она милостиво давала.
Однако я рано радовалась. О внезапно проснувшемся человеколюбии в этой иссохшейся мумии можно было и не мечтать. Вопросы задавать я, конечно, не спешила – вдруг, отнимут последнее, но мысленно была настороже. Все выяснилось буквально к следующей мизерной зарплате.
– Это что такое? – я непонимающе вертела в руках три бумажки, каждая номиналом по сто рублей, и ожесточенно хмурилась. Даже губами беззвучно шевелила, о мысленно, где-то глубоко, уже чуяла подвох. – Вы и так мне копейки платите, но это просто смешно! Где моя зарплата?
Бабуська любезно улыбнулась, продемонстрировав крепкие и целые зубы, откинулась в плетеном кресле-качалке и нацепила на переносицу пенсне.
– У тебя в желудке.
– Не поняла.
– Ты что думаешь, милочка, я тебя просто так буду кормить? По велению души? За все надо платить.
– Моей зарплатой?
Она пожала худыми плечами.
– Не нравится – дело твое. Но в этом месяце ты все равно больше не получишь.
Вначале я разъярилась, и очень сильно. Меня преследовало ощущение, что бабка нагло обворовала мою персону, и это чувство жалило пчелой. На рефлексе само собой выходило и хамство, и желание отплатить, заставить вернуть свое, но стоило немного отойти и подумать, как все оказалось не так уж плохо. Сама я на четыреста рублей в месяц не смогла бы так питаться, какими маленькими порции не были бы. И после долгих вычислений и прикидок, пришлось признать, что лучше получать триста рублей, но быть сытой и жить в тепле, чем такие же жалкие семьсот и каждый месяц навещать уважаемого Герлингера в больнице.
Это не единственная помощь, которая неожиданно пришла ко мне от этой не самой, во всех смыслах, приятной и легкой женщины. И далеко не самая значимая, во всяком случае если смотреть с высоты лет.
Нежданно-негаданная встреча с прошлым в лице Коли Плетнева не прошла даром. Она напомнила и всколыхнула то, от чего поначалу я всеми силами пыталась отмахнуться и, в каком-то смысле, спрятать голову в песок, как позорный страус. Да, я стала мнительной, дерганой и нервной, и к сожалению, эти три качества остались со мной на долгие и долгие годы вплоть до роковой встречи, да и после нее потребовалось время, чтобы от них избавиться.
Моя мнительность до встречи с Колей носила примитивный характер – кепки с козырьком, сутулость, получасовая прогулка по безлюдным местам и только в случае крайней необходимости, вздрагивание от дверного звонка и просто от взгляда незнакомых людей. Но ведь так не могло продолжаться всю жизнь. А как по-другому – я на тот момент не представляла.
Осветляющая краска, купленная до больницы, мирно ждала меня на полке комода, и прямо перед университетом я планировала ею воспользоваться. Меня ничуть не волновало то, что волосы могут испортиться, что такой цвет мне не пойдет и прочие женские глупости. Моя жизнь выше глупостей. Поэтому буквально за пару дней до первого сентября я взяла одноразовую тарелку, смешала в ней все компоненты и получила отвратительно воняющую смесь непонятного и не слишком приятного цвета. Был вечер, старушенция благополучно дрыхла и мне не мешала, так что передвигалась я свободно. Вышла буквально на минуту в свою комнату за расческой, вернулась и увидела, как бабка смывает остатки смеси в раковину. От шока у меня отвисла челюсть.
– Вы что творите? – ошарашенно выдохнула я. Вырвала тарелку из ее пальцев, но в ней не осталось ни капли краски. Ноль. Снова. – Вы хоть понимаете, что я за нее деньги заплатила?
– За эту гадость? Дура девка.
– Да что вы говорите?! Это не дает вам право…
– Дает! – она с размаху саданула кулачком по белой раковине. – Это мой дом, и я не буду дышать здесь твоей отравой! Навоняла здесь, и думаешь, что тебе все с рук сойдет? Нет, милочка. И учти, в своем доме я девицы легкого поведения не потерплю!
– Чего-о?! – возмущенно вскинулась и взмахнула пластмассовой тарелкой, которую по-прежнему сжимала побелевшими пальцами. – Какая я тебе шлюха?!
– Такой дрянью только они и мажутся! Я и так терплю твое невежество и непроходимую тупость. Но вульгарность? Уволь меня. Если хочешь дешевой красоты – выматывай на улицу.
Она думала, что мне нужно дешевое внимание, дешевая популярность и красота, но на самом деле – они мне не сдались совершенно. Мне нужно было жить, так жить, чтобы ходить по улицам и не втягивать голову в плечи, не вздрагивать испуганно и не шугаться людей. Потому что люди – самая главная моя возможность, тот фактор, который мог бы сыграть в моей жизни решающую роль. А как им пользоваться, если я не выхожу из дома?
Она думала, что я просто тщеславно хочу быть красивой и желанной. Пусть так. Я не собиралась ничего ей объяснять. Мое прошлое – где-то и кем-то захоронено и касается только двух людей, одним из которых являюсь я сама. Но тем не менее бабулька решила мне помочь. Не ради меня самой, а всего лишь движимая азартом, вызовом, а создание из деревенской, по ее мнению, клуши – леди, являлось вызовом и практически невыполнимой миссией.
– Я еще сделаю из тебя конфетку, – угрожающе подняв указательный палец, говорила бабка. – Так и знай. Только ради бога, милочка, запомни одно правило.
– Важное?
– Для тебя – очень.
– И какое? – с вызовом вскидывала подбородок, не сдаваясь под решительным натиском.
– Открывай рот только в самых крайних случаях. Самых крайних. Молчаливая женщина – уже наполовину умная женщина.
То, что я стала такой, какой стала, – наполовину ее заслуга, пусть Элеонора Авраамовна не ставила цели облагодетельствовать меня. Она просто боролась с собственной скукой. А последствия этой борьбы – определили мою дальнейшую жизнь.
Глава 51.
Нет денег – купи черное платье.
Есть деньги – купи черное платье.
Есть выбор – купи два черных платья.
Элеонора Авраамовна.
Измениться внешне – это не только радикально поменять цвет волос, спрятать лицо за очками с большой оправой и нарядиться в мешковатые тряпки, скрывающие все контуры тела. Скорее, даже не столько все это, как нечто совсем другое. Когда мы узнаем человека, то лишь в последнюю очередь обращаем внимание на цвет и длину волос, и даже лицо удостаивается взглядом далеко не первым. Мы смотрим на осанку и разворот плеч. На манеру склонять голову и двигать руками. И самое, наверное, главное – это походка. И голос. Без сомнения голос.
Сама я не сразу это поняла, несмотря на то, что какую-то часть жизни жила на улице. Беспризорник – уже достаточно хорошая маскировка. Ты никому не нужен, а если еще и бегаешь быстро, то уж точно никаких проблем не возникнет. Потребности прятаться раньше не было. И вполне вероятно, что если бы не старуха, то меня самой хватило бы лишь на покраску волос да уродливые очки. Элеонора Авраамовна очень отчетливо объяснила мне все эти, казалось бы, нехитрые вещи, а главное, очень вовремя.
Говоря буквально, мне снова пришлось себя перекроить. Разрезать на мелкие части, разобрать мозаику и снова собрать, чтобы получить новую картинку. Терять было нечего, отступать – некуда, поэтому я не сопротивлялась и активно кромсала сама себя. Хуже уже не будет.
Элеонора Авраамовна не скупилась в выражениях. Она и раньше-то не слишком подбирала слова, а уж теперь, когда я стала от нее зависеть, то и вовсе распоясалась. Держала меня в кулаке, помыкала как хотела, а я терпела. И мы обе знали, что я буду терпеть что угодно, лишь бы добиться своего.
Буквально на следующий день после безмолвного согласия, мне пришлось узнать о себе много нового. Я искренне считала, что за четыре с лишним года “не на улице” полностью изменилась. Говорила правильно, знала много и держалась с достоинством. И не видела смысла скрывать, что горжусь этим. Старуха в момент разбила все мои тщеславные и самодовольные представления о самой себе.
– Что это? Ну что это? – морщилась старуха и с укоризной качала головой, глядя на мою фигуру. Она заставила встать меня прямо посередине просторной гостинице, где перед этим приказала сдвинуть круглый стол к стене, и теперь нарезала вокруг меня круги, периодически бурча себе под нос не самые лицеприятные вещи. – Как ты стоишь? Как ты ходишь, в конце концов?
– Ногами я хожу.
– Я вижу. Господи, милочка, я понимаю, что ты всю жизнь прожила в глухомани и доила коров, но это…Вот что это за вопросительный знак такой? – сухая морщинистая ладонь легла мне между лопаток и с неожиданной силой надавила, заставив меня выгнуться и расправить плечи. – Ты горб решила себе заработать? Выпрями спину, сказала!
Я слушалась, осанку держала, но минут через десять-пятнадцать снова расслаблялась, плечи опускались, спина сутулилась, и тело принимало ту форму, к которой привыкло. Бабка гневно покрикивала, и тогда я снова стремительно выпрямлялась, чтобы через какое-то время вернуться в привычное состояние.
Тогда старушка достала мне корсет для осанки цвета постаревшей слоновой кости. Он был неудобным, натирал и стягивал неимоверно, и казалось, выгибал меня под таким неестественным углом, что это должно было бросаться в глаза. Небольшая грудь сильно выдавалась вперед, плечи были неудобно вывернуты, спина – в постоянном напряжении. Дискомфорт жуткий, который, к тому же, не добавлял уверенности в собственных силах. Волосы, закрывавшие лицо, и спрятанная фигура позволяли чувствовать себя защищенной, такая осанка – нет. Тем не менее я смирилась и привыкла.
– Сколько мне эту хрень носить? – по привычке ворчала я и пыталась ослабить тугие лямки, стягивающие плечи.
– Столько, сколько надо.
– И в универ?
– Если понадобится, ты в ней спать будешь, – отрезала старушка, ясно давая понять, что мое нытье ей надоело. Пришлось прикусить язык и засунуть усталость куда подальше. Она какое-то время сверлила меня взглядом, словно ждала продолжения сцены, а, не дождавшись, удовлетворенно кивнула. – Так-то лучше, милочка. Учись держать язык за зубами.
Это только малая часть “репрессий”, как говорила старушка, которые применялись ко мне.
Старуха заставляла меня правильно двигаться – не сразу, а через какое-то время. Я такое только в кино видела пару раз, но она на полном серьезе вручила мне огромный пыльный талмуд, водрузила его на мою макушку и заставила мерить расчетливыми и небольшими шагами гостиную.
– Вы всерьез думаете, что я как дура буду ходить с книгой на голове?
Она улыбалась, легко передергивала плечами и уверенно заявляла:
– Ну да.
Туда-сюда, туда-сюда…Я ходила как маятник, и уже чисто на автомате разворачивалась, шла и снова разворачивалась, до тех пор, пока книга не падала вниз. И бабка не гнушалась телесных проявлений неудовольствия. Не била, но тычки и подзатыльники были обычным делом, если не справлялась. Поначалу я не справлялась часто.
Сколько лет это длилось? Да я не знаю, если честно. Но через год у меня получилось нормально ходить.
– Ты должна плыть, – наставляла старушка, эмоционально размахивая руками перед моим лицом. – Как по воздуху. Брось свои вихляния голой задницей – это не красиво.
– Мужикам нравится.
– Им и путаны нравятся.
– Это?..
– Проститутки, милочка, проститутки. А еще мужики, как ты выразилась, самогонку любят и папиросы. Что теперь, самогонкой становиться? Ты, в первую очередь, себя любить должна.
– Я себя люблю.
Она нервничала из-за моей тупости, о чем не уставала повторять. Вот и сейчас раздраженно выдохнула и потянулась за своим мундштуком.
– Любить не просто так, а за дело. Ты должна на себя со стороны смотреть и влюбиться. До безумия. Иди к зеркалу.
Настороженно прищурилась и напряглась, справедливо не ожидая ничего хорошего. Все ее просьбы, а уж приказы – тем более – были если не плачевными, то затратными точно. Причем во всех смыслах.
– Зачем?
– Надо. Живо к зеркалу.
Вздохнув, внутренне собралась и шагнула к зеркалу в медной старой раме, которое показало мое измученное тело в полный рост.
– Что ты видишь?
– Себя. Что же еще?
– Тебе нравится то, что ты видишь? – Элеонора Авраамовна выпустила аккуратные колечки дыма и изящным движением отставила мундштук с тлеющей в нем сигаретой в сторону. – Что ты на меня вылупилась?! Туда смотри.
В зеркале отразилась гибкая, худая фигура, облаченная в широкие спортивные шорты, не стеснявшие движений, лифчик и корректирующий корсет, который я еще пока носила. На ногах красовались неудобные, жесткие туфли с тупым носом и высоким каблуком, которые мне на время “занятий” дала старуха. И я даже не удивилась, узнав, что эти туфли относятся к первой половине прошлого века. По ним видно.
А так все как обычно – мое лицо, мои глаза и мои губы. Ничего радикально нового я не увидела и не разглядела. Поэтому, некоторое время помявшись, выдавила не слишком уверенное:
– Ну да. Ничего так.
– Ничего так! – передразнила старуха и излишне сильно стряхнула сигарету. Пепел посыпался прямо на только что выдраенный мною паркет. – Слышишь себя? Ничего так! Это плохо. У тебя должно дух захватывать от того, что ты в зеркале видишь! Каждый раз. На протяжении всей твоей никчемной жизни.
– Почему никчемной? – обиделась я.
– Потому. Давай дальше.
И я занималась дальше. Честно сказать, вначале, пока еще результата, так сказать, налицо не было, дело двигалось со скрипом. Но после первых ощутимых плодов, созревших и заметных глазу, изменения пошли куда бодрее.
Во мне изменилось буквально все. Осанка, походка, манера держаться. Даже голос. Старуху мой голос категорически не устраивал, и она заставила меня начать говорить по-другому. Это очень трудно. В конце концов, голос – не осанка, которую можно скорректировать специальным корсетом и привычкой. Мне приходилось контролировать себя каждую минуту – с утра до ночи. Каждый день каждой недели. Я сбивалась – чаще всего в университете, вдали от старухи. И хуже всего, не замечала этого сразу, только через какое-то время. Злилась на себя жутко, психовала, снова регулировала голос, делая его бархатным, ровным, с ноткой – всего лишь ноткой – чувственности и эротизма, для того чтобы только раздразнить, заинтриговать, а не вывалить всю подноготную перед лицом.
Элеонора Авраамовна говорила, что голос должен с ума сводить, чтобы мужчина полцарства отдал за какое-нибудь произнесенное слово. Хотя бы одно. Голос должен быть таким, чтобы мужика удалось притянуть к женщине со страшной, непреодолимой силой, потому что, по ее словам, мордашек красивых много, а зрение – не единственный орган чувств, даже у такой примитивной особи как мужчина. И это вершину я преодолела – не сразу, но все-таки.
В конечном счете, картинка собралась во что-то новое, продемонстрировала кого-то другого, пусть лицо, волосы и глаза остались теми же. Потребовался не год, и не два, и наверное, не три – если честно, я и сама не знаю, когда миновала финишную черту, но перед Романом я предстала леди. Красивой, умной – не девушкой – женщиной. У меня появились собственные шарм и грация – понятия, о которых я и представления не имела даже в прошлой жизни. Я смотрела в зеркало и восхищалась собой: чувственными губами, изогнувшимися в таинственной полуулыбке, манящими глазами, которые, как теперь мне объяснили, могут затягивать как омуты, – и ведь они затягивали, и многих, – фарфоровой бледной кожей, пусть она и была результатом нездорового детства и оставшихся болячек. Кого это интересует? Главное – какое это производит впечатление. А впечатление я производила.
Я очень долго не знала, да и не горела желанием узнавать, откуда столько знаний и опыта у Элеоноры Авраамовны. Мне хватало того, что она, не особо жадничая, делится ими со мной.
Она вложила в мою бестолковую голову правила поведения – не те основы, что я изучила в прошлой жизни, наблюдая за Ксюшей и ее знакомыми, а настоящие правила, самые отточенные и безупречные, так что не смогла бы придраться и особа королевской крови.
Она вложила в мою голову знания – именно те знания, что помогли мне получить выгоду – во всех смыслах – из не слишком привлекательного для меня дела. Старуха обеспечила меня прекрасной материальной базой, и пусть я была напрочь лишена эстетического созерцания, вкуса и созидания в том смысле, которое применимо к искусству во всех его проявлениях, чутье и та самая база выручали меня всю жизнь, помогая выбрать единственно верное и прибыльное решение из множества проектов и вариантов.
Я не могу сказать, что во всем – исключительно ее заслуга. Я сама по себе училась и черпала многое, где могла и не могла, по крупицам собирая полезные знания и изо всех сил стараясь не уступать окружавшим меня людям. Тогда было неясно видно – но планка у меня стояла очень высокая, просто очень, и приходилось изо всех сил тянуться. Наверное, это правильно, потому что, оглянувшись назад, посмотрев вниз с вершины, на которую удалось взобраться, у меня захватило дух от того, какой путь я проделала и как высоко залезла. И с этой вершины подавляющая часть людей мне уступала, что не могло не радовать.
Мною было получено множество советов – начиная от стиля, внешнего вида и заканчивая сферой человеческих отношений.
Скажу честно, использовать их все так и не удалось. Зато удалось добиться того, чего я хотела – и первым шагом был университет, во время учебы в котором я практиковалась и оттачивала свое мастерство. На практику отводилось пять лет, и от каждого года я взяла все, что было возможно.
Глава 52
Начало учебы подкралось совсем незаметно. Хуже того – в моем кармане были сущие копейки, которых хватило бы только на проезд. Меня все это совершенно не устраивало. С поступлением было связано столько планов, надежд и возможностей, многие из которых зависели от первого впечатления. А первое впечатление – это внешний вид и приветливость. Допустим, приветливость и зашкаливающее дружелюбие я еще могла изобразить, но что делать с внешностью? К тому моменту Элеонора Авраамовна только начала лепить из меня совершенство, сделала лишь первые шаги – нарядила в неудобный корсет, к примеру – а все остальное? Старые протертые джинсы с барахолки не слишком подходили, а на новую одежду, пусть даже не самую дорогую и качественную, денег не было.
Пришлось идти на поклон к старухе. Она сидела в гостиной, впрочем, как всегда, попивала чай с тортом, который ей кто-то из сонма гостей притащил, и притопывала в такт слегка скрипящему граммофону, который стоял на колченогом высоком табурете в углу. Я рядом остановилась, начала переминаться с ноги на ногу, но старуха в мою сторону даже головы не повернула. Наконец, не выдержав, громко кашлянула перед ее лицом и почти сразу же увидела ее недовольную гримасу.
– Чего тебе?
– У меня это…просьба личного характера.
– Нет!
– Но я же еще ничего не сказала! – возмущенно воскликнула я, уперев руку в бок.
Старуха отставила кружку, от которой поднимался пар, на стол и сложила руки на животе, откинувшись на спинку кресла.
– Сказала и достаточно. “У меня это…”, “Ну ты типа…”, “Короче…”. Все твои слова, начинающиеся с этих выражений, я буду пропускать мимо ушей, милочка. Ты не в своем селе, ты в столице.
Я дышала тяжело и громко, как паровоз, только что не кипела от ярости, и буравила взглядом седую, чуть вьющуюся и значительно поредевшую макушку бабульки. А она, как ни в чем не бывало, прихлебнула напиток, довольно причмокнула губами и, лукаво блеснув глазами, уставилась на меня. Ладно, будь по ее.
– Не соблаговолите ли выслушать меня, о…– надо было что-то придумать, но в голову лезла одна нецензурщина. -…светлейшая? – в конце концов, выкрутилась я и вдобавок, чтобы окончательно ее поразить, сделала издевательский книксен, стараясь, чтобы тот был похож на виденный мною по телевизору.
– Уже лучше. Только бы еще тон менее издевательский и вообще шикарно. Чего тебе?
– Вы можете за сентябрь заплатить мне сейчас, а не через две недели. Я отработаю все.
– Нет.
– Опять нет?
– Ты думала, что эти неуклюжие расшаркивания меня разжалобят? Увы. Нет, Александра, я все сказала. Никаких авансов и прочих послаблений. Скажи спасибо вон за это, – кивнула она на толстые эластичные лямки, слегка выглядывающие из-под разношенной мужской футболки. – Такой корсет не три рубля стоит.
– Какая вы щедрая, – поняв, что на этом фронте ничего не выйдет, наигранное и гипертрофированное уважение слетело с меня легкой шелухой, оставив недовольство и бессилие. Старуха ко мне интерес потеряла, начала хрипло подпевать голосившей певицы, а потом и вовсе отвернулась.
Эпитеты эпитетами – я могла хоть до посинения ругать каргу, но деньги было нужны и очень быстро. Работать где-то, кроме как на нее, бабка запрещала, но на учебу и в университет без каких-либо нареканий отпускала, причем на неопределенное время.
– Сходи-сходи, – соглашалась она с моими словами и изучающе прищуривалась, вглядываясь в мои глаза. – Толку, конечно, никакого, но и вреда не будет. Глядишь, чего-нибудь твоя пустая голова там и поднаберется.
Тридцатого августа, с самого раннего утра, я уже стояла на пороге квартиры и менторским тоном рассказывала хозяйке, что сегодня нам срочно требуется в университет. На весь день – до самого вечера.
– Зачем? – нахмурив морщинистый лоб, подозрительно поинтересовалась бабуська.
– Написать расписание, – принялась демонстративно загибать пальцы, перечисляя “список дел” на сегодня, – уточнить насчет стипендий, еще какие-то штуки…Откуда я знаю? Нам только все расскажут.
– Ну ладно. Придешь, будь любезна, почистить серебро. Которое в красной коробке.
– Конечно-конечно.
Оставив бабку за спиной, я пошла в люди – искать что-то такое быстрое, одноразовое и прибыльное. У меня были определенные наводки – я смотрела по сторонам, читала объявления и запоминала их, но теперь предстояло найти что-то конкретное. Через час я стояла около метро, натянув кепку на глаза, уворачивалась от бесконечного потока спешащих людей и совала им в лицо рекламные листовки. А в шесть вечера – поехала в сэконд-хэнд, чтобы выбрать там самую дешевую и по возможности самую презентабельную одежду. Ее было немного, прямо скажем, но из вороха разноцветного белья мне удалось откопать несколько стоящих и недорогих вещей. В какой раз за последнее время я была благодарна своему тщедушному и худому телу – у меня был почти детский размер, несмотря на рост, а здешние покупательницы преимущественно – гренадерские дамы, раз в пять толще меня в обхвате.
