Текст книги "Трудные дети (СИ)"
Автор книги: Людмила Молчанова
Соавторы: Татьяна Кара
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 47 страниц)
– Странное имя для голубя.
Уголки тонких губ в отвращении опустились вниз.
– Это фамилия художника, неуч.
Я примолкла, увидев, как старуху вывело из себя мое невежество.
Она еще поговорила со мной минут десять, узнала все, что требуется, и рассказала о моих обязанностях – убирать, стирать, изредка готовить, ходить по магазинам и прочее, прочее, прочее, что я слышала сегодня с десяток раз.
– Когда будешь убираться, – она сыпала на меня сухими наставлениями как из рога изобилия, – помни, откуда у тебя растут руки. И не забывай, что каждая вещь в этом доме дороже тебя раз в пять, а то и больше. Ах да, если я замечу, что ты как-то косо смотришь на мои вещи и не дай бог, пытаешься их украсть, пеняй на себя, потому что через час после этого ты окажешься в обезьяннике. А я замечу, милочка, в этом не сомневайся.
– Я поняла, – наградила старушку кротким взглядом. Что об стену горох, честное слово.
– Днем тебе запрещается отлучаться, только по моему разрешению. В магазин, например, или на почту. Сама я из дома не выхожу. Скажу говорю – никакие отговорки вроде “там не было сдачи” или “я потеряла” не принимаются. Ты всегда обязана приносить чеки и отчитываться о каждой покупке. Ясно?
– Да.
– Что еще, – бабуська в задумчивости покрутила между пальцами жемчужное ожерелье. – Ах да, насчет света. Каждый месяц я плачу за электричество сто пятьдесят рублей. Если в каком-либо месяце в квитанции будет стоять сумма, больше положенной – разницу оплачиваешь ты сама из собственного кармана.
– А если электричество подорожает? – просто так я не собиралась непонятно кому дарить собственные деньги. – Что тогда?
Бабка тяжелым взглядом смерила меня с головы до ног, явно недовольная тем, что ее перебили.
– Тогда я пересчитаю. Вроде все рассказала…Если что, по ходу дела объясню. Есть вопросы?
– Да. Один.
Тонкие нарисованные брови удивленно приподнялись.
– Вот как? И что за вопрос?
– Сколько вы будете мне платить?
– Семьсот рублей, – недрогнувшим и жестким тоном ответила бабка. Она и мысли не допускала о том, чтобы торговаться, и всеми силами давала об этом понять.
А ведь это копейки, которых мне вряд ли хватит на жизнь. С другой стороны…
– Я согласна.
– Отлично, – закряхтев, она поднялась с роскошного кресла и зашаркала к другой комнате. – Тогда пойдем.
Это было своего рода кладовкой. Да почему своего рода? Кладовкой это и было. Немаленькой, согласна, но без каких-либо окон и отверстий. Посередине моей новой комнаты в беспорядке валялись набитые чем-то коробки. Зато на стенах были наклеены обои, не бог весть какие – совковые, наверное, из какой-то газетной бумаги в цветочек, но тем не менее, они были. И была кровать – вполне себе нормальная, не проседающая до самого пола, а с чистым матрасом. И подушка пуховая. Развалившаяся тумбочка в ногах и шкаф без створок.
Бабка внимательно следила за моим лицом, в попытке увидеть ужас, страх или брезгливость. Но, во-первых, я потрясающе скрывала подлинные эмоции, во-вторых, ужаса после предыдущих условий по определению не могло быть. Никак.
– Меня все устраивает.
– Правда? – с заметным разочарованием протянула она, но тут же взяла себя в руки. – Что ж, тогда твой рабочий день наступает завтра. Можешь устраиваться.
– Я могу съездить за своими вещами?
– Пожалуйста. Но в девять двери этого дома закрываются, а я ложусь спать. И меня не волнует, где и как ты будешь ночевать.
– Я поняла.
Дорога до вокзала заняла час с лишним. И каково же было мое изумление, когда я увидела Риту на том же самом месте, где ее и оставила. Признаться, об этой блаженной я забыла. Девушка нервно притопывала ножкой и прижимала к груди свой чемодан вместе с моим истрепавшимся пакетом. Увидев меня, она на глазах расцвела, кинулась в мою сторону, всучила вещи и опрометью куда-то рванула. Вернувшись через несколько минут, Рита с выражением полного блаженства рухнула на неудобный стул.
– Что это было?
– Я в туалет хотела, – оправдываясь, ответила девушка. – Тебя долго не было. Ну что?
– Что?
– Ты нашла жилье?
– Нашла, – с загадочной полуулыбкой кивнула и вкратце рассказала о сегодняшнем дне. В конце пояснила: – Бабка эта, конечно, мымра еще та, но у нее есть кровать.
– И ванная?
– Даже раздельная.
Мы рассмеялись, одновременно вспомнив об ужасе общажной квартиры. Все, что было чуть лучше – казалось раем.
– Ну что, поехали?
Рита проворно подскочила, подтащила к себе чемодан и вопросительно на меня уставилась.
– Куда? – не поняла я.
– Домой. Мы же домой?
– Какие мы, Рита? Этой бабке нужна только одна девушка.
Девушка стремительно побледнела, так что синяки проступили особенно ярко, с ужасом пошатнулась и едва не выронила чемодан.
– А я? Как же я?
Я удивленно открыла рот. Только этого мне не хватало.
Глава 46.
Мне не нужна была Рита. Совершенно. И если честно, не возникало даже мысли, что мы с ней будем вместе. Вообще не было никаких нас и быть не могло. Точка.
Я украдкой кинула взгляд на вокзальные часы и мысленно прикинула, сколько времени уйдет на дорогу. Пять минут на Риту оставалось.
– Садись.
Она послушно села, поставив чемодан у своих ног, прилежно сложила руки на коленях и с доверчивостью уставилась на меня.
– Чего ты хочешь? – в лоб спросила у нее. Рита растерянно заморгала.
– Я?
– Ты.
– Я не знаю.
– Тогда зачем истерики?
Круглый подбородок нервно дернулся, девушка всхлипнула и с силой сжала руки в замок, так что тонкие пальцы побелели.
– Я просто не знаю…я думала…
– Рит, хочешь совет? – не дожидаясь ее ответа, я поднялась, провела ладонями по штанинам и забрала свой пакет. Бывшая соседка по-прежнему сидела и невидящим взглядом смотрела в пол, словно могла там увидеть что-то, кроме грязи. Но мне и не нужна была ее реакция. – Послушай, – присела перед ней на корточки и подняла ее лицо к своему, – найди работу. Брось эти свои картинки, – махнула на черную папку с рисунками. – Найди нормальную, постоянную работу, где тебе будут платить деньги. Поступи куда-нибудь.
– Мне просто нравится рисовать. Кому от этого плохо?
– Тебе. И только тебе. И знаешь, Рит, дело твое, но я ничем не могу помочь. Думай сама. Все, что я могу, это вот, – я вытащила из заднего кармана джинсов изрядно помятую и исписанную почти под ноль бумажку и впихнула ее в безвольные руки рыжей. – Держи.
– Что это?
Бумажка, в которую я весь день скрупулезно выписывала драгоценные адреса и телефоны, не удостоилась и толики внимания.
– Это то, чем я могу помочь. Здесь адреса и телефоны домов, куда тебя могут взять работать. Сразу говорю – последний мой. Остальные забирай. Но советую начать с пятого – там дедок, за которым просто-напросто нужно выносить утки. А ты… – решила не говорить о ее странности, – В общем, такая как ты, подойдет.
Вся ситуация начала порядком раздражать, потому что я и так сделала то, что не была обязана делать. По меньшей мере – сэкономила ей время, хотя сама убила на это целый день.
Могла бы и поблагодарить. Устав ждать, я рывком поднялась, запахнула куртку и поудобнее перехватила пакет. Ручки уже дышали на ладан.
– Короче все. Я ушла. А ты…Возьмись за ум, в конце концов.
– Ты прямо так и уйдешь? – робко и едва слышно пробормотала Рита.
– Ну да. А что, мне песню спеть на прощание? Я пою плохо.
– Не надо петь. Я…Саш?
Страдальчески закатила глаза и неохотно процедила:
– Что еще?
– Можно я…У меня для тебя подарок.
Не в силах скрыть заинтересованности, я вздернула бровь. Вряд ли, конечно, Рита в состоянии подарить что-то стоящее – у нее ведь ничего нет – но подарки, тем не менее, я любила. Особенно получать.
– Какой?
Она потянулась к своей черной папке и вытащила плотный лист бумаги с карандашным рисунком.
– Вот.
Искусство, особенно живопись, никогда не входило в число моих интересов. И оглядываясь назад, я понимаю, что мое невежество было особенно прагматичным и твердолобым – я не только не понимала ничего в этом, но и не хотела понимать. Не сказать, что спустя годы я прониклась, но я захотела понять и изучила основы. Наверное, даже больше, чем требовалось. Но тогда – на шумном, забитом людьми вокзале карандашный рисунок на слегка измятом листе воспринимался как…шутка. С легкой брезгливостью и снисходительностью. Я искренне считала, что это такая же бесполезная вещь, как и все сувениры и картины, привозимые Оксаной из разных стран. Тем не менее, чтобы не доводить Риту окончательно, пришлось взять рисунок в руки и с вежливым интересом изучить.
Даже ту молодую и невежественную меня он чем-то зацепил, но объяснить чем – не выходило. Это был мой портрет – в растянутой мужской майке, оголявшей плечо и часть спины, а сама я сидела на кровати, точила нож и смотрела куда-то в сторону, как будто кто-то там был. Но что-то все равно цепляло, в чем-то проявлялось несоответствие. И это несоответствие, будь я чуть менее черствой, наверняка бы меня расстроило и задело за живое.
Рисунок мне не понравился, но Рита смотрела с такой надеждой, что я вымученно улыбнулась и поблагодарила ее. С меня не убудет.
– Пусть он у тебя останется, – почти впихнула его ей и отошла на шаг.
– Тебе не понравилось? – расстроенно выдохнула Рита.
– Понравилось. Но он должен быть цветным, разве нет?
Сумев переключить девушку на ту единственную тему, что ей интересна, я поспешила попрощаться и уйти-таки наконец.
– Мы еще увидимся? – напоследок спросила она.
Ни за что.
– Все может быть, – выдавила натянутую улыбку и помахала рукой. – Пока.
Скрывшись за дверью, я уже не думала о Рите. Она никогда не была полезным и интересным человеком. Странным и ненормальным – да, а такие качества вызывают во мне лишь скуку. Так что, вполне легко выбросив ее из головы, я поехала в свой новый дом.
***
Почти двадцать четыре часа в сутки я с полной уверенностью могла чистосердечно признаться в том, что ненавижу и презираю свою новую хозяйку. Именно так – хозяйку, – о чем не забывала напоминать старая карга. Я даже ей прозвище дала – костлявая курица. Оно мне душу грело и позволяло сдерживаться после очередных старческих ворчаний, когда мне хотелось в буквальном смысле выбить ей оставшиеся зубы, а голову расколотить об стену. А так вроде мысленно повторил раз десять – в тяжелых случаях все пятнадцать, – “костлявая курица”, и отпустило.
Когда я вернулась с одним пакетом, на часах было без двух девять. И эта бабка, которая видела, что я бегу по лестнице, прямо перед моим носом принялась захлопывать дверь, и только чудом мне удалось проскользнуть в щель, стремительно уменьшавшуюся с каждой секундой. Это был едва ли не единственный раз, когда я благодарила свою худобу. Бабка сделала вид, что ничего не произошло. Невозмутимо зазвенела цепочкой, закрутила три замка на одной двери и два на другой.
Развернувшись ко мне спиной, она шаркающей походкой направилась в свою комнату.
– Я предупреждала вас, девушка. В девять я ложусь спать. И не шуми, будь любезна.
Я скорчила рожу, пользуясь тем, что она меня не видит.
– Конечно.
Моя работодательница была одним из самых скандальных людей, встречавшихся на моем жизненном пути. Более того – от ругани и страданий других она получала явное удовольствие. А чем старше она становилась, тем меньше оставалось удовольствий, следовательно общая вредность, как единственное, что было ей доступно в таком возрасте, превратилась едва ли не в религию и смысл жизни.
Я достаточно спокойно относилась к ее заскокам, если только они не касались меня. Проблема в том, что они касались, и почти постоянно. Эта бабка словно на прочность меня испытывала и ждала, пока я сломаюсь. Возможно, провинциальная девочка из Грязей давно бы разрыдалась и уползла из этого дома-музея, но у меня от нее лишь имя, а школа выживаемости такая, что дай бог каждому. И еще у меня было умение, которое не раз и не два помогло мне в жизни – умение абстрагироваться до равнодушия. Мне кажется, что это очень нужная штука, которой должны обучать всех, начиная с детского сада или начальных классов в школе. Уж куда как полезнее какого-нибудь изо и труда.
Ну так вот, эта бабка, которую звали Элеонорой Авраамовной, – язык сломаешь! – придиралась и доводила меня по любой мелочи. Например, пыль. Пыль вроде бы и пыль, особого ума, чтобы вытереть ее, не надо, и в прошлой жизни мне хватало получаса. Но не здесь. Костлявая курица превращала этот процесс в своеобразную пытку, которая растягивалась на целый день.
– Милочка, подойдите ко мне, – громким голосом прокаркала бабка. Стоило задержаться на несколько секунд и никак не отреагировать на ее эмоциональный оклик, как начинался конец света. На холериков мне исключительно везло. – Александра, вы можете шевелить пятой точкой? За что, спрашивается, я вам плачу?!
– Я здесь, можете не надрываться, Элеонора Абрам…Авраамовна.
Она посмотрела на меня недовольно поверх блестящих стеклышек пенсне, которые почти никогда не снимала, и с явным раздражением покачала головой.
– Вытри пыль. Она уже толщиной в палец.
– Я вытирала только вчера.
– Значит плохо. Мне показать, как это делается?
– Сидите. Сейчас все сделаю.
Она придиралась, и мы обе это осознавали настолько, насколько требовалось, чтобы продолжать игру. Вернее, она играла, а я позволяла, потому что не могла ничего сделать. Послушно сходила в ванную за тряпкой, метелкой и спокойно принялась смахивать и вытирать пыль. Тишину каждой минуты нарушали властные и ворчливые:
– Осторожней! Не маши руками! Милочка, ты что, слепая? Ты знаешь, сколько лет этой шкатулке? Поставь ее на место сейчас же!
В итоге, стоило взять в руки хоть какую-то вещь с полки, как раздавался жуткий окрик, от которого звенела ложка в чайной чашке и вздрагивала я.
– Протри еще раз, – властно приказывала старуха.
– Я уже протерла.
– Плохо!
– Нормально!
– Ты вздумала со мной спорить, милочка? – сужая глаза и коварно улыбаясь, уточнял этот мешок с костями. – Будь я менее доброй, давно бы выгнала тебя взашей. Вместо этого я закрываю глаза на твою бестолковость и даю шанс все исправить. А ты еще и огрызаешься в ответ!
– Я не огрызаюсь!
– Молчи и делай! Бестолочь, – значительно тише пробормотала она себе под нос, правда так, чтобы я услышала.
В итоге даже такое обычное и простое дело, как вытирание пыли превращалось едва ли не в спец операцию. Что говорить об остальном? Радовало только, что не приходилось руками стирать – у бабуськи стояла вполне современная машинка, которая прекрасно со стиркой справлялась. Зато полы нужно было мыль руками, проветривать – в определенное время и до определенного состояния. Если бабка замерзала, то начиналось светопреставление, а на мою голову выливалось ведро грязи. Что еще? Ну, к готовке меня не допускали, лишь в крайних случаях.
– Ты, наверное, только коров и свиней кормить умеешь. Еще отравишь меня, – ворчала бабка и добавляла в свои кушанья еще приправы, от которой меня всегда тянуло расчихаться. – Я по глазам все вижу.
– Много чести, – прошептала я в сторону.
– Что ты сказала?
– Ничего-ничего.
– Смотри, в один прекрасный день договоришься, милочка. На улице окажешься белым лебедем.
– Простите, Элеонора Авва…Авраамовна.
– Даже отчество запомнить не можешь! Бестолочь.
– Зато, то что я бестолочь, уже въелось мне в память, – гадливо и приторно улыбнулась. – Можете не беспокоиться.
– Поговори мне еще. Пошла вон!
– Слушаюсь и повинуюсь, – врезавшееся мне в спину эмоциональное “хамка!” ничуть не задело.
В общем, мое жизнелюбие с переменным успехом отражало атаки старческого маразма. Да и в принципе, все было не так уж плохо. Положительные моменты тоже имелись. Например, своя комната. Да, окон не было, поэтому приходилось спать с открытой дверью, чтобы не дышать спертым воздухом. Зато моя кровать казалась верхом удобства. Нехитрые пожитки ютились в шкафу без дверей. Мешку с костями было любопытно, как я живу, и она без зазрения совести поначалу вторгалась в комнату, чтобы посмотреть, чем я владею. Увиденное ее расстроило – хотелось хлеба и зрелищ, сентиментальных провинциальных штучек, но у меня не было истории, кроме паспорта. А нижнее белье и старые джинсы не вызывали интереса.
Здесь не было клопов и тараканов. А ванная…Теперь у меня была прекрасная ванная, в которой можно – при возможности – отмокать и никуда не спешить. Бабка, конечно, не могла не упустить возможности вставить лишнюю шпильку, поэтому стоило мне поблаженствовать под горячей водой больше, чем двадцать минут, как она начинала с раздражением барабанить в дверь. Но все равно, при всех недостатках, бабуська – не алкаш Лёня, который спал и видел, как бы меня трахнуть. Нож перекочевал в шкаф и теперь просто лежал, завернутый в растянутую мужскую футболку; настороженность и мнительность потихоньку принялись спадать, и к внутреннему равновесию я двигалась семимильными шагами.
Со второй работы пришлось уволиться, и довольствоваться копейками старухи. Хотя бы на время. Лишние проблемы мне были не нужны, к тому же бабка контролировала меня не хуже какого-нибудь гестаповца – бессмысленного и беспощадного. О том, чтобы отлучаться на целую ночь не могло быть и речи. По крайней мере, пока.
Ах да, еще она заставляла меня ходить по магазинам. Сама бабка из дома не высовывалась – только переползала из комнаты в комнату – поэтому на мои плечи ложились различные платежи за коммунальные услуги, покупки и прочие внедомашние обязанности, которых у костлявой курицы накопилось немало. Столько бумажной волокиты у меня не было никогда. Чеки, квитанции, записки с указаниями, списки продуктов – мои немногочисленные карманы просто кишели ими.
– Сдачу и чеки принесешь, – это стандартное напутствие сопровождало меня всегда, когда я покидала уютные стены дома. Неважно – для чего. – И чтобы все до копейки.
– Вы это повторили сто раз.
– И сто первый повторю. А то я тебя знаю. Только волю дай.
– Уж этого от вас не дождешься.
– Поговори мне еще, – она замахнулась на меня, правда, без какой-либо попытки ударить. Такого я бы больше не стерпела. Не от нее. – И постарайся побыстрее.
Не сказать, что бабуська жила оторванной от мира, совсем нет. К ней довольно часто – не реже двух раз в неделю – приходили другие старички. Некоторые моложе ее, некоторые такого же возраста, но все как один колоритные и такие же высококультурные, как она. Дедки с козлиными ухоженными бородками и в костюмах, сухощавые лысоватые и абсолютно седые старушенции с поджатыми тонкими губами и большими драгоценными брошками. Некоторые были в очках, некоторые без. Кто-то приходил с книгами и объемными пачками листов, кто-то без. Кто-то, вытягивая ноги и попивая чай, который я приносила им на подносе, смотрел на стены гостиной, увешанные картинами, и пространно обсуждал искусство и передвижников, а кто-то дискутировал о некоем Набокове. Кто-то читал стихи, а кто-то – пел песни, благо в углу стояло черное пианино, к которому мне строго-настрого запрещалось подходить и дотрагиваться. Не больно то и хотелось.
Кого-то моя старуха слушала с неподдельным интересом и даже уважением, над кем-то – откровенно и снисходительно смеялась. Я же играла роль эдакой бессловесной твари, мебели, которая в отличие от дивана, может передвигаться, выполнять указания и приносить чай с печеньями для гостей. В присутствии других людей Элеонора Батьковна обращалась со мной холодно, но вежливо, явно стараясь держать дистанцию. И такое отношение устраивало меня полностью. Никто не трогал и не обращал внимания, поэтому я спокойно сидела на стуле в углу, для приличия натянув маску безропотной безмозглой простушки с коровьими глазами, и слушала их заумные разговоры ни о чем. Все равно делать нечего, а так хоть что-то новое и интересное. И сначала я чисто на автомате мотала себе на ус, по привычке, но без интереса. Зато чуть позже, узнав, кто все эти люди, приходившие на ужин к моей старухе, интерес стремительно увеличился.
– Странный дядька, – глубокомысленно изрекла я, разглядывая захлопнувшуюся дверь за одним из гостем, вылетевшим от нас в растрепанных чувствах. – Нервный такой. А вы его еще обидели.
– Не сахарный, – жестко отбрила старушка. – За этим и пришел. Ишь ты, учить меня вздумал.
– А кто это был?
– А, знакомый один, – отмахнулась она как от ничего не значащего. – Дурак дураком, даром что профессор.
– Что вы говорите? – резко заинтересовалась я и даже шею вытянула, старательно вспоминая весь разговор бабуськи с дедком. – Надо же!
– Ты слюни-то подбери. Гляньте на нее, губу раскатала.
– Ничего я не раскатывала.
– У тебя ума только полы мыть и пыль протирать. Неуч! Чайник пойди лучше поставь. Соображалки хватит?
– Хватит, – передразнила ее, но аккуратно. Правда, стоило выйти в коридор, как вся сдержанность испарилась и я со злостью процедила себе под нос: – Карга старая.
– Я все слышу! – весело откликнулась старуха. – Не вякай там. И поставь, наконец, чайник!
Что-что, но скучать в этом доме мне не приходилось.
Глава 47
Оглядываясь назад, я радуюсь тому, что моя жизнь напоминала в то время полосу препятствий. Немного лицемерно, потому что, повернись время вспять и окажись я снова в том году, конечно, многое бы изменила. Возможно, где-то сгладила чересчур острые углы, где-то повела себя мягче, а где-то наоборот – жестче и решительней. Одним словом, все сделала бы для того, чтобы моя дорога не была такой ухабистой и петляющей.
А так как никакой машины времени не существовало, то приходилось довольствоваться тем, что есть. И находить плюсы в том, что было.
Мне приходилось сосредотачиваться только на выживании и думать только о том, как не умереть с голоду. Да, жизнь у словесной экзекуторши имела много плюсов – вода, комната, тепло, но не было главного – денег. А бабка проявила себя достаточной эгоисткой, которая желала, чтобы я работала на нее и только на нее.
– Не нравится тебе здесь – выметайся, – коротко отрезала она и морщинистой рукой, унизанной перстнями, указывала на дверь.
Возможно, устройся я на вторую или третью работу, было бы легче. А так мне приходилось жить и питаться на жалкие семьсот рублей. Стоит сказать, что есть и трогать какие-либо продукты Элеоноры Авраамовны не разрешалось. На кухню она меня не пускала совсем, только если мне нужно было что-то себе приготовить. При этом бабка шаркала вслед за мной, усаживалась на стульчик, величаво выпрямив спину, складывала руки на столе и принималась наблюдать. И гипнотизировала меня до тех пор, пока я не уходила с ее кухни. Потом она как специально гремела кастрюлями и хлопала дверцей холодильника – удостоверялась, что я не взяла ничего чужого.
Хотя сама бабка питалась очень и очень хорошо. Если вначале я относилась к ее еде невозмутимо, то чем сильнее становился голод и усталость, тем тяжелее было ходить по магазинам, покупать еду для старухи и знать, что ничего из этих яств никаким боком не достанется мне. Я пробовала украсть, но красть было совершенно нечего, разве что овощи, которые чаще всего мы покупали замороженными. Если были свежие – можно как-то изловчиться.
Помню, возвращалась с рынка, нагруженная пакетами с картошкой, капустой, морковкой и еще по мелочи. Есть хотелось со страшной силой, живот крутило, а думать получалось только о еде.
Тогда я, решившись, вытащила кулек с морковкой, аккуратно развязала узел, стараясь не порвать тонкий целлофан, и достала одну, самую маленькую. Честное слово, даже не получалось вспомнить, как она была съедена, я как будто выпала из реальности и сознание потеряла.
Стало только хуже. Я уже была близка к той стадии, когда организм начинает активно питаться самим собой, и вроде бы голод притупляется. А теперь снова раздразнила себя, живот со страшной силой жалобно заурчал и хотелось еще и еще. Получилось сдержаться, спрятать мешочек в пакет и вернуться к бабке.
Я не знаю, как она догадалась, что именно сегодня я украла у нее еду. На пороге меня встретила, поглядела пристально поверх очков и пошла на кухню, где достала пищевые весы.
– Сдачу, – протянула руку, и я вывалила ей всю мелочь и несколько бумажек. – Теперь дай мне картошку.
Поочередно мне пришлось протягивать каждый из пакетов, и она их взвешивала, придирчиво вглядываясь прищуренными глазами на цифры.
– Здесь не хватает, – махнула у меня перед носом морковью.
– Я причем? Значит, вам не довесили. Вы сказали – я купила, – окрысилась я в ответ. – Не сваливайте с больной головы на здоровую.
– Ты съела?
– Нет.
– Не ври.
– Слушайте, – источая праведное возмущение, воскликнула, – я вашу морковку даже не трогала. Я сказала два килограмма, и та тетка их взвесила.
– Хорошо, – очень быстро сдалась бабка. – Ты не брала. Но здесь недовес, милочка. А я заплатила за два килограмма, поэтому будь любезна вернуть разницу.
– Что?!
– Деньги, Сашенька. Это послужит тебе уроком. В следующий раз будешь внимательнее.
Пришлось вернуть, и съеденная чахлая морковка встала комом в горле. С тех пор я не брала у нее ничего, да и сама бабка усилила контроль.
Было и хорошее – я договорилась с Иваном Федоровичем. Позвонила ему, правда, из автомата, потому что ушлая старуха пасла меня по-страшному. Рассыпалась в извинениях за долгое молчание, поинтересовалась о здоровье – как я поняла, старики эту тему любят, – уточнила про его книгу. В общем, дала целиком и полностью понять, что он и его дела мне важны. Дедуля быстро растрогался, размяк и буквально за несколько минут мы договорились о начале наших занятий.
– Сашенька, но придется по вечерам. У меня же еще вечерники, – чуть виновато добавил дедуля. – Поэтому я поздно прихожу.
– Ничего страшного, – напустив в голос сиропа и сахара, проворковала в ответ. – Я приду. Во сколько?
– Давайте после восьми. Вы помните, где я живу?
Еще бы я забыла.
– Конечно.
– Ну тогда завтра и приходите, – бодро закончил Иван Федорович. – До скорой встречи.
Ничего не дается просто так. И хотя маститый профессор занимался со мной бесплатно, по доброте душевной, мне все равно приходилось сильно тратиться и затягивать пояс своих штанов еще туже, хотя, казалось бы, куда уже.
Все, когда ходят в гости, приносят что-то к чаю. Это своего рода традиция у таких старых интеллигентов, как мой профессор или даже моя бабка. Сколько раз мне приходилось наблюдать, как гости костлявой курицы приносят печенья, торты, рулеты и прочие лакомства. Считалось дурным тоном прийти с пустыми руками, и я отчетливо понимала, что профессор, пусть и не скажет ничего в лицо, мысленно во мне разочаруется. А этого никак нельзя было допускать.
К тому же немаловажную роль играл внешний вид, еще точнее – одежда. Ну не могла я прийти к деду в рваных штанах и старой, изношенной кофте. Во всяком случае, не настолько изношенной. Пришлось ехать на развалы и в секонд-хэнды и обзаводиться скромной длинной юбкой, черными вельветовыми штанами, в которых мои ноги смотрелись двумя палками, белой блузкой с кружевом и кофтой с коротким рукавом и под горло. Все рассчитано так, чтобы представить меня скромной девушкой, доброй и обязательно идеалисткой. И чтобы моя мечта была именно идеалистической, никак не связанной с материальными благами. Да ради бога, собственно. Мне нетрудно сказать о том, что я мечтаю о мире во всем мире и полете на Марс.
Оставшись на мели и купив на последние деньги полбуханки хлеба и три супа быстрого приготовления, я начала собираться на свое первое и важное занятие. Надела юбку, кофту с воротом, собрала волосы в пучок и похлопала себя по щекам, чтобы разогнать бледность. Ушлая бабуська мигом нарисовалась в дверях моей комнаты и уперла руки в бока.
– Куда ты собралась? Ночь на дворе.
– Не ночь, а восемь вечера.
– Ты забыла, что в девять я закрываю замки и ложусь спать?
– Нет, я помню.
– Тогда куда ты собираешься? – с претензией повторила она и с явным недовольством скривилась, став похожей на морщинистый изюм.
– По делам. Вы не дадите мне ключи?
– Нет, – произнесла она прежде, чем я успела договорить. – Еще не хватало, чтобы ты сюда своих отморозков поприводила.
– Каких отморозков?
– Уличных.
Захотелось ее послать. Вместо этого я поглубже вздохнула, расправила цыганскую юбку, накинула джинсовку, чтобы не замерзнуть, и подхватила свой пакет с лежавшими там тетрадкой, ручкой и печеньями.
– Я пошла.
Она недовольно сопела, громко дышала и, казалось, каждой клеточкой тела выражала свое неудовольствие и резкое “фи”. И еще ей конечно же было интересно, куда я направляюсь в таком виде. Не отличаясь тактом, старуха в приказном тоне поинтересовалась о целях моего ухода.
– Не ваше дело, – как можно вежливее отозвалась в ответ. – У меня вообще-то есть своя жизнь. Это вы в четырех стенах сидите, а я девушка молодая, мне гулять и отдыхать надо.
Рассказывать ей о профессоре я не собиралась. Вполне возможно, что она его знает. Раз уж к ней столько головастых дядек и тетек ходит, то почему бы и нет? А с этой вредной бабки еще станется, если что, взять и испортить мне все планы. Она тоже головастая, придумает что-нибудь, и я в один момент лишусь своего профессора, который для меня затратный и во всех смыслах дорогой подарок.
Дедок встретил меня приветливо и был искренне рад видеть. Даже помолодел, выглядел бодрячком, козленком скакал по квартире, суетился. Для приличия, конечно, заверил, что печенья ни к чему были, но тут же побежал на кухню ставить чайник. Я сглотнула слюну. Хоть немного, но наемся.
Я очень боялась показаться совсем тупой и слишком умной. В первом случае он мог во мне разочароваться, во втором – усомниться. Но обошлось, к тому же Иван Федорович на меня не наседал.
Не сказать, что он занимался со мной чистым русским языком. Мы не писали диктанты, не учили правила, а скорее, просто разговаривали. Сначала меня такое безумно злило и вызывало раздражение. В конце концов, я трачу последние деньги на печенья не для того чтобы лясы точить, а чтобы получать знания. Но постепенно осознала, что дедок все правильно делает. Он рассказывал о книгах, о которых я не слышала, фильмах, которых не видела, работе, о которой не имела ни малейшего представления.
Иван Федорович относился ко мне мягко, очень бережно, все боялся, что я переучусь. Так и говорил:
– Сашенька, вы выглядите усталой. Наверное, на сегодня хватит.
Но я была не согласна. Я тратила большие для меня деньги не для того, чтобы через час уйти. Поэтому растягивала бескровные губы в чересчур радостной улыбке и убедительно отвечала:
– Нет, что вы, я совсем не устала. И знаете, вы так интересно рассказываете, что время пролетает незаметно. Расскажите еще о чем-нибудь.
Наше первое занятие закончилось около одиннадцати вечера. Дедуля порывался меня проводить, вызвать мне такси – которое оплачивать буду я – и конечно, пришлось отказаться.
