Текст книги "По следам прошлого"
Автор книги: Ксенольетта Мечтательная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 57 страниц)
– Тебе нужно отдохнуть, Асфи, – с участием проговорил Роми, сокращая расстояние между нами еще на два шага и позволяя разглядеть искренность в глазах. Подошел совсем близко и продолжил: – Я тебе сочувствую, но человеческая любовь – это не любовь шан’ниэрдов…
Я ударила. Удар ощутимым эхом отразился в плече, пальцы кольнуло, в локте заныло, но желаемого облегчения это не принесло. Роми отшатнулся и с изумлением глаза округлил. Я изнутри горела, и пламя рвалось наружу, но выхода не находило. Снова сжала кулаки и зажмурилась. Ответный удар стал неожиданностью и тем самым на мгновение отключил все эмоции, словно выбил их. Меня снесло в сторону, челюсть с легким хрустом сдвинулась, в ухе резануло. Я на ногах устояла, замерла, прислушиваясь к ощущениям. В глазах плясали темные точки, медленно набирая темп, в ушах тихо звенело, а челюсть боязно было проверять. Не сломана ли? Языком по зубам осторожно поводив, убедилась, что они на месте.
– Вы что устроили, дурные существа? – выкрикнула Елрех, отталкивая от меня разъерянного Роми.
Я расхохоталась, сильнее прижимая тыльную сторону ладони к ноющей щеке. Челюсть не сломана, а нелепую ситуацию за эти мгновения удалось увидеть со стороны. Она-то смех и вызвала. Но чем громче звучал мой смех, тем сильнее хотелось плакать.
– Ну хватит! – произнесла Елрех, и зачем-то обнимать меня полезла. – Хватит, Асфи.
Оттолкнуть ее не получилось. Одна попытка, вторая – без толку. Я хохотала ей в плечо, пока она меня удерживала и по волосам гладила. А темные точки в глазах плясали все быстрее и быстрее, и мир беспощадно кружился. А затем я поняла, что плачу. Ухватилась за Елрех, повисла на ней и все никак не осмеливалась вслух признаться, что только она у меня и осталась.
Вскоре мы втроем сидели под деревом, смотрели на дом Кейела. Я продолжала жаться к Елрех, а она меня обнимала и гладила по плечу. Роми тоже рядом со мной устроился, крутил в руках амулет и иногда трогал разбитую губу. Охранники, стоя неподалеку, молча переглядывались.
– Назад придется в возвышенность идти, – сказал Роми и стал подниматься. – Дорога будет тяжелой. Пойду договорюсь о ночлеге.
Глава 11. Распутье
Нард сплюнул под ноги, рогатой головой тряхнул и с улыбкой снова стал кружить по полю. В небе крикнул сокол, ветер кожу погладил, жар унес. Я, насколько могла, вдохнула глубоко и, наблюдая за противником, шагнула против часовой стрелки. В боку кололо, а легкие жгло. Хорошо!
– Свирепая, – хрипло произнес Нард. Судя по блеску в волчьих глазах, он мне щедрый комплимент отвесил. – Не скажешь, кто бою тебя учил?
Я головой мотнула, стопой щупая почву, укрытую высокой травой. Под ласковым солнцем она не выгорала, а силой напитывалась, зеленела сочно. Вдали, ближе к реке, стадо мситов паслось, и я усмехнулась, когда их за плечом шан’ниэрда увидела.
– Что смешного? – Нард нахмурился.
– Хвосты у шан’ниэрдов забавные, да и рога.
– Нравятся? – Он самодовольно голову вскинул.
Беспечный…
Я набросилась. Кулаком в твердый живот ударила, из быстрого захвата выскользнула. Прыжком за спину мужчины ушла и, на колено упав, ударила в поясницу. Нард уже разворачивался, и я подножку поставила.
– Духи Фадрагоса, женщина! – взревел он, в траве развалившись. Покряхтел немного, поерзал и уселся. – Удар у тебя крепкий. Больно, скверна тебя дери!
Я усмехнулась, глаза потерла, черную пелену прогоняя, и руку охраннику подала. Он ухватился, и мне пришлось поднапрячься, чтобы этого тяжеловеса старого поддержать.
– Устала, – заметил он.
– Вот только не говори, что ты не устал.
Вообще, в путь с Роми отправились неплохие шан’ниэрды. Веселые, общительные и при этом совершенно ненавязчивые. Свое дело они знали – не наседали опекой круглосуточной и всегда настороже были. Даже жаль, что пришлось двоих от себя отправить, и мы толком не познакомились. Но, как сказал Нард, все поправимо. Отделаюсь от Роми, а затем присмотрюсь к гильдии этих уважаемых наемников внимательнее. Уверена, что ни Елрех, ни Дриэн не обидятся, если я вдруг захочу изменить свой род занятия.
– Так что, девчонка, кто учил тебя бою? – Нард меня в плечо толкнул, и я с колеи сошла.
Улыбаясь широко, плечо потерла и правду ответила:
– Вольные.
– Неужто?
– Правду говорю.
Солнце заставляло щуриться. Мы медленно тащились к деревне, куда возвращаться совсем не хотелось. Опять четыре стены в доме, пропахшем травами и старостью.
– И не один?
– Два.
– И когда они тебя учили, ты же соплячка.
– На себя посмотри, старик! – засмеялась я, глядя на гладкую кожу лица. У него она лишь обветрена чуть-чуть. – И это тебе четыреста периодов исполняется?
Духи, это же почти сто лет!
– Я шан’ниэрд, мне положено так выглядеть. Вот к четыреста пятидесяти уже стареть начну, а там с благословения духов проживу еще сотню и к Древу жизни с незапятнанной душой отойду.
– И ты всю жизнь так?
– Как?
– В наемниках проходил?
– Нет. Я начинал с бумажной работы, хотел при дворце устроиться, но надоело быстро. Как понял, что жизнь не в удовольствие, по гильдиям пошел. Сначала по высшим – Справедливости, Мудрецов, несколько целительских, а затем до Защитников дошел. Но вот в высшей у Защитников мне не понравилось, я поэтому попробовал в уважаемой гильдии прижиться. И, как видишь, прижился.
Болтая о ерунде, мы миновали дом Кейела, дошли до дома старой знахарки – вредной, вонючей и жадной. Впервые мне приходилось так близко и долго контактировать с викхарткой. Зато, как только мы с Елрех ее увидели, сразу поняли, почему выдающаяся знахарка в такой глуши обитает. В деревне же ее любили, уважали и помогали, чем могли. Впрочем, я тоже душой кривлю, думая о ней только плохо. Старая, выглядела она ужасно, словно труп – кожа дряблая, морщинистая, с частыми пигментами и темная, будто толстым слоем грязи покрытая, висела на костях. Даже лицо было таким впалым, что, казалось, потяни за отвисшую кожу под подбородком и снимешь маску с голого черепа. Клыки ее желтые выпирали особенно, трещинами пестрили, а концы сточились. И на всем этом безобразии ни одного волоска не осталось, лишь пара коротких ресниц над выпученными глазами нависала. Неприятен один только вид, что уж говорить о запахе тонком, сладковатом, который уж больно трупную вонь напоминал. Вот только за этим внешним ужасом и за грубостью языка скрывалось безграничное желание помогать всем нуждающимся. Да и сплетни викхартка до удивления не любила – ни о ком не рассказывала, и сама мало о чем спрашивала.
Каждый вечер старуха ругала меня на незнакомых языках – я по тону понимала, что ругает, – но при этом переносицу чем-то едким натирала, а после еще руки свои мазала какой-то дрянью жгучей и голову мне долго массировала. Сначала жгло сильно, прямо не усидеть на месте, а затем ничего – отпускало медленно и даже ощущения приятные появлялись, на сон клонило. Я просыпалась с рассветами, и викхартка нехотя вставала со мной, шла в тесную кухню, разбавляла мне горькие настои с другими настоями. Еще более горькими… Старуха знала, что пить эту гадость я дико не любила, поэтому внимательно следила, чтобы я все до последней мерзкой капли выпивала, а только потом поесть разрешала, да и то не все, что хочу. Диета мне ее не нравилась, скудная, не жирная и часто на меду все. От меда уже тошнило.
Так и жила я последние двенадцать дней в деревне с милейшим названием Солнечная. Вечерами терпела издевательства телесные, по утрам терпел желудок, а только потом вырывалась на улицу, где не скрипел бесконечно голос старухи и не приходилось дышать через раз. Сначала опрометчиво к старосте шла, где поселились и Елрех, и Роми, и двое охранников, но быстро ощутила близость Кейела и одновременно его недосягаемость. Смешно, наверное, но он стал моей Луной, в понимании фадрагосцев. Я знаю, что он постоянно где-то рядом, что можно взять и дотронуться, заговорить с ним, но даже если просто коснуться его – значит, себя осквернить.
Спасением стали вылазки подальше от деревни. Я ближе познакомилась с Нардом; только он и согласился запросто руками по утрам и вечерам махать. Так и жили на первый взгляд беззаботно, но Роми… Рогатый нервничал и меня тем самым нервировал. Я лишь раз попыталась отговорить его от идеи с сокровищницей, но он перебил, приказав мне заняться своим здоровьем, и сразу ушел. Последующие попытки я считала заранее обреченными и бессмысленными.
И вот, наконец, я поняла полноценно, во что ввязалась и во что втянула Елрех и Роми. Нас было трое из тех, кто мог пойти в сокровищницу. Рассчитывать на охранников, преданных своей гильдии, не хотелось. Слишком рискованно, когда речь заходит о сокровищнице Энраилл. Один человек из гильдии – вся гильдия… И даже если мне удастся спровоцировать такого шан’ниэрда, как Нард, на предательство гильдии, как было в той жизни с Елрех, то как быть с той информацией, что у него есть возлюбленная и целых шестеро детей? У него и без того непростая работа, но скитание по лесу и защита местных вельмож в лесах, где Елрех и в одиночку неплохо справляется, не одно и то же, как прогулка, например, в Свод скверны за ключом. Нет, шан’ниэрд слишком стар для этого, а я слишком хорошо знаю, что такое груз вины. Я не готова брать на себя ответственность за таких, как Нард. В таком случае, если я не отговорю Ромиара, то где взять подходящих людей, которые способны будут справиться бок о бок со всеми трудностями?
– Знахарка сказала, что через пару рассветов, выставит меня на улицу, – пожаловалась я, хватаясь за калитку.
– Что ты такого сделала, суровая человечка?
– Выздоровела.
Кейел
В доме пахло сладкими пирогами. Матушка ютилась на кухне, гремела посудой и что-то напевала нежным голосом. Лери не было видно ни в сенях, ни в доме.
– Ма, я принес овощи. Куда поставить?
– Сюда неси, – мгновенно отозвалась она и стала расчищать лавку под окном.
В светлой косе матушки застряла сережка ивы, и я, как только руки освободил, вытащил ее и губами к виску с едва заметной проседью прижался. Отстранился почти сразу и, направившись в кладовую, спросил:
– Лери еще не приходила?
– Нет. Не сидеть же ей у нас безвылазно; и дома наверняка забот хватает.
В полумраке на верхних полках блестели склянки с морсами и компотами. Я вытащил первую попавшуюся и поспешил обратно на кухню.
– Вы с ней помирились? – поинтересовалась мать, руки о передник вытирая.
– Помирились.
В который раз.
– А эти, – она кивнула на окно, – когда собираются уходить?
– А мне откуда знать? – нахмурился я, откупоривая компот. Опять с Лери о чужаках болтали… Что неймется этим женщинам?
– Ишь ты, – она плечами острыми передернула; в зеленых глазах недовольство зажглось, – поселились тут.
Я понимал, что смотрю на нее слишком строго, что потом она опять на меня Лери пожалуется, а та в ответ меня за неуважение к матушке пилить будет… Понимал, но отвернуться не мог. Хрупкая такая, ниже Лери будет, с виду нежная, а как лучше узнаешь, так поймешь: злобы в ней за всех мужиков в семье хватит. Даже дед глубокой старостью от нее ушел в другой дом жить, там и помер, вдали от семьи. И ведь сама не ругает никого, но на одного другим жалуется, на другого – третьим – и так по кругу.
– И чем они тебе мешают, ма?
– А вот тем! – распознав в вопросе укор, моментально вспыхнула она. Морщинки на худом лице стали глубже, сложились едва заметными трещинками над губами и на лбу. Она тряпку, которой стол протирала, на скамью отшвырнула и с преувеличенной досадой за шею руками ухватилась. – Лери ребенка твоего носит под сердцем, а эта!.. Эта!
– Асфи, – подсказал я, тяжело вздыхая и рукой на угол стола опираясь.
Она, глаза округлив, от меня отшатнулась, за сердце схватилась, побледнела.
– Ты и имя ее запомнил, – прошептала и губы стала тереть, будто запрещая себе повторять имя девушки. – Ох, скверну она в тебя поселит, сынок.
– Да что вы заладили? – я невольно в потолок взгляд устремил.
– Помяни мои слова! Она, знаешь, как на меня смотрит?! Как ни проходит мимо, глазами своими страшными клещом цепляется в меня и все смотрит, и смотрит. Я уже боюсь к дому знахарки подходить! И Лери волнуется, а ей волноваться нельзя. Ой, нельзя!..
Я головой тряхнул, волосы поправил и, избегая скандала, женских слез и прочих прелестей, под причитания матушки на улицу устремился. И, едва не забыв, сообщил:
– Под навесом уток скинул! Ощипать их надо.
– …и какие ж глазюки у нее страшные! С такими – мужа она только среди дурачков искать и будет. Вроде тебя! Доверчивых таких вот! А потом матушку его к Древу спроваживать начнет, чтоб не мешалась руководить и ездить на…
Дверь со скрипом закрылась, отрезая от слуха несправедливые слова. Ну какие же глаза у Асфи страшные? Напротив, красивые очень, в такие засмотреться запросто можно и забыться. В них словно закат растворился, и Солнце не умирает – все помнит, живет вечно. Наверное, Лери оттого на чужачку и взъелась. Поговорить бы серьезнее, обозначить опять, что мне никто, кроме дурехи этой, не нужен, так ведь опять разволнуется и подозревать неладное начнет. Вот же бабы!
А может, неспроста волнуется. Скорее бы ушли чужаки.
Фыркнув, я сбежал по крыльцу и по узкой тропе направился к сараю. Солнце с рассвета сделало только три с лишним шага, а, значит, до заката еще многое успею. Скоро в плохом регионе Шиллиар плакать начнет, а там горы, и с них слезы к нам потекут. Так всегда после затяжной жары и южного ветра. А как Шиллиар там землю от гнева Солнца спасает, так Живительная сразу из берегов выходит. Опасно. Нужно до того порог в сарае отремонтировать да забор подбить, а затем к мужикам на подмогу идти. Новый причал выше будет и длиннее, а значит, слезы Шиллиар не будут сильно торговле мешать – польза большая.
От дома старосты донесся громкий смех. Женский… Я ходу прибавил, узнавая его, но через пару шагов все-таки застыл и оглянулся. Прислушался. Сад шелестел, шептался, листвой потряхивая и все заслоняя. Отсюда ни дороги толком нельзя было разглядеть, ни уж тем более двор старосты, но отчего-то хотелось. Как же Асфи на матушку смотрит? Лери тоже в последний раз скандалила, говоря, что взгляд у Асфи в сторону моих родителей такой, будто она на них глубокую обиду затаила. А саму Лери и меня Асфи избегала… Странная она, чужачка эта. Да и вообще чужаки вместе непростые собрались, зачем-то сюда пришли. Может, больна Асфи, не зря ведь у знахарки поселилась. И перепады настроения ее заметны, и к существам отношения я не мог не заметить: одних резко любит и над ними печется, а других, напротив, резко презирает.
Ветер снова принес заливистый и громкий смех, а я улыбнулся. На душе теплее стало. Красиво смеется, как-то невинно, что ли?
Я улыбнулся шире, представляя очередное собрание во дворе старосты, которое наблюдал иногда украдкой. Асфи выходила с друзьями по утрам и вечерам в поле: то мечами помахать, то кинжалами, то просто кулаками. В последние рассветы приобщила даже беловолосого шан’ниэрда, хоть исследователь и казался далеким от воинского дела. А после таких боев они дружно шли обедать к старосте, рассаживались на топчане под виноградником и могли просидеть целый шаг Солнца.
В сарае сырость застоялась, плесень порог разъела. Все пока не так страшно. Животина все равно всю жизнь Солнца на пастбище, а дышит дрянью только при Луне. В этот раз порог опять заменю, а там с отцом поговорю, чтоб сарай новый построить, с высокими полами. Может, под скос, чтобы вода стекала? В стене слив устроить, и пусть в землю уходит. А если отец сошлется на другие заботы – сам займусь.
Я постучал по дверному косяку, прислушиваясь и присматриваясь – сверху дерево хорошее, еще не прогнило, и термиты не завелись. В соседней пристройке не нашел нужного инструмента, поэтому воротился к дому, и почти дошел, но посреди двора остановился и невольно сжал кулаки. Беловолосый шан’ниэрд, на забор облокотившись, что-то у нас высматривал.
– Вам чего, уважаемый? – спросил я.
– С тобой поговорить хотел, – он улыбнулся, клыки показывая.
Я нахмурился, злость в себе несправедливую ощутил, но решил потерпеть и уступить. Подходя к нему, не знал, чем руки занять, а хотелось, поэтому ладонями потирать и бить стал, словно от грязи отряхивая. Остановился в метре от калитки и, большие пальцы за пояс зацепив, поинтересовался еще раз:
– Ну, чего вам?
Он внимательно рассматривал меня волчьими глазами, голову медленно к плечу склонял, точно оценивая. Пугало во мне увидел?
– Не надоело тут? – махнув хвостом и прищурившись, спросил он.
– Где – тут?
– В деревне. В город не тянет?
Мне даже отвечать на этот вопрос не хотелось. Вечно такие, как он, приедут с больших обителей с видом знатоков истинной жизни… А жизнь она тут, рядом. За ней идти никуда не надо.
Не дождавшись ответа, шан’ниэрд продолжил еще более дружелюбно:
– Я Ромиар. Прости, руку пожимать не стану. – И ладонь раскрыв, камень синий на веревочке показал. – Амулеты, притупляющие чувства, на исходе.
Я устыдился своей строгости к нему. Ему неприятно с людьми общаться, а он вот… и зачем, спрашивается?
– Кейел, – кивнул я. – Так о чем поговорить хотели?
– О скуке и хотел. – Он обвел насмешливым взором двор и часть улицы, затем пояснил: – Не знаю, чем себя занять. Как-то не видел у вас никого, с кем можно было бы весело вечер провести.
– Вы слишком смело ходите, – заметил я. – Влюбиться не боитесь?
– Боюсь, – признался он, амулет крутанув на пальце. – Но в четырех стенах усидеть не могу. Да и девушки ваши… Я к ним приглядывался, пока амулет новый был – что-то у вас с девушками туго.
– Немного, – согласился я и взгляд ненадолго отвел. Девчонки наши не заслужили, чтобы их вот так за глазами оценивали.
– Фангру заметил, – шан’ниэрд скривился, – безглазую и со шрамом на пол-лица. Это кто ее так?
– Нечисть в лес увела. – Я руки на груди скрестил и подбородок приподнял. Не нравится мне этот разговор. – Давно было.
– Ясно. Нечисть – это проблема всех фадрагосцев. А эльфийка? Мне показалось, что она полукровка.
Я покачал головой.
– В ней только четверть эльфийской крови, а остальное разбавлено человеческой и эльфиорской.
– Смесок, в общем.
И ухмыляется чужак нехорошо…
– Вы бы на нее не засматривались, – предупредил я.
– Из-за дружков ее?
Я скривился. О дураках высокомерных вспоминать не хотелось еще сильнее, чем этот разговор поддерживать. Надо бы сослаться на дела и уйти… Но я отчего-то глянул на дорогу, в сторону дома старосты, и беседу продолжил:
– Не друзья они ей. Есть у нас тут один эльф, родом не местный…
– Из обители?
– Да. – Чуть не скривился сильнее, а внутри все омерзение охватило, дрожью противной по телу прошлось. Старые синяки разболелись, будто не прошли за долгие десятки периодов. – Мнит себя главным, порывается других ребят своего возраста учить, как жить. Онкайла с ним давно, но они то сходятся, то расходятся.
– Чего ж мирно не живут?
Я фыркнул и с усмешкой сказал:
– Так она же смесок.
– Брезгует, выходит? – Шан’ниэрд белые брови высоко поднял и, удерживаясь за забор, назад отклонился.
– Он отрицает, говорит, что это просто у нее характер невыносимый.
– Скандальная?
– Есть немного.
– Но собой неплоха, да? – он мне подмигнул.
Я плечами пожал, улыбаться перестал. Онкайла хоть и высокомерная, как и вся эта компания, но никогда ничего плохого мне не делала.
– Я за ней не слежу, мне Лери хватает.
– Любишь ее? – серьезно спросил Ромиар.
– Люблю.
– И как давно?
Как давно? Что за вопросы? Смешной он. Мы с ней еще с детства то у нее во дворе, то у меня играли. Чуть подросли и к речке выбираться стали, и в лес вместе, и повсюду, пока урод этот в деревне не поселился.
Моя хмурость Ромиара не смутила, и он, не дождавшись ответа, полюбопытствовал с полуулыбкой:
– А она тебя?
– А вам зачем?
– Интересно, – беспечно ответил он и стал когтем забор царапать. – Тут только изувеченная фангра, гордая деревенщина-полуэльфийка и твоя Лери…
И на меня, не поднимая головы, желтыми глазами сверкнул.
Пальцы хрустнули от силы, с которой я кулаки сжал. Во рту сухо стало, а сердце застучало словно глубже. И Лери, смеющаяся громко, как назло, привиделась в объятиях этого шан’ниэрда. Будто нам с ней мало испытаний выпало. А затем зажмуриться пришлось и жгучую злость перетерпеть – зачем она с уродами связалась? Ничего… Опомнилась, ко мне пришла вовремя и теперь хорошо все будет. Наконец-то.
– От нее держись подальше, – открыв глаза, твердо произнес я. И пусть он уважаемый, но Лери обидеть не позволю. – Я люблю ее.
– Любишь… – протянул шан’ниэрд, с грустной задумчивостью в ноги мне уставившись.
– Я пойду.
– Постой, Кейел, – тихо окликнул он, когда я уже развернулся. – Поговорить нам надо.
С почтением смотрит? С чего вдруг?
– Мы уже все обсудили, уважаемый. Мне больше нечего вам сказать.
– На «ты», раз уж начал, – поправил он мягко. Спину выпрямил, руки за спину заложил и серьезно добавил: – Это важно, Кейел. Я расскажу тебе кое-что о твоей прошлой жизни. Уверен, тебе будет очень любопытно послушать о себе. Ведь я знаю, – улыбнулся одним уголком губ и покосился в сторону ворот, – что тут произошло с тобой и Лери.
Глава 12. Две тропы
Аня
Конечно, хотелось его увидеть напоследок. Очень сильно хотелось.
– Что-то ты сегодня слишком веселая, – заметил Нард, подпирая ногами походный мешок.
Я набросила заплечную сумку на спину и рассмеялась, чувствуя при этом собственную нервозность на грани истерики. А может, не поправилась я вовсе? Но знахарка говорила, что мои душевные силы восстановились, хоть прежними никогда уже не станут.
– Наконец-то уходим из этой дыры! Какой же еще мне быть?
Роми, проходя мимо меня, показательно хмыкнул и с насмешкой покосился в мою сторону. Меня передернуло. Вот уж точно нервы – натянутые струны, и каждый с легкого прикосновения играет на них, как хочет.
Конечно, хотелось еще разок его увидеть…
– Елрех, ну скоро ты? – крикнула я, нетерпеливо перетаптываясь у крыльца и заглядывая в открытый дверной проем.
Раскаленные угли жгли камень в груди, кололи стопы, подгибали колени, ворошили мысли. Кейела видеть нельзя – хуже будет. Необходимо уйти быстрее и забыть сюда дорогу раз и навсегда.
– Елрех!
– Иду я, нетерпеливая человечка!
Она выскочила на крыльцо, бросила на меня недовольный взор, а затем прямо на крыльце стала подвязывать тесьмой очередной мешок.
– А это что? – Я нахмурилась.
– Грибы полезные, – не отвлекаясь от занятия, проговорила она. – Таких обычно не сыщешь, а тут целыми полянами растут. Доберемся до Заводи – нашим передам.
Я тяжело выдохнула в небо, но торопить ее не стала. Бежать отсюда надо. Как можно скорее бежать, пока предлог не нашелся к нему зайти на прощание.
Ке-йел. В этот раз обязательно получится забыть твое имя. Когда-то же должно получиться, правда?
Деревня оживала с зари, а может быть, и раньше. Местные жаловались, что место хоть и хорошее – урожайное, спокойное, дичью насыщенное, – но полноводная горная река часто устраивает стихийное бедствие. Поэтому тут не было отдельного участка под сараи, или даже лучше сказать фермы, какие я часто в других деревнях наблюдала, не было и огромных огородов на территории поселения. Видимо, деревни в Фадрагосе всегда строили и жизнь в них налаживали по месту – где и как придется. В Солнечной одно огромное поле под огороды находилось на относительной возвышенности, примерно, в километре от нее. Хлева стояли прямо в широких дворах, поэтому петухи пели на заре, а то и раньше. Еще в густом тумане и сумерках жители выводили мситов, коз, овец, каких-то ни то ослов, ни то мелких безрогих коров на дорогу, а пастухи гнали дальше в поле.
Деревня оживала рано.
Наверное, поэтому с утра мне удалось увидеть тех, кто ночами на окраине устраивал настоящие, по земным меркам, вечеринки – местную молодежь. Парни – девушек среди них, почему-то никогда не наблюдалось, будто они в деревне вели затворнический образ жизни, – стояли у ворот, дурачились, зевали, ждали кого-то, чтобы, видимо, уйти на работу. Кто и где из них работал, я не представляла и не хотела представлять. Несмотря на то, что из дюжины, а то и больше парней и мальчишек, не все были обидчиками Кейела, кого я прекрасно запомнила с той ужасной ночи, невзлюбила я их всех. Они казались мне болванами и малообразованными мужланами. Мне не нравились и их заискивающие взгляды в мою сторону, и шуточки, которые они себе позволяли, если заставали меня одной во дворе у знахарки, не нравились оскорбления и плевки в спину равнодушной Елрех, а особенно не нравились слухи, которые дошли до меня – они сделали из Кейела своеобразного дурачка и неудачника, типичного изгоя из высшего общества. Однажды мне удалось расспросить об этом милую старушку, проживающую по соседству с Кейелом, и она рассказала, что в детстве парень не выходил от знахарки, залечивая синяки, ссадины, ожоги, а то и жуткие ушибы и переломы. Взрослые не находили времени и управы на активных и с виду милых детишек. Я успела возненавидеть всех их.
– Сколько тебе, Асфи? – спросил вдруг Нард, когда мы прошли мимо отвратительного сборища.
«В периодах?» – чуть глупо не уточнила я. Кажется, моему телу 23 года…
– Девяноста два периода, – перевела я.
– Так ты ровесница многим из них, – протянул он, через плечо оглядываясь.
– И что?
От сравнения с этими отбросами дурно сделалось. Я лямку сжала с силой, а затем полезла проверять, легко ли кинжал из ножен достается.
Нард плечами пожал, мешок удобнее перебросил и ответил:
– Так не скажешь ведь.
– Так и не говори.
Я ускорилась, слушая что-то о непостоянстве бабского настроения. Злая я, всегда злая, и незачем это усложнять, выискивая во мне доброе расположение духа. Догнала Елрех, молча выхватила у нее из рук один из мешков, которыми она обвесилась, и пояснила:
– Я помогу, а то у тебя ноги спотыкаются. В гору как собираешься подниматься, трудоголик?
– Кто? – нахмурившись, уточнила она.
Я не ответила, не смогла собрать все силы, чтобы сосредоточиться на переводе и пояснении. Бежать и не оборачиваться…
Елрех головой покачала, но сразу взгляд грустный в сторону отвела. И правильно. Если и заметила, что я себя насильно вперед нестись заставляю, то пусть лучше молча сочувствует. Теперь главное – не оборачиваться. Хватит, хватит уже оглядываться. Хватит.
Так и шли тесной компанией из пятерых существ до первой деревни, где оставили караван. Дорога в подъем ощутимо сказывалась на пройденном пути за день – он заметно сократился, а останавливаться на отдых приходилось чаще. Однако ужаснее всего было уходить от своих надежд, ставить крест на них и стараться не задаваться вопросами о будущем.
Кейел
Я ударил его сразу же, как только он заявил мне, что в прошлой жизни я был Вольным. А кто бы не ударил? Кто стерпел бы такое унижение и обвинение? Все еще мышцы сводит и неприятная дрожь по телу пробегает, как только представлю, что я мог быть Вольным. Нет. Нет, не мог я им быть. Они ведь нелюди, звери без жалости и сострадания. Говорят, что если видишь Вольного издали, то лучше свернуть с его пути, пока он не увидел в тебе способ достижения его миссии. Ни в коем случае нельзя привлекать внимания этих животных.
И все-таки я ударил уважаемого… Не вернется ли отмстить? Духи-то не заступятся. И хорошо, что он предусмотрительно попросил уединиться, и мы во время разговора находились в лесу, без свидетелей. Было бы только хуже, если бы в деревне опять увидели, что я проявляю несдержанность.
– О чем пригорюнился? – спросила Лери, на костяную иглу ягоды сухие насаживая.
– Да так, – отозвался я, к ней ближе подсаживаясь, – чепуха.
Она растянула пеструю нить в руках и произнесла:
– Погляди, красота какая получается.
– Красиво, – согласился я, заправляя ее золотые пряди за маленькое ухо.
Лери фыркнула и, плечами играя, голову отвела.
– Щекотно, Кейел! – И засмеялась тихо, но звонко.
Я улыбнулся ей, разглядывая в последних лучах солнца голубые глаза и губы, красными ягодами помазанные. Ветер подул, разнес от нее запах яблок и пирогов – домашний такой, уютный. Сколько помню, Лери всегда пахла цветами, а теперь с моей матушкой на кухне засиживается. Жаль, что так поздно повзрослела, а я ведь ждал. Долго ее ждал. Всю свою жизнь? И то правда, мы ведь родились в одно время – разница лишь в семь рассветов. Почти и нет ее. Но Лери всегда выглядела моложе своих периодов.
– Чего так смотришь на меня? – с блеском в глазах спросила она, будто причины не понимала.
– Любуюсь. – Я улыбнулся шире и чмокнул ее в румяную щеку.
И кожа у нее с детства на ощупь не изменилась – волосков много, но все мелкие, едва рассмотришь, светлые, а оттого по коже не гладишь, а скользишь, как по дорогим тканям, что к нам из главной Обители привозили однажды.
– Да ты никак съесть меня хочешь, ненастный? – в ее вопросе призывная игривость прозвучала.
И хотелось ответить, но кровь в голову ударила, вскружила. В чистом поле – кто нас увидит? К губам ее своими прижался, и жар тело наполнил.
– Не хочу. – Лери отвернулась, в мою грудь ладонью упираясь.
Я сглотнул. Ладонь мягкую в руке сжимая, приоткрыл рот, воздуха схватил им, думал уговорить Лери, зная, что она не откажет, если настоять, но не стал. В последнее время от таких уговоров на душе мерзко, как будто меня застали за воровством черешни, как было однажды в детстве. Уселся удобнее, руками упираясь в землю, пальцы в примятой траве запутал и, голову назад откинув, лиловое небо стал рассматривать. Совсем скоро замерцает оно холодными духами, а Солнце утонет за Краем Фадрагоса. А сегодня оно злее обычного, вон – небо какое раскаленное. Неужто никто не понимает, как неправильно мы живем? Сколько размышляю над этим, ничего не меняется…
Дыхание все еще дрожало, когда Лери, не отвлекаясь от плетения бус, сказала вдруг:
– Хорошо, что эти ушли.
Эти… Чужаки, видимо. Мама их тоже недобрым словом поминает. Разве можно так?
– Лери, за что ты так их невзлюбила?
Она плечами повела, голову к земле ниже склоняя, и губы надула.
– Да хотя бы из-за полукровки! – выпалила наконец, хоть причина была совсем не в фангре. – Зачем они ее с собой таскают? Кто вообще с такими водится?
– Полукровка и полукровка, – нахмурившись, произнес я, но тон постарался смягчить. – Ты же знаешь, что часто низшая кровь верх берет над кровью высших. И чем кровь чище, тем она слабее. Будь иначе, эта фангра родилась бы беловолосой шан’ниэрдкой, и мы бы все тут ей прислуживали. Как знать, может, беловолосый – ее брат по одному родителю, а почему так вышло, что в семье появилась дочь с грязной кровью, нам никто не скажет.
– Знаю, – вздохнула Лери. – Но вот у Онкайлы в роду эльфы с сильной кровью были. И видишь, красивая она какая. Кровь эльфийская, несмотря на прочую кровь, расу высшую в ее роду подчеркивает.
