Текст книги "По следам прошлого"
Автор книги: Ксенольетта Мечтательная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 57 страниц)
Я жила в грезах.
Иногда резалась о подсохшие песчинки, начинала озираться пугливо и задаваться вопросом: какой смысл жизни в этом замке? Ходила по нему, придумывая способ открыть тяжелую дверь, ведущую к морю. Там – на берегу, залитом солнцем, – веселились те, у кого хватило сил и ума открыть дверь своего замка. Они смогли, а я нет.
И тогда я шла посмотреть на другую сторону – взглянуть мельком и быстро-быстро отвернуться. У острых скал от тяжелого труда гибли другие. Они сами виноваты, что разрушили свой замок вместо того, чтобы аккуратно открывать дверь. О них даже думать не хотелось. Я просто знала, что никогда не стану такой, как они.
А потом мой замок выбросило в пустыню… Он высох. Ветер срывал песчинку одну за другой и смешивал с колким песком под ногами. Как теперь собрать замок и именно из своего песка? Как уберечь стены и склеить их снова? Слез для этого не хватало, а ветер был неумолим. И в этой пустыне все было иначе – ни моря, ни скал… Не осталось и стен.
Однако Фадрагос не просто уничтожил мою уютную фантазию – он мешал создать новую.
– Что же в этом плохого? – спросила я.
Остановилась, выпуская из рук ногу мертвого мсита. Запрокинула голову к ясному небу. Ну и пекло! Вытерла пот, стекающий прямо на глаза, и потрясла воротником рубашки, хоть как-то охлаждаясь. Дарок не стал ругать за заминку и позволил отдохнуть. Выпрямился во весь рост, красуясь полуголым атлетическим телом, и зацепился пальцами за пояс.
– Мышцы болят? – спросил он, замечая, как я мну плечо и руку до локтя.
Болели не только руки, а все тело. И даже не из-за тренировок, которые для существа с любой подготовкой не проходили бы легко – васоверги тренировались на износ. Но все сражения мы прекратили еще несколько дней назад, а их заменили тяжелый труд и диета, постепенно подошедшая к полному голоданию.
– Немного, – призналась я.
– Надо будет размять перед ритуалом, – добил меня рогатый изверг. И ответил на мой основной вопрос: – А духи… что в них хорошего, Асфи? Они изнеживают и защищают слабых.
– Они уравнивают, – осторожно заметила, стараясь не разозлить Дарока неосторожными словами. – Это справедливость.
– Какая-то дерьмовая справедливость у тебя. Уравнивают, – протянул он с ухмылкой и сплюнул на землю. – Слабаков с сильными. Путают они, Асфи. Сила – это же не о размахивании кулачищами. Она у нас внутри, – застучал по груди. – Эта сила позволяет нам править, и это правильно. Вот как было хорошо тогда, когда никто духов не знал? Я тебе рассказывал, как было! И правильно это было! Соггоры мудро правили, и с нами они считались. Никогда нас за дураков не держали.
В эту секунду из-за дома показались остальные васоверги. Архаг нес на плечах тушу барана, Норкор и Гахсод волокли огромного мсита. Дарок заметил, что я отвлеклась на них. Поморщился, не находя во мне явной поддержки, снова сплюнул и, кивнув на нашу тушу, произнес:
– Потащили дальше. Солнце умирает, а мы еще и половины не перенесли.
Я повела плечами, улыбнулась в ответ на ленивую улыбку Архага и снова ухватилась за толстую ногу мсита.
За прошедшие дни, которые я прожила под одной крышей с «интеллигенцией» васовергов, мне удалось узнать о низшей расе больше, чем за все время скитаний по Фадрагосу. Все эти предубеждения по отношению к ним рушились, прямо как замок из песка, высохший без воды и оказавшийся под сильным ветром.
Они были… простыми? Нет, они оказались сложнее многих других рас, с которыми мне доводилось общаться. При этом с ними было просто, как ни с кем другим. Они были злыми, но добрыми; они были грубыми, но мягкими; их желания были понятными, но сложными для принятия. Эти парадоксы возникали в жизни с ними на каждом шагу. И в итоге быстро утомили… Пришлось признаться самой себе, что я легко поддаюсь предубеждениям и так же, как и остальные, боюсь, когда мой замок, созданный стереотипами, рушится. Как бы мы ни стремились к свободе – когда оказываемся предоставлены сами себе, боимся жизни без рамок. Быть может, еще – ответственности. Или Дарок прав: даже сильные боятся собственных слабостей. И чем слабее существо, тем громче он защищает свой замок.
Васоверги уже не удивляли меня. Но я внимательно впитывала их знания, старалась проникнуться их волнениями, чтобы обрубить в себе желания навязать им правила своей жизни. Эта их жизнь, культура, дом – их замок. И они без чьего-либо вмешательства сами раз за разом разрушали его до основания. Они жили свободными, не позволяя пепелищу под ногами остывать.
Война васовергов оказалась не так проста, как виделась фадрагосцам, не вникающим в ее суть. Мародеры вновь убивали друг друга – что необычного? Однако услышанные причины войны стали неожиданностью для меня. Васоверги разделились между собой на несколько сторон: одни хотели впустить в свою жизнь духов; вторые, под предводительством Дарока, отвергали эту идею; старый вождь прятался за своими воинами, не мог прекратить вражду, но и не хотел уступать свое место сильнейшему; остальные – мелкие группы, вроде тех, что образовывал Фаррд, просто наживались на междоусобице.
– Он точно прилетит до того, как все это стухнет? – прокряхтела я, дотаскивая тушу к нескольким другим. – И было бы проще убивать скотину прямо тут, а не волочь ее по всему двору.
На мою подсказку Дарок фыркнул, как самый настоящий конь – протяжно, да еще и заржал в конце.
– Видела же, как приходится удерживать мсита, пока не сдохнет. – Он без моей помощи подтянул тушу еще ближе к куче и наконец бросил. – А теперь представь, что его придется отпустить, потому что Хайко вдруг прилетит. А если недобитая скотина к дому попрет? Мне дом еще нужен.
Я извиняющееся свела брови вместе, вспоминая разрушенную стену возле городских ворот. Именно молодой дракон Дарока, ядовитый Хайко, и пробил ее. Как восторженно рассказывали васоверги – у Хайко был первый полет и первое приземление. Бедняга просто еще не знал, как тормозить и воспользовался постройкой, которая удачно под него подвернулась. Кстати, остальные васоверги тоже говорили на общем языке, но очень плохо и неохотно. По крайней мере до того момента, пока окончательно не привыкли к моему обществу и не убедились, что я не струсила перед их загадочным риуталом. Мне сказали, что я должна буду поговорить с Солнцем, простить себя и очиститься от слабости. А когда уйдет слабость, Солнце заполнит освободившееся во мне место своей яростью.
Кейел
Солнце почти умерло, когда мы разговорились. Комнату затопил красный свет, тени то серели, то темнели, расползаясь из углов.
– Я сразу и не понял, почему она за меня заступилась. – С улыбкой вспоминал я. Ухватился за подлокотники и вытянул удобно ноги. – Как раз отвлекся и увидел кинжал в руках Тамнора.
– Это тот, что к Лери сватается? – перебил Ромиар.
Он уже пересел на диван, который слуги по первому же приказу перенесли к столу ближе. В руках шан’ниэрда мерцал хрустальный бокал с красным вином. Свой бокал я поставил на край стола.
– Да, тот самый.
Захотелось запить гнев, опустошив бокал залпом, но я постарался отойти от неприятной темы, вернуться к той, что вызывала добрые чувства.
– Асфи угрожала всем и сказала что-то такое… Что-то о совести. Да, наверное, о совести, потому что я тоже устыдился и опомнился. Потом нас прогнали, и парни оставили меня в покое. Решили, что я сам не доберусь до Солнечной.
– Почему? – Белые брови сошлись на серой переносице. – Ты вообще никогда не уходил из деревни?
– С дедом только. Когда был совсем мелким. Он по молодости состоял в гильдии лесников и многому учил меня, пока не отрекся от всей нашей семьи.
Колючий ком встал в горле, и я все-таки запил его большим глотком вина – не особо сладким, но с приятным пряным послевкусием. Вино расслабляло и, как это бывало часто, развязывало язык. Наверное, стоит сдержаться от пьяной болтовни… Или пусть. Пусть стану выглядеть в глазах очередного существа дураком и… Пусть узнает о моих многочисленных сценах позора, выслушает скверные мысли, раз ему интересно, а потом отворачивается при встрече. Как бы он сейчас меня ни расхваливал, его отношение переменится сразу же, как только он узнает меня лучше. Никто не оставался прежним.
– Он из-за тебя отрекся? – без подсказок догадался Ромиар. Он продолжал хмуриться – без злости, просто от непонимания.
Я кивнул, опуская взгляд на вино и наклоняя бокал в разные стороны. Хрупкую тонкую ножку, оплетенную серебряными листочками сломать не хотелось, но пальцы сжимались все крепче и крепче. Скулы сводило. Я понял, что собственную злость прятать уже бесполезно. Да и надо ли? Пусть уважаемый видит меня во всей красе.
– Он до последнего за меня заступался. – Горло сдавило; голос и без того неприятный, грубый, охрип сильнее и при каждом слове царапал изнутри. – До того момента, пока меня перед всей деревней не заставили признаться, что я дурак, что мне просто нравится всех злить. После моих слов он впервые сам назвал меня дураком и ушел из нашего дома. Больше он ни с кем из нас не заговаривал.
Ромиар хмыкнул, укладывая на спинку дивана затылок. Задумчиво смотрел на потолок, освещенный Охарс, а затем произнес:
– Я не слышал о твоем деде. Никто в Солнечной мне о нем не говорил.
– О нем не любят говорить. – Я быстро отставил бокал, пока не расплескал остатки вина в дрожащей от злости руке.
– Почему? – взглянув на меня, полюбопытствовал Ромиар.
Я пожал плечами. Ответ, который напрашивался сам собой, выдавить из себя не получалось – во рту мигом пересыхало, а челюсть становилась чугунной.
– Его уважали? – Ромиар потянулся за бутылкой. Долил себе вина и молча предложил мне.
– Уважали. – Я подставил бокал и наблюдал, как он быстро наполняется до краев. Отпив половину, отставил вино.
– Значит, его дураком не считали. Умный человек не считал дурака дураком… Понятно, почему о нем не вспоминают. А ты, Кейел, понимаешь?
Я зажмурился. Даже кивнуть было тяжело. Они не могли признать его правоту тогда, а сейчас не хотели лишний раз давать себе для этого повод.
– Понимаешь, – протянул Ромиар утвердительно, будто мог заглянуть в мою голову. – Не представляю, какую силу воли надо иметь, чтобы насильно заставлять себя глупеть. – Усмехнулся, разглядывая кончик своей косы. – И ты спрашиваешь у меня, каково живется взаперти? Думаешь, мне было расти хуже, чем тебе?
– Я не считаю, что насильно делал себя глупее. Ты просто… – Я облокотился на колени. Разглядывая беловолосого шан’ниэрда – уважаемое существо, – не знал, какие лучше мысли рассказать ему, а о каких промолчать, чтобы он лично не отдал приказ убить меня этой же Луной.
– Что просто, Кейел? – он склонил голову к плечу; белый кончик хвоста изогнулся и застучал по колену.
– Я могу создавать радугу, – выдохнул я. Пусть смеется.
И он усмехнулся, хоть и пытался скрыть веселье. Уголок губы так и остался приподнят. Желание что-либо доказывать ему быстро пропадало, снова росло внутреннее бессилие.
– Многие знают, как приманивать духов радуги, Кейел, – мягким тоном произнес он. – Пусть мы так и не узнали их имен, но и они не несут никакой пользы в жизни. Развлечение для детишек – и только.
– Это не духи! – Обида взяла свое; я вскочил с кресла.
Он назвал меня ребенком! По сути – дураком. А если он прав? Какой же я идиот, что выбрал эту мысль первой. Нет. Нет, ему нельзя ничего рассказывать. Никому нельзя, чтобы не опозорить семью на весь Фадрагос. Не подставить родителей и Лери с нашим ребенком. Нельзя позорить Солнечную. Я сжал кулаки и направился к двери, но, видимо, вино ударило в голову, вынудило остановиться. Однако опоздал – Солнце погибает…
Горькая ухмылка рвалась наружу, скверный разум боролся, портил мысли, и устоять перед ним не получалось.
Погибает ли?.. Или оно тоже живо лишь в наших головах?
– Я хочу увидеть, как ты создаешь радугу, – вдруг произнес Ромиар, напоминая о себе. – Как ты ее делал?
Он подобрался на диване, выпрямил спину и, высоко подняв подбородок, рассматривал мое лицо. Былой насмешки в нем почему-то не осталось. Сердце билось быстро, горячило кровь, поддерживало злость, а вместе с ней и скверну. Я вернулся к креслу, но не смог сесть. Успокаивал себя шагом: от стола до стены – и обратно.
– Был праздник, – начал я, прижимая кулак ко лбу; в глазах темнело, голова кружилась. – С полей собрали богатый урожай, в короткий срок удачно повалили лес, в целых семнадцати домах скотина дала приплод, а из города вслед за уважаемой семьей пришло множество горожан. Но затянулся зной, и все жители Солнечной, давно знающие причуды гор, с опаской поглядывали на них. Все собранное могла отнять река. Тогда мой отец встал у костра и высказал подозрения, что в горах могут прятаться изгои или фанатики, ведь Шиллиар плачет там так часто, как должно плакать только над острогами. Он всех перепугал.
Я остановился и взглянул на Ромиара. Он, сцепив руки в замок и подавшись вперед, слушал внимательно. Пусть слушает, пусть рассудит. Возобновив шаг, я продолжил:
– Тогда меня считали обычным ребенком, а на мои слова мало кто обращал внимания. Часто просто смеялись и объясняли, почему я не прав. Но деду мои детские вопросы нравились. Он много ходил по Вечному лесу и повидал многое. Нам с ним нравилось фантазировать на… – сглотнул, обдумывая, стоит ли уточнять. Стоит. – На скверные темы. Мы размышляли: «а что если мир не такой, как мы привыкли видеть?» Он говорил, что слишком долго смотрел на все общим зрением, а я могу развить другое.
– Ересь, – не то сказал, не то поинтересовался Ромиар. – Безумство? Прости. Кем был твой дед?
– Думаешь, фанатиком? – я криво улыбнулся, замедляя шаг. – Нет, уважаемый, он состоял в уважаемой гильдии лесников, пока не влюбился. С моей бабкой они ушли в лес еще молодыми, жили отшельниками, а потом прибились к Солнечной и нашли там свое место. Там родился мой отец, а моя мать пришла туда из другой деревни. Они подарили мне, неблагодарному скверномыслящему сыну, жизнь.
Лишнее… Об этом рассказывать не стоит, это причиняет боль.
Я потер шею и заставил себя сесть в кресло. Посмотрел на сосредоточенного шан’ниэрда и вернулся к основной теме:
– Тем праздником перепугалась вся Солнечная. Зная прошлое моего деда, они доверили ему дело: выяснить, кто прячется в горах. Он дождался, когда сильнейший гнев Солнца пройдет, потому что… – я замолчал, когда снова отошел от темы к скверным мыслям. Однако глотнув вина, договорил: – Это уже странно.
– Что странно? – Ромиар прищурил желтые глаза.
– Все повторялось. Гнев Солнца и слезы Шиллиар. В этих горах есть огромная местность, где все повторяется. Но обсуждать это не обязательно. В деревне мне на этот вопрос давно дали ответ. Они объяснили мне, почему все повторяется – жара, дождь, прохлада, жара, дождь, прохлада…
Спина заныла, хоть и давно зажила. Остались только рубцы.
– И почему у вас там все повторяется, Кейел? – Ромиар развалился на диване.
– Из-за жертвоприношения фанатиков. Они ловят существ и с каждым рассветом все сильнее истязают их, а в конце убивают. Тогда-то Шиллиар и льет слезы, чтобы Солнце не сожгло наши земли.
Ромиар задумчиво промычал, пригубил вина и спросил:
– А ты что думаешь?
– Я думаю так же.
Я думаю так же, я думаю так же… Они все смеялись надо мной, потому что я дурак. Тогда я думал иначе, а сейчас избавился от инакомыслия. Оно ушло с кровью и болью. Я думаю так же…
Злость вновь вскипела. Рубцы на спине запекли так, будто там рваная кожа. Они все смеялись, они все кричали, они все смотрели…
– Прикажи слугам принести воду, кружку и пустую тарелку. – Я опять вскочил на ноги; злость не давала посидеть спокойно.
Амулет призыва лежал на диване. Ромиар без лишних разговоров поднял его и сдавил. Мы, не сговариваясь, молча ждали, пока придет слуга и выслушает поручения. Как только снова остались вдвоем, я более собрано принялся рассказывать о радуге.
– Тогда дед взял меня с собой в горы. Матушка с отцом были против, но я уговаривал деда, а он сумел настоять. Он был силен, один мог повалить здорового вепря, а уж внука на плечах пронести, если устану, и подавно. Мы не поднимались на саму гору, а шли именно туда, где Шиллиар чаще всего лило слезы. По пути нам стали попадаться странные камни. Блестящие, гладкие, похожие на стекло. Но они были разных цветов: черные, рыжие, как от песка или земли, а один и вовсе был прозрачный.
– Что это были за камни?
– Я не знаю.
– Где вы их нашли? – допытывался Ромиар, будто прослушал начало рассказа.
– Там, где сильнее всего рыдает Шиллиар, – повторил я и уточнил: – Они были в земле. Дед опасался к ним прикасаться, но один мы откапывали палками. Копали так глубоко, насколько могли. Этот камень был тонкий, вытянутый и искривленный. Уходил далеко вниз. Мы остались ночевать неподалеку от прозрачного, и ночью, когда дед заснул, я тихо отошел. Сумел отломать себе маленький кусочек и спрятал в свой узелок. Потом мы еще несколько рассветов походили в горах, но так никого и не нашли. Наверное, плохо смотрели.
Вина надавила на плечи, но обида мешала ей захватить меня целиком.
– А вы плохо смотрели? – Ромиар вскинул брови.
Удивительно наблюдательный шан’ниэрд…
Я подошел к окну и стал вглядываться в сумерки – они отражали меня. Высокого, взрослого идиота, вдруг решившего, что раз Ромиар пообещал мне силу, то обязательно отдаст ее мигом же. Теперь только время трачу, ожидая незнакомую девушку, которая заявила двум существам, что знала их в прошлой жизни. Асфи отправилась в Васгор и уже долго не возвращалась. Наверное, она уже не вернется. Тогда к чему мы тут сидим? Может, стоит взять в долг денег у исследователя, купить подарков и с рассветом пойти домой? И разговор изматывающий закончить бы.
Однако что-то внутри заставляло продолжать беседу:
– Нет. Мы каждый булыжник осматривали. Там никого не было. Ромиар, может, я был совсем мелким, но не видел там никого. Когда мы вернулись в Солнечную, деда сразу же выслушали, но не поверили. Жители решили, что у деда ухудшается зрение, и он попросту не разглядел следы. Со временем все забыли о нашем походе, а я не мог. Думал не о фанатиках, а об этих камнях, уходящих вглубь земли. Я часто разглядывал прозрачный камень…
Радуга – развлечение для детишек? Я любовался радужным переливом всегда, как только выдавалась возможность. В моей жизни было много хорошего, но лучшие чувства рождали рассветы и радужные переливы. Глядя на них, я мог позабыть обо всем вокруг.
– Позже я заболел красной хворью.
– Что за хворь? – поинтересовался Ромиар, облокачиваясь на спинку дивана и глядя мне в спину – я видел его в отражении сумерек, застывших за окном.
– Пятна на теле. Если кто-то заболевает ею, то его прячут от Солнца.
Ромиар покачал головой.
– Не слышал о такой. Я не изучаю недуги, и у меня с детства были лучшие целители.
– Неважно, – отмахнулся я, отмечая очередную пропасть между нами. Скорее всего, Елрех бы сразу поняла, о какой хвори речь. Она попроще. – Я тогда сидел дома с закрытыми ставнями. Через них бил тонкий солнечный луч. Я стал подсовывать под него камень и разглядывать. – Повернулся к исследователю, скрестил руки на груди и прислонился поясницей к подоконнику. – Ромиар, если сделать так же с твоими бокалами, радуга появится на стене.
Он мгновенно бросил взгляд на стену.
– На стене? – по интонации вопроса было сложно понять, какое настроение он в себе несет.
– Да, на стене, – подтвердил я. – А у нас все считают, что духи, вызывающие радугу, появляются только там, где льется вода.
Ромиар пытался не поморщится, но у него ничего не вышло. Я с усмешкой фыркнул и позволил себе широко улыбнуться. Бессилие и усталость медленно отбирали силы…
– Вот и они мне не поверили. Взрослые. Обвинили деда, что он недосмотрел, когда я поднимал какое-то проклятое стекло. Камень отобрали и унесли от деревни подальше. А я решил всем доказать, что они не правы.
– И как? Смог?
– Смог, – коротко ответил я, но свесил голову и признался: – Наверное, не смог…
Наступила короткая тишина, и стало страшно, что исследователь больше никогда не станет слушать меня. А вдруг есть шанс, что хоть кто-то поверит мне?
– Это случилось гораздо позже, – вскинув голову, я продолжил говорить. – Я был уже взрослым и никому ничего не показал. Только Лери. Остальные точно убили бы меня.
Что-то изменилось в его лице; оно стало угрожающим.
– Ты ей доверяешь? – отстраненно спросил он и отвел взгляд.
– Лери многое обо мне знает, но до сих пор никому ничего не рассказала.
– И ты показал ей, что можешь создавать радугу?
– Показал. Это может любой. У нас был стеклянный кувшин, который матушка выставляла только для гостей и на семейные праздники. Мы выменяли его на деревянные фигурки у приезжих торговцев и набирали в него самые вкусные морсы. После такого праздника он сушился на столе, а мне нужно было срочно зачерпнуть воды из лохани. Я набрал в него воды и поставил на стол. И все.
– Как – все? – удивился Ромиар.
Я развел руками, направляясь к креслу. Мне нравилось, что это наблюдение вызвало у исследователя такую реакцию.
– Солнце светило на стеклянный кувшин с водой, – проговорил я, усаживаясь, – а в тени, на столе, была радуга.
– И ты показал это Лери? – он точно заинтересовался. – Что она сказала?
На сердце вновь появилась тяжесть.
– Она разбила кувшин. Сказала, что либо он из проклятого стекла, либо я научился пленять духов радуги. Она запретила мне забавляться этим, пригрозила, что расскажет остальным о моем непочтении к духам.
Ромиар вновь налег спиной на спинку дивана и нахмурился. Некоторое время сидел молча, а потом неуверенно заговорил:
– Может, Лери права: духи как-то попадают в плен, или мы…
– Может, – перебил я, подаваясь вперед. – Но тогда объясни мне многое другое, раз взялся допытывать меня. Я пытаюсь думать правильно. Всегда прилагаю все усилия, чтобы думать о духах так, как думают все. Чтобы верить, что Шиллиар… – сбившись с дыхания, потер глаза. Договорил на выдохе: – Что мы не живем в собственных выдумках, и невинные не гибнут по нашей вине как раз из-за этих выдумок.
И опять комнату заполнила глухая тишина. Где-то снизу раздался громкий голос Елрех – она всегда ближе к слугам, чем Ромиар.
– Ладно, – наконец сказал он. – Ты мог провернуть это… создание радуги на глазах у родных, а не только у Лери. Твои родители не убили бы тебя и сельчанам не рассказали. Возможно, они бы даже перестали звать тебя дураком.
– Не перестали бы, – фыркнул я, взглянув на добродушного беловолосого шан’ниэрда. Он ведь понимает, как его подбадривание глупо звучит. Лучше б уж не пытался… Но я пояснил: – Лери не перестала. Она испугалась, разбила графин и запретила пленять духов радуги. С ними было бы так же, или даже хуже.
Роми резко вытянулся, приложил к губам указательный палец, подсказывая, что нужно молчать, и принялся приглаживать волосы. Вскоре заглянули слуги, предупредили, что вот-вот подадут ужин в столовой. Старый эльф поставил на стол кружку с водой и блюдце. Сердце замедлилось, а дыхание перехватило. Я сжал кулаки, усмиряя внутреннее беспокойство. Все будет как обычно. Мы каждый день видим это, но не хотим замечать или просто никто не замечает. А Ромиар… Что он скажет на то, что можно вызвать гнев Шиллиар без убийств? Если исследователь и в этот раз назовет меня дураком, тогда мне точно остается только окончательно поверить в это.
Аня
Дракон, как и предсказывал Дарок, прилетел сегодня же. Солнце медленно погружалось в пески. Мы проверяли барахливший капкан, один из многих, которые тут и впрямь раскидывали для детей… от детей? Ими защищали территорию и дом от любых непрошенных гостей: часть из них показательно оставляли наверху, но большую часть присыпали песком. Сидя на корточках, я наблюдала, как Дарок удерживает ловушку раскрытой, а Гахсод, склоняя трехрогую голову, ковыряется в несложном механизме. Огромная тень Хайко накрыла нас так внезапно, что я вскрикнула, вскочила и вытащила кинжал. Дракон промчался высоко над нами, но поднял пыль и взлохматил волосы ветром.
– Спрячь, – недовольно приказал Дарок. – Сказал же, чтоб без моего разрешения кинжал в твоих руках не видел.
Я не смогла подчиниться. Под быстрое сердцебиение провожала взглядом пролетевшего ящера и вспоминала, как стояла в пламени его старшего сородича.
– Спрячь, – повторил Дарок.
Дыхание сбилось, руки тряслись, и мне с трудом удалось засунуть чертов кинжал в ножны.
– Я не ожидала, – признаваясь, потерла лицо. – Он меня врасплох застал.
– Не бояться драконов – значит, быть безумцем, – спокойнее произнес Дарок, поднимаясь в полный рост. Отряхивая руки, признался: – Я его тоже боюсь. С молодняком особенно опасно. Они ж прям как васоверги: детьми опаснее всего, а мудреют только с возрастом.
Я подавила нервный смешок. Васоверги любили льстить себе.
– Они рождаются без дара. Знала же? – спросил Дарок, с гордостью глядя на лиловое небо – дракона и след простыл.
– Я мало интересовалась историей, а драконы – это же почти история.
– Ты не перестаешь меня удивлять. Знаешь редкие мудрости, но при том совсем не знаешь пустяков.
– Так меня воспитывали родители, – оправдалась я, окончательно успокоившись. – Жаль, что мне пришлось от них уйти.
– Да, – протянул Дарок, щуря серые глаза, – родители… Драконов воспитывают так же, как нас. Они вылупляются беззащитными. Их приходится оберегать, и тогда появляется огромный риск, что он привыкнет к ласке от рук того, кто о нем заботится. Это опасно, Асфи, ведь потом в них пробуждается сила. Она сжигает их изнутри.
– Огненные – наполняются огнем, – предположила я, – ядовитые – ядом…
И не прогадала.
– Верно, – кивнул Дарок, глядя, как Гахсод устанавливает починенный капкан. – Хуже всего, что для самих драконов эти изменения остаются незаметными. Многие, кто растил их, в итоге сгорал или травился. Пока драконы молодые, выжить можно и с отравлением, и с ожогами. Я сам видел, как огненный дракон захотел поластиться к руке своего друга. Когда виксарт, воспитывавший его, прикрылся от него рукой, дракон принял это лишь за приглашение и ткнулся мордой в ладонь. У моего знакомого остались сильные ожоги, но не отдерни он руку мгновенно, не осталось бы вообще ничего. У него было видно кости, и они были черно-желтыми.
– Обугленными? – я скривилась.
– Да, Асфи. Думаю, его руку можно было жрать, как плохо прожаренное мясо. Драконов надо воспитывать в жестких рамках, но при этом осторожно, чтобы не вырастить вместо друга врага.
– Прям как наших сынов, – с сильным акцентом напомнил Гахсод. – Готово, Дарок.
– Пойдемте в дом, – одобрительно кивнув, позвал тот. И обратился ко мне: – Норкор разомнет тебе мышцы.
– Массаж? – удивилась я.
Дарок промычал, потирая подбородок.
– Кажется так. Массаж… Боль, удовольствие и отдых. Мы должны отдохнуть Асфи. Почти до самого рассвета будем только отдыхать, но поднимемся еще при Луне. Ритуал начнется с рождением Солнца и закончится с его новым рождением. Нам понадобится много сил: и тех, что у нас внутри, – он приложил руку к груди, – и тех, что у нас снаружи, в мышцах. Уже с рассветом ты поймешь все величие ритуала Ярости.
Первые мои опасения были, что у всех мужиков одно на уме – особенно у таких безмозглых бугаев, вроде васовергов – и рано или поздно они начнут приставать. Нет чести, нет чувства собственного достоинства… Но я ошиблась. Возможно, мне повезло повстречать именно Дарока с его уникальным отношением к миру, потому что с каждым днем все больше казалось, что никакой особой выгоды он от меня и не ждет, а помогает, чтобы просто помочь.
Помню, как промучилась первую ночь под одной крышей с рогатыми. Несмотря на обилие комнат, они все спали в одной. Принесли кучу сухих веток и колючек, запихнули в камин и разожгли. Очаг согревал только вблизи, а ночь с холодным воздухом быстро студила камень. Мне накидали шкур у огня так, чтобы не доставали искры и другим оставался доступ к камину для поддержания огня. Сами мужчины потеснились, милосердно предоставили мне пространство, но в итоге зажали плотным полукольцом. Сон долго не приходил. Я вздрагивала от каждого шороха за спиной. Укрываясь своим покрывалом, не выпускала из кулака рукоять кинжала и ждала, что вот-вот договор будет нарушен. Я ждала беды до утренних сумерек, а затем организм устал, меня начало клонить в сон.
Дарок разбудил меня затемно, и я подскочила, суматошно нащупывая кинжал на шкурах. Тогда васоверг с понимающей ухмылкой продемонстрировал его в своей руке. В то утро он разрешил мне спать дальше, предупредил, что ему нужно по делам. Оставив меня одну с запасом еды и воды, запер на все замки и ушел. В тот день они вернулись лишь после обеда, когда я устала считать черепа в доме и от скуки легонько барабанила чьими-то костями друг о друга, вспоминая земные мотивы песен.
Вторая ночь грозила повториться бессонницей и вечным ожиданием беды. Если бы только Дарок не заговорил… Я уверена, что он знал о причинах моего беспокойства, поэтому рассказал то, что не было ни для кого в Васгоре секретом. Тогда я лежала, подперев рукой щеку и смотрела на огонь. Васоверги еще не спали – я и настораживалась по ночам только тогда, когда чей-то громкий храп резко замолкал.
– Моя мать хотела помочь мне, – сказал Дарок.
Я нахмурилась и опять сжала кинжал. Убеждала себя в мыслях, что в этот раз не выпущу его из рук, что в этот раз я не потеряю оружие.
– Она была из благородных эльфиек. Уважаемая девица.
– Кому ты это рассказываешь? – спросила я, переворачиваясь и приподнимаясь на локте.
Свет от огня плясал на каменных стенах, желтил васовергов с грязными оттенками кожи, показывал их причудливый способ сна: невидимые духи воздуха – единственные духи, кого признавали васоверги, – держали их туловища в воздухе. Длинные рога почти касались пола, и казалось, что стоит кому-то мотнуть головой, раздастся скрежет, но духи служили надежно и предано. Дарок, скрестив руки на груди, полусидел и смотрел на огонь за моим плечом. Остальные тоже оживились, почему-то с осторожностью поглядывали на меня.
– Тебе, – ответил Дарок.
Могла бы и не спрашивать… Однако остальные тоже слушали с любопытством, будто в первый раз.
– Моя мать – безгрешная душа, добродетельная женщина – хотела мне помочь, – повторил он. Серые глаза наполнились танцем огня, губы едва заметно двигались. – У Норкора тоже мать была добродетельной – она хотела его убить перед тем, как его бы выбросили в кандар’рхор, но отец зашел проведать сына. Он девицу и прирезал, а Норкора тем же вечером выбросил на улицу, взрослеть.
Низкорослый васоверг, о ком шла речь, тоже скрестил руки на груди и равнодушно уставился в потолок.
– У Гахсода мать была пленницей. Отцов у него много, а мать откупилась появлением его жизни на свет и ушла. Нам всем не повезло, кроме Архага. – Черноволосый васоверг самодовольно улыбнулся и стал почесывать волосатую грудь. Дарок, ни на кого не отвлекаясь, продолжал делиться подробностями их семейных драм: – Его мать шлюха. Давать не любит, а рожает легко. Вот и берет деньги не за ночи, а за сыновей. Выкармливает их молоком, растит, пока не окрепнут, а потом сама же относит в кандар’рхор. Пусть будет здорова она. Счастливые у нее сыновья, да, Архаг?
