Текст книги "По следам прошлого"
Автор книги: Ксенольетта Мечтательная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 52 (всего у книги 57 страниц)
Возросшее во время молчания напряжение отпустило. Я выдохнул с улыбкой, выкладывая правду без утайки:
– Я люблю ее.
– Ты понимаешь, человек, почему я вынужден расспросить тебя о ней?
– Это твоя форма работы, – кивая, произнес я. Покачал головой из стороны в сторону, будто взвешивал дальнейшие слова. – Мне рассказывала об этом Стрекоза. Она была с нами в походе. Жаль, что она лишилась памяти.
– Стрекоза, – прогнусавил Фаррд с искренней досадой. – В самом деле, жаль. Она принесла мне немало пользы, а теперь, говорят, похожа на обычную девицу. Шьет какие-то тряпки, сочиняет отвратительные баллады и живет в роскоши. И много она тебе обо мне наболтала?
– Нет. Но от нее я узнал, как ты работаешь. Тебе нужна уверенность, что проситель не подставит тебя, поэтому ты узнаешь все о тех, кого он любит. Этот подход мне не нравится, но я понимаю его. В твоем деле трудно обезопасить себя.
На буром лице, полном прорех и отметин отвязной жизни, растянулась покровительственная улыбка. Фаррд махнул приглашающе рукой, и я заговорил, рассказывая все о Вестнице, что знал на сегодняшний день.
* * *
Давно мне не приходилось жить в условиях хуже: тесно, крохотное окно под закопченным потолком, камень вместо тюфяка с наброшенной поверх шкурой, еще один камень в углу заменял стол. В комнате было душно, но хозяин таверны предостерегал проветривать. Смрад сточной улицы проникал внутрь даже сквозь закрытое окно. Да и насекомые, смертельные для человека, могли заползти через малейшую щель. Хорошо, что стены были плотно замазаны глиной.
Прошло пять рассветов с того момента, как мы с Фаррдом заключили договор. Я ждал. И готов был прождать хоть целую вечность. Но дверь загрохотала. Прихвостень Фаррда, наконец-то, пришел за мной. Мне понадобилось несколько минут на сборы.
Город пересекали в молчании. Шли долго, много петляли, пока не уперлись в скалу. Часть дома виднелась прямо на уступе, остальная – пряталась в самой скале. Крутые ступени вынуждали подняться метров на семь над землей. У массивных дверей высились два постамента с драконьими черепами. Выходит, меня привели к важному васовергу. Не всякий мог похвастаться родовым домом.
Незнакомец открыл и, разглядев моего провожатого, молча пропустил нас. Пока стоял неподвижно, свесив рогатую голову, позволил рассмотреть себя. Молодой. Возраст был виден и по светлому оттенку длинных рогов и по лицу, не отмеченному боями. Он прятался в тени и вел себя тихо. Словно пленник.
– Дальше разбирайтесь сами, – сплюнув прямо на порог, произнес провожатый.
Подтянул ремень на поясе, хмыкнул и ушел.
– Следуй за мной, – пробасил понурый васоверг.
Скупую обстановку разбавляли драконьи символы на стенах. Они подсказывали, что дом принадлежал приближенному вождя. Такое положение мог занимать только сильный васоверг, неоднократно проявивший себя на ритуале Ярости и в многочисленных сражениях. Тот, кто вел меня по мрачным коридорам, не дотягивал до положения и обычного наемника.
– Как тебя зовут, сын Ярости? – поинтересовался я любезно.
– Закрой пасть, – огрызнулся он.
Выходит, легко подружиться не удастся. Однако, что бы он ни думал – придется.
Васоверг поселил меня в дальней комнате. Из окон можно было увидеть все дома яростных. Ворота Дарока темной тенью стояли вдали, и все последующие дни я смотрел на них после пробуждения и перед сном. Собирал душевные силы перед неизбежной встречей. Они понадобятся мне ради терпения. Как бы ни жгла ненависть сердце, требуя мести, а кулаки ни сжимались против воли при мысли о Дароке, убивать его в мои планы не входило.
Молодой васоверг, принявший меня под крышей своего дома, не спешил знакомиться. Даже имени своего не назвал. Ни о каких беседах по душам речи идти не могло, поэтому я решил не наседать.
Мы просыпались до рассвета: он выходил на порог и молился Солнцу; я забирался выше, где находился просторный уступ и оттачивал навык убийства на невидимом противнике. После молитвы васоверг звал меня завтракать, затем мы снова расходились: он – в свои комнаты; я продолжал бой до солнцепека. Спустя четыре дня васоверг стал присматриваться к моей тренировке с порога, но надолго не задерживался. Еще через два дня моя отстраненность, показывающая уважение к пожеланиям пленника обстоятельств – а васоверг явно был им, – дала плоды…
В главном зале не было окон, и факелы коптили стены. Мы сидели за каменным столом. Неокрепшие рога принимали на себя рыжий свет и едва окрашивались. Темные волосы пыльным множеством косичек свисали до самой поясницы. Васоверг явно не был бойцом.
– Ешь больше, человек, – пробасил он. – Скоро нам привезут кабанье мясо.
– Кто-то проявляет заботу о человеке? – спросил я и впился зубами в твердое мясо ящера.
После пищи васовергов в животе долго сохранялась тяжесть. Но непривередливые воины редко позволяли себе что-то получше. Слишком много затрат на поимку зверей в отдаленных лесах и доставку их в Васгор. К тому же они предпочтут скормить лучшее драконам.
Васоверг впервые посмотрел на меня с открытым упреком. Под его взглядом я перестал жевать и усмехнулся. Когда молчать надоело, тихо произнес:
– У нас с Фаррдом договор.
– Я знаю. – Он прижал костяшки кулака к столу. По темным глазам было видно, что хотел спросить о многом, но в последний момент коротко выдохнул и сказал: – Дарок убьет тебя.
– Думаешь? – я вложил в голос учтивость.
Васоверг кивнул.
– Великий вождь убьет тебя, а потом придет за мной.
– Он пока еще не вождь.
Васоверг резко выдохнул носом. Насупился.
Подходящее время настало… Я отодвинул тарелку с едой, вытер тряпкой рот и, стиснув ее в пальцах, заговорил прямо:
– Я хорошо знаю Фаррда. Обратишься к нему однажды, и уже не слезешь с его крючка. Мало кому это удавалось. – Склонился над столом и спросил у удивленного васоверга полушепотом: – Я могу помочь тебе?
Толстая бровь поднялась выше. Несколько мгновений парень буравил меня насмешливым взглядом, а затем разговорился как никогда за все время, что мы жили под одной крышей:
– Фаррд был великодушен ко мне. – Улыбка расползлась на квадратном лице шире, но я видел по темным глазам, что не ошибся в предположениях: Фаррд нажил много врагов. – Я выжил в кандар’рхоре. Но лишь милостью Солнца. К тому рассвету, когда я осмелился выйти оттуда, меня окружали подростки. Я сильно задержался, прячась в нашей колыбели.
Он распрямил руку, лежавшую на столе, и бесшумно постучал ладонью по каменной столешнице.
– Мне пришлось уходить оттуда одному. Тебе известно, человек, что означает уйти из кхандар’рхора одиночкой?
Я равнодушно выдержал тяжелый взгляд на себе. Живой смертник, сидящий передо мной, отвернулся первым и с усмешкой обреченного продолжил говорить:
– За пределами кандар’рхора все не так. Никто не приносит в лабиринты живой скот или маловажных пленников. Мне нужно было что-то есть и пить. Все ближайшие дороги и богатые охотничьи угодья поделены между братствами. Они хорошо сторожат свои владения и не пускают к себе чужаков. – На миг стиснул клыки до еле уловимого скрежета. – Я умирал. Пытался к кому-то прибиться, но меня отовсюду гнали с позором. Я недостаточно силен и ловок, чтобы даже просто дотронуться до противника. Ни плетью, ни кулаком.
Сжав огромный кулак, поднес к лицу и посмотрел на него с отвращением.
– Я не знал, куда идти.
– Тебя направили к Фаррду?
Васоверг кивнул. Знакомо… Меня привели к нему слухи, что у этого васоверга можно раздобыть любые сведения.
– Викхартка. Работает в его харчевне. Она пожалела меня. Содержать меня у нее бы не получилось, но она слышала, что Фаррд способен творить чудеса. И по ее совету я пошел к нему.
Я погасил в себе зарождающееся сострадание. Жалость к слабости неуместна. Удивительно, что этот парень дожил до своих периодов.
– У тебя было, что ему предложить? – поинтересовался я, догадываясь, как дальше сложились обстоятельства.
Васоверг чуть слышно рассмеялся. И оборвав смех, посмотрел на меня пристально.
– Ничего.
В наступившей тишине взял пустую кружку и сплюнул в нее. Посидел немного молча, а после проговорил в сторону:
– Ты тоже работаешь с ним, значит, знаешь, что он просит в оплату. – Вздохнул тяжело и проговорил: – У меня для него ничего не было.
Я вонзил нож в кусок мяса.
– Ты попросту отсрочил свою смерть.
Васоверг с насмешливой грустью посмотрел на мою тарелку. Нож крепко засел в прожаренной до корочки вырезке.
– Фаррд пристроил меня в братство. От радости я даже не задумался, как ему это удалось. Братство-то оказалось не простым. Небольшое, но важное. Существовало под покровительством старого вождя. Мы занимали земли вблизи нескольких деревень к югу от Заводи, разведывали там дороги, перехватывали добычу у другого братства, которому покровительствует Дарок. Да и так… работали по мелочам. Однажды Фаррд пригласил меня к себе. – Он пожал плечами и потянулся к ножу. Поднял его вместе с куском мяса и стал разглядывать, крутя им перед самым носом. – Говорили, как давние друзья. Я устал благодарить его за щедрый дар. Наш главный закрывал глаза на мою слабость. Иногда даже покрывал ее, оправдывал меня. Потом Фаррд спросил о двух наших братьях. Расспрашивал об их дружбе, об их разговорах. Я было поинтересовался, зачем ему они. А он в ответ напомнил, что я не заплатил ему за услугу.
Обхватив жирное мясо рукой, снял кусок с лезвия и быстро метнул нож в сторону. Я моментально нащупал рукоять кинжала и проследил за полетом ножа. Он ударился в каменную стену и со звоном упал. Тощая крыса соскочила с декоративного выступа и стремительно удрала в другую комнату. Васоверг раздраженно выругался. Видимо, на свое неумение метать ножи и плохую меткость.
– Фаррд попросил о пустяке. Мне так показалось. – Он кинул кусок мяса обратно мне в тарелку и взял тряпку со стола. – Он рассказал мне историю о каком-то украденном послании. Ее нужно было рассказать в братстве, когда все будут рядом и смогут услышать меня. Что-то в ней было. В этой истории.
– Почему ты так думаешь? – Я склонил голову к плечу, отпуская рукоять кинжала.
– После того, как я повторил ее слово в слово перед братьями, наступили скверные времена. Те, о ком Фаррд спрашивал, подрались на рассвете. И один зарезал другого. Глава потребовал объяснений. И когда начались разбирательства, возник раздор вокруг давнего дела. Я о нем знать не знал. И до сих пор причины для меня скрыты. В тот же рассвет из одиннадцати братьев в живых осталось трое. И это вместе со мной.
Васоверг буравил гневным взором стену, на которой плясал свет огня. Клыки выпирали в оскале.
– После этого о нас узнал старый вождь. Он лично отправил за нами и пригласил к себе. Оказалось, что раскрылся заговор. Что часть братьев были против старого вождя. Он благодарил нас. Потом мы пытались возродить братство, добрать новеньких из кандар’хора, но ничего не вышло. Все разбрелись по новым братствам, и только я опять не смог ни к кому примкнуть.
– И ты снова пошел к Фаррду? – догадался я.
– Пошел. – Васоверг скривил губы в сожалении. – А он и ждал меня. Так и заявил мне это при встрече. Теперь, сказал, у тебя есть множество секретов о тех, кто остался жив из бывшего братства.
Я покачал головой, стараясь взглядом выразить сочувствие. Васоверг растолковал верно.
– Вот и я тогда понял, человек, что связал себя с грязью. Хотел было рассказать всем, к чему этот васоверг принуждает меня, но он перечислил мне, как много васовергов пострадает. Сказал, что это случится из-за меня. Тем рассказом об украденном послании я будто поставил клетку вокруг каждого. Я, может, и умру. Все равно подохнуть должен был еще давно. Но другие братья, как оказалось, сами не ведая, влезли в жуткую западню и втянули других. Но они – не ведая, а я – уже от Фаррда знал и знаю. У меня нет выхода, человек, как только молча делать все то, что он говорит, и ждать, либо своей смерти, либо когда кто-то убьет его. Но я тебе так скажу: умирать я не хочу.
– Понимаю, – кивнул я. Мне уже доводилось видеть такую тягу к жизни. Но это была женщина, человек, слабая с виду. Невинная… Как рассвет. Этот васоверг тоже может погубить всех. Я тряхнул головой, заправил волосы за уши и проговорил: – С Фаррдом легко сотрудничать и легко вестись у него на поводу. Кажется, что он не спрашивает ничего дурного, а потом выходит, что сказанными пустяками он убивает и развязывает междоусобицы. И обвинить его нельзя напрямую, ведь все сказанное сказано было не им.
– Точно.
– Ты у него под сапогом.
– Как есть. И поверь мне, человек, никто не поможет мне. – Он вытащил иглу щетинистого кота из подушечки и стал выковыривать остатки пищи между зубов. При этом, что радовало, продолжил беседу: – Он подарил мне этот дом за все секреты, которые я принес ему. Он приблизил меня к старому вождю, и я обрел имя яростного васоверга, хотя никогда не участвовал в ритуале Ярости. Я хорошо жил с такой никчемной силой. И хотел бы жить дальше. Но теперь ему понадобилось мое имя на твоем лбу.
Замолчав, он стиснул кулак и осмотрел меня оценивающе-презрительно.
– Я видел, как ты готовишься к ритуалу. Ты ловкий и быстрый, но что ты против Дарока?
– У него повреждена рука, – напомнил я.
– Ему не нужна рука против тебя. Поговаривают, он перегрызает противникам глотки собственными клыками, а после умывается их кровью. Весь его двор заставлен трофеями поверженных врагов. А на самый высокий холм во дворе, который хорошо просматривается с дороги, он поставил череп лучшего воина старого вождя и показательно справляет на него нужду.
Я шумно вздохнул, потирая переносицу. Духи Фадрагоса, надоело слышать это все…
– Тебе интересно, как я помогу тебе с Фаррдом, или нет? – спросил у него прямо.
Он несколько мгновений смотрел на меня, а потом махнул, приглашая продолжать. И я не заставил долго ждать.
– Не ставь мне метку. Подготовь меня. Обозначь штрих белой краской. Так у вас делали в древности, позволяя сильнейшему из чужой расы без покровительства пройти на священную землю.
– Фаррд не одобрит.
– А ты не говори ему. Пусть узнает потом. Если я проиграю с безымянной меткой, он найдет тебе применение и позволит еще пожить. Если я проиграю с твоей меткой, Дарок поставит твой череп на самый высокий холм в своем дворе уже к рассвету.
Его продолжительный выдох походил на утробное рычание. Однако он быстро сдался.
– Зачем ты ищешь смерти? – спросил он, будто пытался убедиться в твердости моих намерений.
– Я не ищу ее, – с готовностью заявил я. – Я не проиграю этот бой.
– И что ты сделаешь, когда победишь? Ты получишь себе в услужении многотысячное войско. Какое-то время васоверги будут подчиняться тебе, но потом яростные начнут бросать тебе вызовы один за другим.
Ему бы такую предусмотрительность в молодости. Возможно, теперь не пришлось прислуживать Фаррду ради роскоши в Васгоре при ленивой жизни.
– Не заглядывай так далеко. – Я улыбнулся, понимая, что не готов сделать этого васоверга полноценным союзником. Ему всего знать нельзя. – Для начала я выйду победителем из круга.
* * *
Последующие дни пошли веселее. У нового знакомого появились азарт и кроха веры в меня. Видимо, ему хотелось впечатлить Фаррда и обзавестись в будущем влиятельным знакомым, если вдруг я одержу победу. И мысль собственной безнаказанности приободрила его. Именно он насел на Фаррда и вынудил того отыскать мне пару крепких воинов. Они приходили после утренней молитвы, поднимались на уступ и боролись со мной. Сначала посмеивались, оскорбляли, заигрывали, будто перед ними девчонка. Потом наглотались крови с пылью.
Спустя четыря дня мы ушли из Васгора далеко в пустошь. Выживали день и ночь. Боролись между собой до усталости, а рассветами молились.
Новые приятели помогли отточить ловкость, позволяющую в одно мгновение оказаться вблизи менее проворных противников и так же быстро уйти. Подскок – удар – уход.
У новых приятелей тоже имелся зуб на Фаррда… И в отличие от молодого васоверга, оставшегося в родовом доме на скале, эти воины уважали себя. Поэтому я посвятил их в свои планы полностью.
– Сюда дави! – рявкнул громила Хар, лежа подо мной и сжимая до хруста мой кулак в своем. – Сюда! Сильнее!
Рукоять кинжала давила в грязную шею: навершие – выше кадыка, основание – ниже, костяшки пальцев упирались прямо в кадык. Хар требовал, но сам кривился от боли.
– Еще, человек! – подтрунил Ронм, наблюдающий за нами со стороны.
Тени в ямке на шее сгустились, серое лицо Хара приобрело красный оттенок, из горла вырвался хрип. Я стал выжидать и наблюдать. Через несколько секунд Хар выпустил мой кулак и сразу ухватился за запястье. Попытался отвести мою руку, но столкнулся с сопротивлением. Длинные рога, прижатые к земле тяжелыми телами, сковали воина целиком. Он не мог пошевелить головой. Попытался дернуть ногами, но рога сильнее впились в спину и опасно заскрипели – одно неловкое движение могло сломать их. Свободной рукой Хар похлопал меня по плечу.
– Я хочу знать, как долго он пролежит в таком состоянии и все ли из сказанного поймет.
Хар ответил мне сипением. Ронм высморкался на землю, прошелся вокруг нас. Произнес лениво:
– Он крепче многих братьев. То, что убьет Хара в несколько мгновений, Дарок выдержит без труда.
Я убрал руку. Васоверг жадно схватил воздух ртом и положил ладонь на свою шею. По его вискам бежал пот, белки глаз покраснели. Стараясь не причинить ему вреда, я слез с него и поднялся.
Пустыня вокруг оазиса пылала знойным маревом. Песок и каменная крошка скрипели на зубах, кололись под одеждой.
– Вы обещали показать, что делать с его руками.
– Покажем, – сказал Ронм, пока Хар приходил в себя. – Плети – наше оружие, наша врожденная сила. И наша же слабость. Прием недостойный, подлый, поэтому васоверги им не пользуются, но ты человек и…
– Я не брезгую подлостью.
* * *
В Васгор мы вернулись к началу всеобщей подготовки к ритуалу. В этот период васоверги изменяли рацион: снижали объем твердой пищи, но в тот же момент ели то, что придавало как можно больше сил. Тренировки, напротив, ожесточились и усилились. Все понимали, что путь к почету стелется через множество смертей. Каждый понимал это и не хотел оказаться в числе убитых.
От васоверга, чья крыша дома стала нашим пристанищем, мы скрывали детали дела. Все обсуждения моего плана остались сказанными далеко в пустыне. В Васгоре, для тесного круга знакомых, я всего лишь гордый смертник, возомнивший, что смогу убить Дарока.
Накануне ритуала Ронм и Хар тихо наставляли меня, повторяя хитрости, которые я уяснил и с первого раза. Оба васоверга совсем не волновались о себе, но, разглядев во мне способность убивать и отвоевывать свое, приняли меня за собрата. Им не хотелось видеть мою смерть в ритуальном круге.
В свете Луны я подошел к окну и высмотрел вдали черные ворота. Долгие мгновения следил за еле уловимой игрой рыжего света в крохотных окнах. Мне чудились тени то Архага, то Норкора, то Гахсода, то Дарока.
После заката Дарок убьет меня, и тогда Ронм и Хар выслужатся перед ним – сообщат, кто провел меня на священную землю. Это планировал сделать сам я, прямо в бою, но пусть внезапные союзники получат свою награду. В любом случае Дарок не оставит Фаррда после этого в живых. Либо…
Либо я сумею сторговаться с Дароком.
– Эта тварь должна заплатить за все, – приблизившись ко мне со спины, едва слышно произнес Хар.
Я сжал кулаки и сказал то, в чем был убежден:
– Утихомирь ярость, брат. Судьба Фаррда уже решена.
* * *
Впервые о ритуале я услышал от Кхангатора. Викхарт живописно рассказывал мне и Вайли, какое таинство заключает в себе все от начала голодания до пролитой крови в ритуальном кругу. Трудно после долгих дней голода и изнурительных тренировок просидеть от рассвета до заката под палящим солнцем. Видеть воинов перед собой, помня, что один из них с наступлением темноты попытается убить тебя и, если ты не достаточно соберешься с силами, наверняка убьет. И раз ты оказался на священном плато васовергов, значит, твоя жизнь неоднократно толкала тебя в скверну. А память… Память пробуждает самое темное, стоит тебе только остаться наедине с собой.
Голод, страх за жизнь, убийство невинного животного, кровь, снова жертва – снова кровь. Ярость не может дальше спать после того, как Солнце весь день прожигало тебя насквозь. Жар дня, проведенного в заточении худшего из всех острогов – в заточении с самим собой, внутри себя и в темных закоулках памяти, – разожжет пламя злобы, даст силу к бою насмерть и к желанию убивать. Естественно, если есть чему разгораться.
Кхангатор рассказывал, что нередко люди, фангры и эльфы не дожидались боя. Не дожидались даже ночи. Поднимались со своих мест засветло и под беспощадным надзором Солнца прыгали со скалы.
Я слышал о ритуале от Кхангатора многое и был готов к нему.
Затемно, после несложных процедур, я, Хар и Ронм взяли своих жертв, обмолвились несколькими словами и направились к дороге. Васоверги многочисленной толпой шли по ней, не смея нарушить остаток спокойной ночи голосами. Для половины из нас эта ночь была последней.
Вереница событий потянулась, как и эта толпа к священной земле, – тихо, с обыденным хладнокровием, но с чувством назревающей бури и скорого конца. Я постоянно высматривал Дарока в толпе. Надеялся, что все пойдет по плану, и запрещал себе беспокоится, что замысел провалится. Беспокойство больше касалось Ани. Я рассказал о ней Фаррду, и он сделает все, чтобы разыскать ее. Но я верил, что Вестница станет его слабостью, пробудит в нем жадность, и та погубит его. Он будет медлить с поиском, будет заинтересован в том, чтобы как можно меньше существ знали о Вестнице. И для начала он устранит опасного конкурента – Дарока. А Аня… Она должна уметь сама постоять за себя. Если ее не нашли до сих пор, значит, за нее можно лишь порадоваться. Она жива, она нашла себе интересное дело, она…
Разъедает сердце тоской.
Я тряхнул головой, прогоняя воспоминания о ней. Иногда мысль, что меня могут убить, пугала меньше, чем мысль о нашей встрече. Что мы скажем друг другу? Как она посмотрит на меня? Вдруг у нее уже кто-то есть.
Дарока я увидел при подъеме на плато, но намеренно на глаза ему не показывался. Обменявшись последними взглядами со спутниками, выбрал себе место поодаль от будущего соперника. Дарок вошел в круг, снял с себя куртку: правая рука с виду выглядела здоровой. Архаг заслонил собой Дарока, готовясь к ритуалу, и я последовал его примеру. Понимая, какой зной будет в полдень, снял с себя куртку. Утренняя прохлада мигом пробралась под рубаху, легкий озноб тронул кожу. Усаживался я долго – расчищал ладонями камень под собой от песка и крошек. Двигаться потом никто не запрещал, но васоверги посчитают смену позы за слабость. На ритуале выдержка должна проявляться во всем и при всех невзгодах.
Устроившись удобнее, разложил ритуальные предметы по местам. Окинул двух жертв взглядом и прижал зайца к земле крепче. Вот-вот Солнце озарит Шиллиар – и все начнется.
Архаг уселся, и за ним стал виден Дарок. Как только луч света забрезжил на Краю мира, предвещая рождение Солнца, Дарок взял ритуальный кинжал и поднес его к зайцу. Правая рука издали не вызывала вопросов, если бы не странная поза. Чтобы согнуть руку, Дарок едва заметно приподнимал ее в плече и отводил от себя в сторону. Не глядя на свою жертву, я поднес клинок к ней. Лишь окинул беглым взглядом, чтобы убить быстро и безболезненно, и снова стал следить за Дароком.
Кровь пролилась.
Дарок сразу опустил руку, быстрым движением укладывая кинжал плашмя и прижимая его ладонью к земле. Он старался скрывать, но я видел, как ему трудно владеть рукой. Она слушалась его, но недолго.
Я отвернулся. Свежая кровь заблестела в лучах рассветного Солнца. Я подставил ладонь, набрал горсть и провел по лицу. Набрал еще горсть – выпил. Взглянув на Солнце, не смог обратиться к нему. Память подсунула заветы, которые на деле оказались пророчеством. Я прищурился. Яркий свет ударил в глаза, и на них выступили слезы.
И живут они слепо…
Сглотнул, вспоминая с самого детства вбитые в голову духами слова об истинной свободе – свободе от привязанностей и эмоций. Истинная свобода – дар и проклятие. Духи объясняли, что…
…свобода рождается с существом.
Дарует ее чистота разума и зрения. И истинная суть мира является свободному существу открыто. Но чистые, не защищенные духами, они впускают в себя чувства окружающих, перенимают их. И с первыми чувствами чужая скверна пачкает им глаза, крадет способность зреть. Чужие взгляды ослепляют их, как Солнце. И живут они слепо…
И я ослеп, когда впервые впустил ее чувства в себя. Тогда она плакала у священного кольца, потому что я обманом разлучил нас с ее друзьями и отправил их в опасный регион. Обида Ани была так сильна, что я искренне обиделся в ответ. Бестолково, бездумно. Просто впитал ее чувство и отразил, как гладь озерной воды отражает солнце в ясный полдень. А потом медленно приходило понимание ее обиды. И ее надежда и вера, которые она возлагала на меня, вызвали приятные чувства. Будоражащие, терпкие, пьянящие, как вино. Разве мог кто-то так слепо доверять Вольному? Она смогла.
Тогда я боролся с ростками этих чувств. Помнил заветы, понимал, чем все закончится. Но хотел еще… Как те бедняги, кто привыкает к опию. Их словно мучает жажда и голод, мешающие думать о чем-либо другом. Но сколько бы они ни пытались утолить голод, он лишь усиливается и не проходит. Вечный голод…
Вечный голод истощает их, но не видят они, оттого бессильны. Точит он радость, освобождая место тоске. Тоска отравляет разум, и он, заболевший, толкает на вероломство.
Я хотел ее ревности, но не хотел слепнуть. Не хотел вникать в ее чувства, но вникал. Повторял про себя заветы всякий раз, как наблюдал за ней. Живой, доверчивой, наивной – ослепленной чувствами. Ненавидел ее за это, но не мог осуждать. Наверное, все было бы иначе, если бы она, как и другие, видела во мне только Вольного. Но она губила меня, пока я позволял, упиваясь пьянящей сладостью чувств.
Эмоции губительны усладой своей. И нет от них убежища и спасения. И лишившись защиты духов, с первым вздохом, обречен Вольный, как обречены безвольные. И бесстрашие будет даровано Вольному, сумевшему погубить проникшие в разум споры эмоций.
Не сумел. И боялся за нее, как никогда ни за кого не боялся. До знакомства с ней, я не думал, что существует страх, отбирающий способность мыслить.
И обретет силу Вольный, не поддавшись тайным желаниям тела.
Я хотел ее. Ревновал, любил, ненавидел, желал, желал, желал…
И велика награда Вольному, прошедшему путь, не ослепнув и не позволив ростку жадности пустить корни, ибо с ней приходит вечный голод.
Он не прошел до сих пор…
Я сбрасывал Аню в реку Истины, думая, что люблю ее. Со страхом, что, возможно, никогда больше не увижу. А когда увидел, что она вылезла из воды невредимой, хотел обнять. Но не мог. Вода разъела бы мне плоть и, скорее всего, убила бы. И я разозлился… Разозлился, не зная, как объясниться с ней. Как сказать ей, что рискнул ею, ради дара, которого не увидел. Думал, он очнется сразу. Он не очнулся, а я не объяснился. И снова ее обида, разочарование во мне, недоверие, боль… Я впитал их. Впитал и отразил. И осознав, сбежал.
А потом тосковал по ней. Спасался лишь мыслями о Фадрагосе и постоянными делами. Ведь…
…голод этот неутолим. Растет он с эмоциями и растит тоску по ним. И лишь одно спасение от него – время.
Время Вольного бесценно.
Я отдавал его ей. Отдавал больше времени, чем мог себе позволить. Ничего не мог с собой поделать. Постоянно хотелось ее чувств! Всех чувств: ревности, злости, разочарования, страха, желания, любви, нежности, жалости – всего. Я упивался ими до головокружения, но мне было мало. Я… полюбил ее.
Нельзя было любоваться закатом в ее глазах.
Пылает Солнце, бросает отблески, отогревает эмоции. И побеждают они Вольного, уводят с истинного пути: плодят сомнения, отравляют разум и селят скверну в сердце.
Я ослаб, очаровавшись ею.
И руки перестают подчиняться ему.
Сдался перед ее лаской и нежностью. Позволил потоку ее чувств хлынуть в меня. Разделил с ней все: ее радость, ее боль… Я горевал вместе с ней, я веселился ее счастьем, я любил и ненавидел мир ее сердцем.
Мои ладони обратились в решето, и время посыпалось через них, как песчинки. Я почти не следил за ним, тратя все его на нее. Я добровольно стал безвольным еще до того, как спас Фадрагос.
Прости меня, Солнце, за это. Я жил со скверной в разуме и шел на поводу безвольной. Я выполнял миссию вопреки свободе и лишь с помощью ее чувств. Нет, не ее. Наших общих.
И ярость во мне не пробудить. Не старайся. Мною движет не она.
Я сжал кулаки, опуская ниже голову. Ничего. И в этот раз справлюсь лишь желанием спасти и защитить. Прости меня, я убью под взором Луны и после твоей смерти, но тебе придется проводить душу к корням Древа жизни.
Я думал, будет сложнее. Думал, что буду терять разум во время зноя. Был уверен, что мысли об Ане и произошедшем с нами будут причинять невыносимую душевную муку. Наверное, я боялся этого. Но к середине жизни Солнца я снова вздохнул с облегчением. Второй раз за долгие периоды.
В первый раз облегчение пришло, когда я принял решение уйти из отчего дома. Теперь… Когда подумал, что Аня может не принять меня. Какие у нее могут быть для этого причины? Она позабыла обо мне и разлюбила – тогда у меня будет возможность напомнить о себе и добиться ее. Либо другая жизнь, другой мужчина, семья… Возможно, она сумела отойти от скверной жизни, выйти из западни воспоминаний. Строки ее письма ясно дают это понять. Жить, не оглядываясь… Она сумела достичь этого. И если так, то я оставлю ее раз и навсегда.
К закату накатила легкая усталость. Хотелось быстрее все закончить, выяснить и, наконец-то, понять, как придется жить дальше.
С последними лучами Солнца над священной землей разнеслась песня. Песня о последнем пути во тьму, о славном перерождении и чистоте Ярости. Я тихо поддержал сложное пение на втором куплете, вместе с остальными провожая Солнце к корням Древа жизни. Рассудок очищался от раздумий о жизни, разделенной на две схожие дороги. Из мыслей легко уходило все, кроме Ани. О ней я думал намеренно. Да и не мог иначе.
Бедное животное, измученное дневной жарой, не сопротивлялось. Завалилось на бок у моих ног, вывалив язык и задыхаясь. В темных глазах, обрамленных длинными ресницами, умирало Солнце… И я оборвал жизненные мучения быстро. Кровь наполнила желобки, потянулась по ним, как нити. Я умылся ею, глотнул и сразу сплюнул остатки. Выцепил взглядом Дарока и постарался больше не выпускать его из виду.
Прежде, чем встать, приходилось разминать ноги. Сумерки стремительно завладели окружением, и в них замелькали огромные тела. Лишь красное марево на горизонте позволяло разглядеть камни и множество тел зверей, принесенных в жертву.
