Текст книги "Крепость (ЛП)"

Автор книги: Лотар-Гюнтер Буххайм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 111 страниц)

Услышав это, Бартль с печальным видом сдается, и вместо ответа лишь улыбается. И тогда я посылаю его выяснять положение.

Почти в туже минуту, как Бартль уходит, встречаю Крамера.

– Ну, как дела? – интересуется он.

– Ни транспорта, ни шин, ни бензина…

– Я же Вам так и говорил.

– Даже у Вас нет?

Крамер делает преувеличенно меланхоличное лицо. Затем, словно на него снизошло озарение, внезапно бросает:

– А все же здесь красиво – нет?

– Да, это юг – на все сто процентов – юг!

Замечаю, что в нашу сторону направляется командир подлодки. Когда он подходит, то теряюсь от того, что не знаю, что должен ему сказать, а потому спасаюсь, отдавая ему приветствие согласно Устава – как прилежный кадет.

– Где шеф Флотилии? – спрашивает командир.

– Господин шеф Флотилии на рыбалке! – информирую его.

– На рыбалке?! – недоумевает командир.

– Так точно! На рыбалке! – подтверждает мои слова Крамер с таким явным цинизмом, что меня передергивает.

Командир пристально смотрит на меня, будто сомневаясь в моем рассудке, и я повторяю то, что я уже сказал Крамеру:

– Это юг! Мы с Вами находимся на юге!

– А что с Вашими делами? – интересуется командир у меня.

– Если бы я только знал!

Крамер делает жест, как будто желая придти мне на помощь:

– Ваш господин военный корреспондент желает присоединиться к нам. Он напишет историю нашей Флотилии.

Командир непонимающе смотрит на нас, в недоумении переводя взгляд с одного на другого.

– А присутствующий здесь господин инженер-механик Флотилии в это же время обучается профессии боевого пловца-диверсанта, – возвращаю ядовито назад.

Внутри же тихо радуюсь, что командир не выглядит так жалко, как побитая собака – как это было при нашем прибытии сюда.

Подходит вестовой и сообщает, что меня срочно вызывают в Административный блок.

Там меня ждет подарок: Я получаю упаковку баночек «Шока-кола». На этот очень востребованный сегодня шоколад я вообще не мог рассчитывать.

Неожиданный подарок сбивает меня с толку. Куда мне с ним?

Теперь мне нужна сумка для него. Хорошо подошла бы сумка типа той, для рынка, какая была у моей бабушки, сшитая из бесчисленных лоскутков кожи.

К счастью, у меня много карманов. Набиваю их так, что они округло выпирают, и в конце концов чувствую себя карикатурным персонажем. При этом приходится изображать полное довольство таким богатым подарком.

Маат, выложивший передо мной эти сокровища, широко осклабился на меня, и участливо интересуется:

– Все нормально, господин лейтенант?

– Пожалуй, можно и так сказать! – выдавливаю в смущении, запихивая последние банки в карманы.

Я же не могу сказать этому маату, что мои мысли в данный момент направлены на другое. Кроме машины нам еще требуется и продовольствие для поездки по Франции. На одном шока-кола мы не выживем. Кроме того, мне требуются точные карты улиц. Но прежде всего, конечно, сведения об окружающей Флотилию местности и территории, куда уже продвинулись янки…

– Вот здесь, пожалуйста, распишитесь, господин лейтенант! И здесь тоже. И еще вот здесь. И здесь тоже нужна Ваша подпись, господин лейтенант.

В полубессознательном состоянии слышу шелест бумаги, и в то время как вслепую подписываю листы накладных, смотрю, как маат подкалывает листы один за другим в толстую папку и прижимает их разглаживая ладонью, проводя ею справа налево, а другой маат точит карандаш в маленькой, закрепленной за край стола машинке-точилке, крутя изящную рукоятку и затем тщательно рассматривает результат.

В канцелярию, говорят мне, я также должен немедленно прибыть теперь же – она рядом.

Там меня спрашивают, когда я получал в последний раз денежное довольствие. Ах ты, Боже мой! Да это было целую вечность тому назад!

– В Бресте, господин лейтенант? – хочет знать маат-писарь.

– Нет, там я совершенно забыл позаботиться об этом.

– В Париже, господин лейтенант?

– Тоже нет. Подождите-ка, это было в Saint-Nazaire – но уже прошло почти четыре месяца!

Писарь говорит, что это совпадает с документами. Денежное довольствие так легко не начислить… Это требует времени! Интересуюсь, могу ли я сейчас уйти. У меня такой большой груз в карманах, что надо бы его разместить. И когда мне подойти обратно.

Да, через полчаса, например…

Когда возвращаюсь, мне выкладывают толстые пачки франков.

– Это Ваши «глубинные» и фронтовые надбавки.

– Фронтовые надбавки?

– Таков приказ, господин лейтенант. Для Бреста положены фронтовые надбавки.

Мне следовало бы, наверное, поинтересоваться у этого писарчука, откуда он так точно знает это – то есть, как сообщения такого рода доходят досюда.

Но лучше не спорить. Кто много болтает, тот беду накликает – старое правило.

Никогда не мог понять, каким образом так превосходно функционирует весь этот финансовый административный аппарат. Все пособия, все до последнего грошика – все было рассчитано точно и скрупулезно – во французских франках и сантимах.

У меня, кроме того, еще имеются долги по кассе офицерской одежды в Париже, сообщают мне, но это не касается Флотилии.

Тут уж я действительно теряю дар речи и растерянно спрашиваю:

– Откуда Вы все это знаете?

– Из Парижа, господин лейтенант.

– Но почему из Парижа?

– Нам пришло уведомление из Вашего отделения в Париже, господин лейтенант.

Стою неподвижно, как громом пораженный.

– Так вот как наши секреты хранятся под семью печатями?! – восклицаю с горькой иронией.

Уведомление из моего Отделения?

То, что КПФ был в курсе, это еще понятно – но Отделение?

Я обдумываю молниеносно: Все что сейчас произошло, может означать только одно: Старик показал свое истинное лицо и этим сообщением подтвердил, где я нахожусь. Или его зампотылу или кто-то еще из Флотилии.

Точно – никто другой, кроме Старика!

Допустим, кто-то где-то как-то узнал, что я вышел из Бреста на U-730.

Но La Pallice?! Откуда узнали про La Pallice?

Писарчук, преподнесший мне с таким самодовольством свои новости, стоит с видом побитой собаки.

Однако теперь я уже хочу знать точно:

– А затем отсюда был сделан обратный запрос в Париж…?

– Так точно, господин лейтенант, – робко соглашается мой визави.

Во мне поднимается чувство раскаяния: Бедный парень. Думал, что доставляет мне великую радость, а затем внезапно подвергся такому вот допросу.

– Ну и ладно, – говорю примирительно и отправлюсь в обратный путь.

Ни один хрен не заботится здесь о наших людях. С ними, конечно, проводят обычные маленькие игры:

– Идите-ка вон туда, а затем вон туда, а потом вот туда, рядом – и когда, наконец, Вы соберете весь Ваш хлам, то приходите к нам снова…

И тут опять вижу Бартля. Его лицо не выражает ничего кроме возмущения.

– Ну, здесь и козлы! Гоняют от Понтия к Пилату, господин лейтенант! – ругается он очередным афоризмом, сильно пыхтя и отдуваясь.

Лучше не скажешь! Именно то, что и я подумал. Все же спрашиваю:

– Откуда Вы это взяли? – и поскольку Бартль лишь молча пялится на меня, продолжаю:

– Я имею в виду Вашу фразу про Понтия и Пилата?

– Ну, так ведь говорят, господин лейтенант.

– Да, да Бартль – мы должны проскользнуть здесь между Сциллой и Харибдой…

– Как это, господин лейтенанта?

– Так тоже говорят…

– Ах, вот оно что! – тихо произносит Бартль. Лицо его все еще красное от ярости.

Поскольку я стою молча, он глубоко вздыхает и снова ругается:

– Я вот только спрашиваю себя: Есть ли здесь финансовый отдел или – это не Флотилия? Им, вероятно, все по хер! Им всем стоило бы однажды…

Так как Бартль замолкает пытаясь найти подходящие слова, я быстро дополняю:

– … разорвать их толстые задницы! Вы это хотели сказать, нет?

Бартль сияет и даже делает попытку стать навытяжку:

– Так точно, господин лейтенант – по самые уши.

И успокоившись, тихо уходит.

Им бы здесь «разорвать задницу» – думаю, добрый Бартль представил себе это как наяву, чем и удовлетворился.

Внезапно мой живот резко заявляет о себе. Да, было бы неплохо сейчас подкрепиться. И прежде всего, попить! Меня уже давно мучит ужасная жажда. Лучше всего было бы принять сейчас на грудь бутылочку холодного пивка. Но здесь, к сожалению, нет магазина, где я мог бы запросто позволить себе бутылку пива. Придется направить свои стопы, если хочу утолить жажду, на ту примитивную ярмарочную площадь, в один из стоящих там пустых бараков.

Ну, так вперед! Хочу пива до изнеможения!

Если бы только я лучше ориентировался в этом тюремном комплексе! Здесь совершенно одинаковые, окрашенные в серое бараки. Приходится спрашивать какого-то моряка в светлой робе о проходе к рыночной площади и при этом меня охватывает странное чувство, так как этот парень стоит с таким видом, словно не понимает меня.

Странный тип, который не знает, где находится рыночная площадь – может быть новичок?

На ярмарочной площади слышу, что Брест подвергся особенно тяжелому бомбовому налету. Массированный налет был нанесен по Бункерам-укрытиям.

– А военно-морской госпиталь – девятой Флотилии?

– Об этом речи не было.

Слава Богу! мелькает мысль. Остается надеяться на дальновидное благоразумие Союзников, которым тоже потребуется более или менее исправный медицинский центр, когда они однажды все-таки захватят Брест.

– А когда точно был налет? – спрашиваю громко.

– Вчера, двенадцатого.

Уже стоя перед дверью пивной, ругаю себя за то, что не спросил, откуда появилось это сообщение о воздушном налете. Но еще раз вернуться в толпу, чтобы разузнать это, не хочу. Дело в том, что со вчерашнего вечера не работает телефонная линия. Maquis наверное долго спали, потому что телефон так долго работал, а вчера проснулись.

С Парижем и Кораллом имеется только радиосвязь.

Но даже это происшествие, кажется, не становится этим людям здесь достаточным указанием того, что времени постепенно остается все меньше и меньше, и что пора стряхнуть собственную летаргию.

Наоборот: О запугивании или депрессии здесь речь не идет, нет даже и намека на это. Здесь все идет своим обычным ходом. Штабные писаря двигаются так же флегматично медленно, как и все остальные в этой Флотилии, а всякие другие чины и звания передвигаются с неторопливостью городских чиновников, типа желая лишь тупо подчеркнуть свой пенсионный возраст.

Вскоре меня вновь разыскивает очередной вестовой, который сообщает, что меня хотят снова видеть в Административном блоке.

– Мы должны знать, когда и где Вы получали последний раз сигареты, господин лейтенант, – спрашивает меня тот же самый маат, который уже выдавал мне шоколад. – Мы совершенно забыли о полагающихся Вам сигаретах, господин лейтенант.

– При всем своем желании не могу этого вспомнить, – отвечаю ему.

– Но Вы же должны это знать, господин лейтенант. Мы же должны поставить Вас на довольствие во Флотилию…

– Что? Меня в эту Флотилию…?

– Так точно, господин лейтенант, по крайней мере, это назвалось так – На случай, если Вы не уедите отсюда.

Я стою онемев и не могу взять в толк, о чем талдычит этот маат. «Не смешно», – бормочу, наконец, про себя и думаю: Хорошо, что маат проговорился. Судя по всему, здесь кто-то здорово интригует! Но теперь я, по крайней мере, предупрежден.

– Позвольте мне об этом самому побеспокоиться! – говорю громко.

– Так точно, господин лейтенант. Это предполагается только на тот случай, что Вы отсюда не… я имею в виду, что Вы не убываете отсюда немедленно….

– Интересно! – только и могу ответить. Но, все же, успокоившись, осведомляюсь:

– А не знаете ли Вы, паче чаяния, кто это выдумал?

– Это распоряжение поступило из Парижа, господин лейтенант.

Из Парижа! Опять!

Подумать только!

Хоть вступай в переписку с Берлином, чтобы положить конец этому безобразию. Но затем я продумываю все под другим углом: У меня безупречные бумаги. Всякого рода подобная мышиная возня с моей стороны может только навредить мне же.

Ведь кто знает, что еще сможет придумать один из этих тупых долбоебов там, в Берлине.

Короче, прочь отсюда! Надо постараться пустить в ход все средства, чтобы разжиться хоть каким-нибудь драндулетом. Ничто другое не имеет значение.

– Итак, – говорю помолчав, – сигарет не получал уже целую вечность. Сколько же мне положено в день?

– 12 штук, господин лейтенант. Мне вот что пришло на ум: Вы могли бы получить вместо них денежное довольствие.

– Вполне, – приветствую это его озарение.

– Но тогда Вам надо оформить «сигаретный талон», господин лейтенант.

– Не повредит, это точно.

– Конечно нет, господин лейтенант. Мне только потребуется некоторое время оформить все в канцелярии должным образом. Возможно, Вы смогли бы затем прислать ко мне Вашего боцмана…

Сигареты никогда не заинтересовали меня – но теперь говорю себе: Пусть будут! Черт его знает, в какой момент я буду нуждаться в них: С нашими-то планами…

В этот момент ко мне, расхлябанной походкой, подходит Крамер.

– Как дела? – спрашивает он с плохо скрываемой радостью.

Kramer хочет отправиться в La Rochelle. Да, конечно, у него есть машина. Хочу ли я поехать с ним за компанию?

Меня не надо спрашивать дважды. Наконец-то появилась возможность вырваться в La Rochelle.

– Дадите мне полчаса? Надо срочно к врачу!

– Без проблем! – отвечает инженер флотилии. – У Вас 45 минут…

Врач должен прополоскать мне уши, так как я плохо слышу.

– Ну и ну! – говорит врач. – И, правда, у Вас там серы на целый грузовик! Ее надо немедленно удалить.

И когда он рассматривает, что за серные глыбы плавают в его миске, добавляет:

– Достаточно чтобы на хлеб намазать! – и затем еще: – Постоянное изменение давления содействует чрезвычайно большому производству ушной серы. Многие обрадовались бы такому количеству на своем хлебе вместо смальца…

– Немного темноват, этот продукт, – возражаю.

– Как Ваши зубы? – спрашивает врач.

– В порядке.

– Жировики тоже следует удалить.

– Они у меня на голодные времена в запасе, – отвечаю в тон, и на лице врача появляется выражение полного непонимания.

– Для вытапливания! – поясняю ему.

У меня есть еще немного времени. Значит, надо побриться. С этой арестантской бородой не хочу въезжать в La Rochelle. Чистое нижнее белье, чистые уши и сверх этого еще и чисто-выскобленная рожа – чего больше можно желать?

Пистолет не забудь! шучу невесело. Как говорится: «И побрит он и поглажен, к жопе пистолет прилажен».

Снова появляется Бартль. Он что, преследует меня?

– Здесь ничего не получится, – говорю ему. – Мы застрянем здесь на неопределенный срок, если будем полагаться на эту Флотилию.

Бартль делает странные намеки, он хочет «тоже посмотреть разок» у него есть кое-что «in petto»…

– «In petto», повторяю, – это, к сожалению, нам не слишком поможет. Извините, но я должен спешить!

Крамер едет на том же вездеходе-кюбельвагене, на котором адъютант прибыл на пристань.

Сначала едем по легкому подъему, затем въезжаем в платановую аллею. Могучие стволы с листвой напоминающей маскировочную сетку. На дороге миражи луж от жары. Асфальт кажется мягким как пластилин: Шины едва слышно шелестят.

Бартль и «в запасе»: Насколько я знаю старый Бартль, все время думает об «организовывании». В этом он – специалист.

Бартль был бы даже в состоянии украсть у кривоногого колеса с машины – просто ради того, чтобы он не смог больше ездить на рыбалку. Не удивило бы меня и то, если бы Бартль уже подумал об этом: Запрыгнуть в тележку и рвануть мимо охраны! И это не было бы еще самой плохой его идеей.

Крамер, не поворачивая ко мне головы, говорит:

– Вы не должны так открыто удивляться, как Вы это делаете. Здесь в ходу один лозунг: Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не вынюхивать – а лучше всего сунуть голову глубоко в песок. У нас здесь можно хоть кнутом всех гонять – но никто и шагу не прибавит… Здесь все идет своим чередом!

– Мой шеф в Бресте считал, что я, по прибытии, сразу же получу транспорт, – отвечаю и невольно сержусь на себя за то, что мой голос прозвучал слишком резко, почти с вызовом.

Крамер расплывается в широкой улыбке:

– Ах, когда-нибудь да, но только, к сожалению, не сейчас. Вы же знаете: Все в полном порядке – окончательная победа за нами. Мы позволим Союзникам еще немного потрепыхаться, и если они действительно так хотят, то могут спокойно трепыхаться себе до самой своей смерти.

На улицах почти не видно людей в форме. По правому борту, между стволами платанов, виднеется сиротливо стоящая открытая концертная эстрада с малахитового цвета крышей в форме епископской митры. Мне должна быть знакома эта дорога – а вместе с нею также и этот павильон, но я все вижу будто впервые. А вот появляются и первые аркадные дома с их черными тенями под округлыми арками.

Выглядит так, будто эти тени являются элементами конструкций, подпирающих дома. Вытянутые высоко вверх, едва выделяющиеся на фоне покрытых серой штукатуркой стен ставни, закрыты от солнца. Все unisono серо.

– But on the other hand, – говорит вдруг Крамер по-английски, и делает согласно драматургии паузу и затем повторяет снова: – But on the other hand… они здесь держат свой автопарк железной хваткой. А все почему? Потому что, в глубине души каждый из них знает, что здесь скоро прихлопнут всю эту лавочку, и тогда для любого транспорта дороже золота станет бензин. Все это довольно странно, в целом! Даже и не думайте, что сумеете разжиться здесь хоть литром бензина!

Значит, от Крамера тоже ничего не получить…

Крамер дважды сворачивает и вновь внимательно вглядывается в дорогу. Затем продолжает:

– Единственное, что сегодня действительно важно: Это предельное внимание, чтобы тебя не раздавила вся эта махина… Но для Вас это не имеет значение. Вы, конечно, не имеете намерения пустить корни в нашей прекрасной Флотилии.

В его словах звучит явная жалость к себе.

Внезапно Крамер декламирует:

 
– Пусть счастье, словно мотылек
 С цветка порхает на цветок!
 

Всматриваюсь в него сбоку: Странный тип. Полная противоположность уповающего на судьбу брюзге-фаталисту. Как-то вдруг он представляет собой вошедшего в поговорку военного моряка, которого ничем нельзя потрясти. Жаль только, что инженер Флотилии не располагает собственным автопарком. Тогда бы мы с ним сладили…

Крамер направляет машину к бистро за аркадами и останавливает кюбельваген вплотную к бордюру тротуара.

– Как насчет пропустить стаканчик? Конечно, если здесь есть еще что выпить. И, кроме того, здесь разговаривать лучше, чем в La Pallice…

– И гораздо холоднее тоже, – отвечаю негромко.

– Останемся-ка лучше снаружи под аркадой – по крайней мере, здесь прохладная тень…, – решает Крамер.

Мне больше было бы по душе, если бы мы приняли на грудь по стаканчику в баре.

Наблюдаю, как Крамер поправляет портупею с кобурой. Судя по всему, хочет передвинуть пистолет вперед. Затем говорит:

– Пойду, закажу. Полбутылки охлажденного белого Bordeaux, не возражаете?

И исчезает в глубине тени. Возвратившись, сообщает:

– Военно-морская транспортная служба находится рядом, в ратуше. Как и полевая комендатура. Со стаканчиком в животе – это ерунда, а вот в голове – это да! Вы тогда гораздо веселее сможете им доложиться…

Едва только принесли вожделенный заказ и поставили на шаткий столик, Крамер улыбается, наливает и поднимает свой стакан:

– Ну, давайте – за третью Флотилию!

Честно говоря, мне не до шуток, и я спрашиваю Крамера, после того как осушили свои стаканы:

– Как, собственно говоря, понять вот что: Шишки с верфи знали, что мы прибываем – а Ваша Флотилия нет. Невероятно, не так ли?

– Не знаю, честное слово! Но так всегда: Ваша лодка задержалась с прибытием – а наш шеф не любит такой расхлябанности!

Неужто Крамер хочет меня еще больше завести?

– То, что касается расписания нашего прибытия, мы, наверное, и вовсе могли бы не придти – поминай, как звали! – говорю с яростью в голосе.

– Это точно! Ну, а тогда шеф просто решил поехать на рыбалку. Он весь склад рыбой забил!

– А фантастическая мысль о том, что мы могли по пути к вам задержаться, не могла осенить Вашего шефа? – спрашиваю язвительно.

– No, Sir, он полностью зациклен на своих нарядах и украшениях. Вы разве еще этому не удивились?

– Раньше я бы сказал: Он меня без ножа зарезал…

– … а теперь Вам просто нечего сказать – или нет?

Этот Крамер задает мне загадку. Даже внешне: Он голубоглазый и достаточно рослый парень, но при этом, однако, странно неуклюжий – так, словно у него слишком подвижные суставы. Его походка, прежде всего, совершенно невоенная. Так как он, не ходит никто, кого обучали «строевому шагу» и «отданию воинской чести в движении вне строя» на строевом плацу. Крамер принадлежит, очевидно, к тем отступникам среди офицеров-инженеров, которые мстят таким способом всему Морфлоту за обычное к ним пренебрежение со стороны офицеров ВМФ: Он отчетливо дает понять, что он почитает всех этих героев моря гораздо меньше, чем свою касту.

Беру стакан, Крамер делает также, и меняю тему:

– А не знайте ли случаем, что будет с экипажем нашей лодки?

– Знаю ли я, что планирует КПС?

– Иногда у меня такое впечатление, что в Коралле вообще никто больше не планирует и не думает. Ни один мыслящий человек не мог бы сделать такую глупость, как послать подлодку из огня да в полымя…

– Я себе точно так говорил, – бормочет Крамер, словно беседуя сам с собой, и при этом рассматривает покачивающийся носок своего правого сапога. Затем устремляет свой взор так далеко, как только возможно, не двигая телом, и говорит:

– А Вы пользуетесь успехом! Не заметили? И даже у двоих, если не у троих… Там, две красотки за столом рядом с колонной…

При этом Крамер крутит носком сапога и поворачивает его в указанном направлении.

– А вон там позади, на Вас смотрит также и дамочка в розовом… Нет, теперь не смотрят!

В то время как я верчу глазами в стороны, но остаюсь сидеть в той же позе, как сижу, спрашиваю Крамера:

– А откуда Вам известно, что это не Вас они имеют в виду?

– Ах ты, Боже мой! – отвечает тот не раздумывая. – Меня здесь знают как облупленного. Для этих charitable сестричек я не являюсь объектом интереса – или так скажем: давно никого больше не интересую. А вот Вы – это другое дело! Но помните: Местность здесь не такая безвредная, как она выглядит…

Говоря это он встает и говорит измененным на небрежность тоном:

– А что касается меня – то я теперь должен сделать пару дел. Как я Вам уже сказал: полевая комендатура располагается в старой ратуше, в замке в стиле ренессанса, вон там, за углом. Я заберу Вас – на этом же месте – в 15 часов. Пойдет?

– Благодарю! Надеюсь, я закончу свои дела быстрее.

– Ну, тогда погуляйте немного вокруг – но с осторожностью! У вас пистолет с собой? Подождите, я дам Вам лучше еще один магазин…

И тут же Крамер выуживает из кармана полный магазин и подает мне.

– Я, собственно, не намерен вести перестрелку, – произношу с вызовом.

– Запас задницу бережет! Надеюсь, Вам и в самом деле не придется действовать здесь таким образом, но пахнет уж больно подозрительно… Ладно…

И Крамер салютует мне, приложив ладонь к козырьку фуражки, вместо того, чтобы вскинуть вверх правую руку, и усаживается за руль своего кюбельвагена. Затем произносит:

– Кстати, здесь имеются хорошие морские языки, и если Вам повезет, то даже омары. Этим Вы можете сэкономить себе на густом супе во Флотилии!

И уже отъезжая кричит:

– So long!

Я хочу расплатиться, но узнаю, что Крамер давно уже сделал это. Благодаря его предупреждению дарю дамам несколько беглых, растерянных взглядов и с важным видом выхожу на улицу.

Мне, конечно, надо поторопиться, чтобы господа, которым я хочу представиться и попросить об услуге, не исчезли на обед.

Может быть, стоило бы спросить Крамера о том, где и что он должен делать в La Rochelle?

На площади перед ратушей несколько черных Ситроенов. Их запасные колеса, будто мишени, прикреплены к задним крышкам багажников. Крылья словно настоящие, далеко раскинуты. Машины выглядят так, как будто только сейчас подъехали с улицы, где только-только развили настоящую скорость.

А между ними стоят легковые вездеходы с навесом из брезента, и, как ни странно, даже двухколесные тележки на велосипедных колесах, высокозадравшие в небо свои дышла, а между всеми этими транспортными средствами длинные ряды здоровенных деревянных бочек.

На фронтоне ратуши огромная, свежеокрашенная вывеска: «Полевая комендатура. Отделение города La Rochelle». А над нею стрелковые амбразуры, думаю, фасад эпохи Возрождения, и стройная, заостренная круглая башня с часами и изящным венком.

Украшения из песчаника почти такие же тонкие и изящные, как и кромки плетеного на коклюшках кружева.

Принуждаю себя к тому, чтобы остановиться и все тщательно осмотреть: В La Rochelle ты уже никогда в жизни не вернешься! говорю себе.

Через заостренный в готическом стиле портал во дворе, мой взгляд выхватывает часового с карабином на плече. Прямо над часовым возвышается пропорционально точная полуголая Юстиция вырезанная из камня, обрамленная круглыми колоннами, перед темно-серым обветшалым фронтоном.

Черно-бело-красная косо окрашенная будка часового, стоящая перед каменной пещерой полукруглой арки, является излишне воинственной декорацией: Часовому там, где он находится в данный момент, достаточно и козырька от дождя. Если здесь вообще когда-либо идет дождь!

Часовой пристально и настороженно смотрит на меня. Он, очевидно, не знает, что должен делать, но когда я беру курс на лестницу, он рвет карабин с плеча и салютует приемом «на караул». Вздрагиваю от испуга: такое гримасничанье не для моих нервов.

Обер-лейтенант пехотинец идет по лестнице навстречу мне и говорит:

– Они совсем спятили!

Звучит не слишком ободряюще, думаю про себя.

В коридорах пахнет Eau de Javel и отупляющей скукой.

Перед дверью полевой комендатуры собираюсь как актер перед выходом и даю себе инструкцию: Войти мягко, поступью ягненка, напустить на лицо стесненно-скорбный вид, как у Иисуса!

И настроившись таким образом, сильно стучу, опускаю вниз дверную ручку и выхожу на сцену.

Меня встречает толстый капитан, который удивляется мне словно некоему экзоту. При этом я тоже таращу на него глаза: Толщина его тела необычна.

Господин гауптман ведет себя как стоик из книги Образцов. Однако, при этом он выражает собой абсолютную, полную флегматичность, которая, наверное, и помогла ему в создании такого брюха. Короткая светловолосая щетина над складками лба, напоминающими скорее стиральную доску, кажется, растет на голове свиньи. Светлые ресницы еще более усиливают это сходство.

Как далеко продвинулись Союзники теперь, господин гауптман не может мне сказать. Я не могу получить от него даже вполовину точную информацию, где сейчас стоит противник. А что если – надо было бы мне спросить его – мы уже давно оттеснили союзников обратно в море и до сих пор об этом ничего не знаем? К чему имеются наши, разбросанные по занятой нами Франции, полевые комендатуры? Если уже наша разведка больше не может получать информацию с воздуха, то ведь можно же было бы разузнать по телефону как далеко продвинулись ударные моторизированные соединения Союзников.

Но, по-видимому, здесь не ставят во главу угла какой-либо особый интерес в таких сведениях.

Господин гауптманн также не может содействовать мне в получении машины, но Транспортная служба военно-морского флота находится прямо в этом здании – даже на этом же этаже…

Говорю себе: Скорее прочь отсюда!

И не узнав ничего, я должен теперь, как примерный ученик, поблагодарить господина капитана и послушно вскинуть свой плавник в нацистском приветствии!

Оказавшись опять в коридоре, не знаю, взорваться мне от смеха или от ярости.

Офис Транспортной службы ВМФ выглядит так же как и то городское управление по делам молодежи в Хемнице, в котором, между горшками с резедой, восседал мой опекун по назначению: Здесь тоже повсюду зелень. А между растениями восседает, с двумя маатами и несколькими писарями, гаупт-фельдфебель. Этот человек такой краснолицый, будто воротник кителя слишком тесен ему и вот-вот задушит его – еще один типичный представитель нашей «непроинформированной» расы господ.

Можно ли ожидать от этого человека реальной помощи? В состоянии ли он понять, по крайней мере, свое собственное положение?

Я излагаю – в какой уже раз? – свою просьбу. При этом гаупт-фельдфебель склоняет голову набок и с интересом рассматривает меня.

Когда я договорил свою пылкую речь, мой визави принимает позу старшего преподавателя и объясняет мне:

– Предположим, господин лейтенант, что мы дали бы Вам машину – но удалось ли бы Вам проскользнуть, при сложившейся сегодня ситуации, мимо террористов вообще, да еще и в одиночестве – это еще тот вопрос! Сегодняшние условия, скажем так, чрезвычайно обострились, к сожалению, господин лейтенант. И как будет дальше, пока сказать не могу…

– Мне нужно не Ваше карканье, а машина! – зло бросаю ему и думаю: Этого мне еще как раз не хватало, чтобы из меня здесь делали дурака.

Только не этот зануда!

– Так Вы можете помочь мне сейчас или нет? – спрашиваю сквозь зубы и сразу понимаю, что я наверняка могу все сам испортить, разговаривая с ним таким образом.

Но гаупт-фельдфебеля моя ярость ни в коем случае не вывела из состояния полнейшего спокойствия. Он объясняет мне с успокаивающими нотками опытного снисхождения в голосе, что просто так нехорошо сложились сегодня обстоятельства. То, что мне вообще удалось прибыть к ним именно теперь, это, так сказать, совершенное чудо!

И правда-правда, у них нет ни машины, ни бензина для меня, но скоро отправится конвой! Он как раз составляет списки и мог бы включить меня в него.

Теперь я должен собрать в кулак свою волю и как можно вежливее ответить:

– Это, к сожалению, для меня не подходит. У меня срочная курьерская почта!

При этом я ловлю похожий взгляд сбитого с толку человека, как и у писаря в канцелярии Флотилии. А может я заблуждаюсь, и это взгляд вызван всего лишь спертым воздухом этой комнатушки?

Как издалека слышу:

– Спокойнее!

Тут бы мне лучше всего было бы разразиться громогласным: «Оёпересетематьвашузаногу!» Но вместо этого я опять верчу перед его носом моим приказом на марш и ссылаюсь на секретные материалы в моей курьерской сумке, но все мои чары не могут наколдовать машину.

– Как я уже Вам сказал, господин лейтенант, через три дня отсюда отправится конвой. Там мы, конечно же, можем забронировать место и для Вас, господин лейтенант.

Ничего не попишешь! Я мог бы сэкономить на поездке в La Rochelle.

Когда спускаюсь с крыльца на каменные плитки двора, часовой с треском салютует мне своим карабином, чем опять здорово пугает меня.

Бог мой! Что за фигня!

Здесь никто не заботится о моих больных нервах.

А что теперь? До назначенного времени, когда Крамер меня заберет, остается еще много времени. Надо придти в себя от пережитых сегодня отказов в транспорте. Ярость бушует в животе так сильно, что я, если не хочу прямо здесь взорваться, должен просто пойти куда глаза глядят.