Текст книги "По следам прошлого"

Автор книги: Ксенольетта Мечтательная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 57 страниц)

– Нет. – Она поцеловала в висок. – Как ты всем сказал, чтобы меня не трогали, так меня после того не трогают. Ходят все вежливые и только доброе говорят. За глаза лишь Онкайла смеет дурно обсуждать. Но ты с ней не говори! И подходить к ней не вздумай. И не верь ей, Кейел. Не верь! Она языкастая, болтать всякое любит.

– Не буду.

И дело не в том, что Онкайла – первая красавица из всех четырех молодых девушек деревни, которая вдруг заинтересовалась мной, а в том, что Лери снова загуляла. Вечерами она оставляла сына с моей матушкой, уходила к деревенскому костру и задерживалась, думая, что в это время я уже сплю и не слышу, во сколько она возвращается. От костра они с Тигаром часто отходили по одному. Долго пропадали за околицей и возвращались так же – по одному. Об этом мне рассказал наблюдательный Окрин. Думаю, если Онкайла и ищет встречи со мной, то только для того, чтобы сообщить, кто в очередной раз разлучил ее с Тигаром.

Я набрал воздуха в грудь, собираясь обсудить этот вопрос с Лери и пресечь рождение второго эльфеныша под крышей моего родного дома, но вспомнил последние месяцы и молча погладил Лери по руке. Теперь она чувствовала себя самой важной в деревне. Все ее слушались, повиновались ее прихотям и стремились дружить с ней. Позабылись старые ошибки, позор и стыд. Наконец-то в доме никто, кроме мальчугана, набивающего шишки на каждом углу, не рыдал взахлеб. Никто не закатывал ежедневные истерики о разбитой жизни. И самое простое – я мог выспаться.

Лери, как и моей матушке, было важно мнение других. Но если матушку заботило мнение о ней, как о женщине, то Лери волновало больше мнение о ее сарафанах, бусах, длинной косе. Она так и не полюбила меня, как обещала, но смогла полюбить то, что стали говорить обо мне деревенские. Старики оценили, что я перебил всю разгулявшуюся нечисть в первый же месяц. Им спокойнее зажилось при негласном лесничем. Мой отец все чаще отзывался обо мне перед сельчанами в добром свете, но при этом боялся пересекаться со мной в доме один на один. И ничто так не грело самолюбие Лери, как симпатия других девиц ко мне, возросшая в связи с моими вылазками в лес. Новенькая переселенка, девица из соседней деревни, в самом деле несколько раз пыталась перехватить меня в сумерках и манила на разговор в заросли жасмина. Ее, как и многих других, девиц, не смущало наличие избранника, с кем они обменялись ис’сиарами перед ликом Луны. Девицам в деревнях скучно…

Первое время Лери, после того, как убедилась, что я не собираюсь выдворять ее, выдавать кому-либо тайну о ее сыне, и, послушала, что говорят обо мне сельчане, стала требовать внимания как никогда прежде. Красовалась передо мной, как только умела, не подозревая, что за пределом маленькой Солнечной, есть девушки, способные увлечь мужчин без прихорашиваний и ярких сарафанов. Лери тот мир был неизвестен. И я не винил ее. Только устал притворяться, что хочу. И не желая портить дома спокойную обстановку, либо уходил в лес на несколько дней, либо ложился спать раньше. Возвращаясь, я точно знал, чего ждать от ночей. И вздохнул с облегчением, когда пыл Лери затих. Позже стали ясны причины, и я не спешил от них избавляться. Пока Тигар таскает ее по оврагам и кустам, она не будит меня ночами.

– А-а-а… – ласково протянула Лери мне на ухо. – Гляньте, духи Фадрагоса, кто выглядывает из-за угла!

За дверным косяком показалась светлая макушка. Голубые глаза внимательно смотрели на меня. Я старался не двигаться, улавливая движение боковым зрением, внутренне напрягаясь и предчувствуя, чем все опять обернется. Предчувствие пробуждало злость.

– Поздоровайся с отцом, Таллаен! – Лери выпрямилась в полный рост, выпуская меня из объятий, и дернула за плечо. – Кейел, посмотри на него! Ну посмотри же! Сын пришел поздороваться с отцом!

Я стиснул кружку, стараясь унять злобу. Услышав очередную глупую просьбу Лери, повернул голову к остроухому мальчику. Он мигом юркнул за угол. Раздался топот быстрых шагов, затем прозвучал грохот, и наступила пара секунд молчания. Тишина разлетелась на осколки громким ревом.

Лери подскочила к шкафу, схватила полотенце, которым протирала помытую посуду, и швырнула мне в лицо. Я не уклонялся. Снял полотенце с головы и положил на край стола.

– Это все ты виноват! – Белое лицо покрылось красными пятнами; мальчик в комнате разорался громче. – Он боится тебя! Совсем ребенка запугал отрешенностью своей! Неужто трудно хоть раз поговорить с ним? У тебя язык, что ли, отвалится, а?! За все время его жизни ни разу на руки его не взял! Ни разу с ним не поговорил! Таллаен растет, отца не зная!

– Я тоже его не знаю, – произнес тихо, намазывая варенье на краюху хлеба.

В доме стало невыносимо шумно, но Лери все равно услышала. Замолчала, сжимая кулаки и глядя на меня с ненавистью. Приблизилась быстро, когда я подносил хлеб ко рту, одним ударом выбила его из руки и, зарыдав, побежала к своему сыну. Я посмотрел на кусок хлеба с вареньем с сожалением. Хотелось есть, но не эту молочную дрянь. И было бы хорошо прервать раздражающие рыдания обоих существ в этом доме.

Стук в дверь прозвучал спасением от дурных мыслей. Я поднялся, переступил босыми ногами растекшееся по полу варенье и кусок хлеба, подошел к двери. Отворить не успел, как услышал топот за спиной. Лери прибежала посмотреть, кого принесло в такую рань. Сына она держала на руках. Увидев меня, мальчик, как всегда, стал вырываться и пытаться убежать подальше.

За порогом топтался незнакомый дед – голубокожий фангр. Растерянно глядел то на меня, то мне за спину. Что-то сказал робко, но рыдание мальчика не позволили услышать.

– Вы кто такой?! – шмыгая носом, крикнула Лери.

– Я издали, девица. Я…

Дед замолк, поправляя пояс грязной туники и понимая, что не может перекричать детский плач. Я оглянулся на мальчика. Белокурый, поймав мой взгляд на себе, дернулся из рук Лери с силой. Грохнулся коленями на пол, раздирая их до крови, и под охи своей матери бросился прочь. Лери за ним не побежала. Прижимая руку к сердцу, второй – вытирая покрасневшие глаза, дышала надсадно и смотрела с отвращением на меня и деда. Ее сын заплакал в дальней комнате, и плач не мешал разговору.

– Меня добрый мужчина пропустил к вам, когда я сказал, что ищу Кейела, что с любой нечистью управится, – проговорил дед, щупая рукой воздух, будто хотел за что-нибудь ухватиться.

– Зачем он тебе? – в голосе Лери появились воинственные интонации.

– Да вот беда у нас в деревне… – Дед ссутулился, становясь еще ниже чем был, а он едва ли доставал мне до плеча. Волосы когда-то были черными, но с возрастом посерели и торчали из тоненькой косы. – Девочки наши… Спаси их, парень добрый.

– Что с ними? – я нахмурился, предчувствуя тревогу. Видел ее на старческом лице, испещренном множеством фангровских трещинок.

– Откуда ты?! – громко спросила Лери, кидаясь грудью на дверной косяк, разделяющий комнату от сеней.

– Из Заболоти, – поглядывая на меня осторожно, отчитался перед ней старик.

Остальные его вещи темным ворохом лежали на крыльце. И как он донес все? По нему видно, что слишком стар даже для таких нош, как плащ и небольшая котомка.

– Это ж в нескольких рассветах от нас! – изумилась Лери, округлив голубые глаза. О своей истерике позабыла. Сын ее тоже прекратил плакать.

– Путь неблизкий. – Дед склонил голову. – Я-то думал не дойду. Но вот…

– Что стряслось? – Я скрестил руки на груди и прислонился плечом к открытой двери.

– Девоньки наши пропадают. Деревня и так маленькая, а тут еще горе такое… – Он промокнул светлые глаза посеревшим от грязи платком. – Внучка моя тоже… Уйти не успел. А первой мать ее, доченьку мою, уволок…

– Кто?

– А! – Махнул рукой. – Подозреваем, что линарь приблудился.

Я кивнул. И услышал за спиной:

– Нет. Не пойдешь. Слышишь меня, Кейел? Я не пускаю.

– Я соберусь, – обратился я к перепуганному деду, – и выйду. Подожди меня во дворе.

– В Заболоть пойдешь?! – Лери отскочила от двери; накрашенные свеклой губы скривились на белом лице. – Зачем она тебе? Да на кого пойдешь?! Ты слышал его?! Там линарь!

Я не хотел слушать. Отодвинул Лери в сторону и направился в комнату за одеждой. Переступил порог. Зубы заскрежетали. Сын Лери как-то пододвинул табурет к моему комоду и поднял тяжелую крышку. Добрался до оружия. Хныча бесшумно пытался засунуть кинжал обратно в ножны. Порезав руки, измазал все в крови. Увидев нас в дверях, уронил кинжал и упал вместе со стулом.

Лери ахнула, бросаясь к мальчику.

– Когда же это прекратится, а?! Посмотри, что ты наделал! Я просила тебя хранить свои железки в сарае! Все в крови! Все в крови!

Она зарыдала. Следом зарыдал и перепуганный эльфенок. Его острые уши мы с Лери перед сельчанами оправдывали, напоминая, что у нее прапрадед был чистокровным эльфом. Изредка могло повезти любому, когда слабая кровь высших существ могла победить сильную кровь низших. Нам верили. Но мне от этого легче не было.

Я подошел к комоду, забрал оружие в охапку и направился к выходу, оглядываясь по сторонам. Одеваться лучше на улице.

Когда вернулся за походной одеждой, Лери обняла зареванного мальчика крепче и, позабыв недавнюю ссору, опять запричитала:

– Сын тебя не видит! Все пропадаешь в своем лесу и пропадаешь! Ладно в нашем… Но в Заболотье-то тебе зачем?! Кого мы там знаем? А нас?! Тебе дело до них какое? А умрешь если?! Сына без отца оставишь! Хоть раз о нас подумай…

Сколько бы я ни делал для нее, ей всегда казалось мало.

Я хлопнул входной дверью, отрезая крики за спиной. Дед застенчиво топтался рядом и прятал от меня виноватые глаза. Он слышал слова Лери и детский плач, но отказываться от моей помощи не спешил.

Первым делом я выяснил у него, может ли он прямо сейчас идти обратно. Он ответил с готовностью.

– А как же, сынок, – крепко обхватив посох, произнес мягко. И не подозревал старый, как сердце тронул за живое всего одним словом. Я отвернулся, разглядывая знакомые дома и стараясь спрятать от старых глаз бледность. – Боюсь, как бы кровопийца всю мою деревню не убил, пока я тут хромаю.

– Почему не отправили кого-то помоложе?

– Да кого ж это отправлять прикажешь? – он покачал головой, сутулясь сильнее. – Парни наши охраняют девок и Луной и Солнцем. А я староста к тому же. Я в ответе.

И, пригорюнившись, совсем замолк.

У речного домика я попросил деда подождать немного. Решил проведать Окрина. Эльфиор сидел, свесив ноги с дощатого настила, и смотрел на себя в воду. Оперевшись рукой на столб, я спросил:

– Как ты?

Окрин и не вздрогнул. Как знахарка ни пыталась спасти его матушку от тяжелого недуга, недуг одолел. Несколько рассветов назад Окрин с отцом хоронили ее в земле, где-то в глубине леса.

– Получше. – Он выдавил из себя улыбку, поднимая на меня ясные глаза. – С отцом думаем обратно в Обитель вернуться. У вас тут существа с виду добрые, а как ковырнуть – гнилье внутри. Ты извини меня, что я так прямо тебе о том говорю.

– Ничего. – Я с улыбкой стукнул ребром кулака по столбу. – Когда уходите?

– Пока не решили. А ты снова охотиться?

– Позвали.

– Дед дошел?

Я кивнул. Улыбка Окрина стала естественней.

– Я ему спускаться помогал. Думал, что убьется или по дороге помрет, но к Солнечной не дойдет. Но смотри, что любовь с существами делает. Ради любимых сельчан такой путь старик проделал, – присвистнул слабо, но с искренним восхищением. – Я рад, что ты ему не отказал. Удачи тебе, Кейел.

– Духи будут добры к нам – еще вернусь до твоего ухода.

– Поспеши! – донеслось в спину. – Хоть попрощаемся!

* * *

Запел глухарь. Птица осторожная, но наш шум ее не перепугал. Линарь не из крикливой нечисти…

Сгущались сумерки, умирало Солнце, цепляясь последними красно-рыжими отсветами за листву и темные, покрытые мхами стволы. Проходя мимо поваленного бревна, я склонился за сумкой. Голова закружилась, меня повело в сторону, и, падая, я успел ухватиться за крепкий сук. Стоял, повиснув на нем, и пережидал слабость. Пальцы второй руки сильнее сжимались на толстых хрящах.

Линарь не из крикливой нечисти. Он двигается бесшумно; в ночи можно услышать лишь хлопанье огромных кожистых крыльев. У линаря белки глаз без радужки и зрачка – он слеп на глаза от природы, но мир видит. И видит прекрасно. Все его органы, каждый сантиметр серо-белой кожи улавливают кровотоки живых существ. Чуть слабее он чувствует потоки воздуха и тепло от неживых поверхностей. Мало обладать сноровкой, чтобы убить линаря в одиночку. И безумие идти на него в одиночку…

Но я был не один, а в запасе снадобий, зелий и амулетов мне мог позавидовать бывалый наемник. Елрех регулярно присылала с торговцами посылку, а Роми контролировал, нанимая знакомых шан’ниэрдов, чтобы все было доставлено в отдаленную Солнечную в целости и сохранности.

Мысленно благодаря Алурея, я побрел от места сражения дальше. Некоторые зелья Елрех помогли усмирить кровоток, а амулеты заглушили до конца так, что я стал восприниматься мертвым. Но эти условия лишь помогли отследить логово твари. В остальном полагался на себя и на духов. Мивенталь и сейчас следовали рядом, косясь на меня зелеными волчьими глазами. Им какое-то время удавалось сбить кровожадную тварь с толку, но он все же понял, что вся угроза исходит от меня. И когда он занялся лишь мной, я думал, что не выживу. Если бы не милость Алурея…

– Давно ты не дарил мне плоть во времени, – пробормотал я, с трудом выбираясь из оврага.

Мивенталь прижимали волчьи уши к голове и терпеливо вели меня дальше.

Линарь вцепился в мой мираж остатками зубов, которые я первым делом, как добрался до него, переломал и выбил. И сделал несколько глотков крови, которая быстро растворилась в настоящем и исчезла, как и моя иллюзия. Только подставился монстр, позволяя мне срубить одним ударом голову.

Духи распалили костер по первой просьбе, когда я еще не дошел до своей стоянки. Кровь текла из нескольких располосованных когтями мест, несмотря на замедленный кровоток. К тому же из-за этого влияния зельев на кровь немного ослабло тело и клонило в сон.

Я поставил голову линаря на бугор у костра так, чтобы он смотрел на меня белыми, с красными прожилками глазами. Сам, привалившись к дереву, уселся рядом. Дотянулся до сумки, вытащил перевязочную ветошь и бутыль с очищающим травяным настоем. Первым делом стянул с себя куртку, рубаху и занялся раной на животе. Новые шрамы грозились остаться рядом с толстым кривым швом. Он тянулся от ребер к ногам, напоминая о последней ссоре со старой викхарткой.

Знахарка прозвала меня такиром. Дословный перевод с викхарсткого – тот, кто ищет смерти. Вредная старуха ругала меня после каждого возвращения, латая старые и новые раны. Последнее мое состояние ей особенно не понравилось. Возможно, не понравился мой хохот и песни, разбудившие глубокой ночью всю деревню. В тот момент, когда мне удалось добраться к ней, я ничего не соображал. Мешало оживленное ядовитыми грибами воображение.

Грибами отравился намеренно. Дева желаний знала, кто к ней пришел и была готова к встрече. Едва не утащила вслед за собой к Древу жизни. Исполосовала всего, но значительным оказался ее последний удар тонкими, длинными когтями. После него живот пришлось зажимать, чтобы не потерять содержимое. В сундуке с богатствами отыскал булавки, ими сцепил края. Мивенталь буквально тащили на себе из глубины леса, пока мне на глаза не попалась поляна, усеянная сизыми шляпками с белыми крапинками. Гриб последнего веселья знали даже дети. Он вызывал видения, смех, давал прилив сил, а потом, если не принять снадобья, убивал.

Я рвал грибы и толкал в рот. Кривился от горечи и кислятины, промахивался мимо пазухи, но рвал и засовывал, куда только мог. Запомнил ясно, как пальцем впихивал в голенище сапога. В очередной раз цеплялся за жизнь, не понимая только, зачем она нужна.

Гриб придал сил. Хлынул такой их прилив, что Мивенталь с трудом оттащили от реки и повели к деревне. На воротах пел песни, пугая выставленных на ночь сторожей. У знахарки смеялся, видя, как расходятся края разорванного живота и в нем блестят внутренности. Рассказывал о тех, кого убил. Она не верила. Смотрела с жалостью, ругала и просила не двигаться, чтобы она могла зашить меня. Грибы выпадали из каждой складки одежды, подсказывая, что мне нужно снадобье. Знахарка и им напоила, и потом продержала у себя несколько недель, не позволяя ни вставать, ни ворочаться. Каждый рассвет меняла перевязку и мазала живот. А когда все затянулось, выставила за дверь и запретила приходить к ней.

Линарь оставил отметины, но с этими ранами я мог справиться сам.

Промокнув покрасневшую ветошь в настое, вытер кровь с груди. Нахмурился, разглядывая три следа от когтей. Голос прозвучал словно над самым ухом: «Будто хотели добраться до сердца»

Ветошь выпала из рук; я резко оглянулся. Лес погрузился в темноту, растворив без следа солнце. Звуки тоже изменились, но не пропали: уханье, тявканье, грызня, редкий визг… Все далеко. И только голос, который, как мне казалось, я успешно позабыл, звучал в голове отчетливо, словно мы общались с его обладательницей вчера.

«Жадина»

Я вытер испарину с лица и, не обращая внимание на быстрый стук сердца, продолжил промывать раны.

Справившись со всем, с трудом обмотал сам себя. Надел дырявую рубаху и поморщился, когда мокрая от крови ткань прилипла к коже. Надо было захватить что-то на смену, но в последние минуты в доме было невыносимо. Отметая сожаления, вытащил из сумки бурдюк с водой и, приподняв его повыше, выказал молчаливое уважение отрубленной голове. Несколькими глотками смочил пересохшее горло. Закутавшись в куртку плотнее, откинул голову на сырой ствол дерева и закрыл глаза.

Сон сморил мгновенно.

Проснулся на заре. Промозглый туман стелился в низинах и скатывался с холмов воздушным покрывалом. Кострище лежало передо мной кучкой остывшего пепла. Я поежился от холода и сырости. Зевнул, собираясь с силами.

За ночь тонкие, неглубокие раны склеились мазью, но было ясно с первого взгляда, что сильной нагрузки в ближайшее время лучше избегать.

В котомке, которую собрали мне жители Заболотья, лежали лепешки с прослойкой меда и орехов, яблоки, солонина, вареные овощи и бутылка морса. Этого хватило бы и на завтрак, и на ужин. Но я был уверен, что добрые жители приютят на несколько дней, пока не восстановлюсь. Отказываться не намеревался. При воспоминаниях о доме невольно передергивало.

Позавтракав в тишине, поднялся. Собрал вещи, прикрыл ветками и мхом кострище, нацепил на себя оружие. И не забыл отрубленную голову.

Солнце показалось между высокими стволами, прогнало сумрачную серость. Туман истончился на холмах, осел на листву мерцающими каплями росы. Уловив краем глаза блеск на высоком листе папоротника, я остановился. Искристые капли напоминали что-то, от чего сердце замирало.

Две капли лежали на зелени и отражали лес. Чистые, будто воплощение невинности… В них проник рассвет. Забрезжил осторожными лучами, тронул душу, пробуждая давние воспоминания. И девушка из чужого мира ожила перед глазами, словно живая. Озерная вода стекала по ее волосам, коже, застывала искристыми каплями на губах. Их хотелось целовать, а глаза… Я делал все, чтобы менять в них эмоции почаще.

Стук сердца разнесся в ушах. По рукам прошлась дрожь, вынуждая стиснуть мясистое ухо линаря крепче.

В тот день мы тоже искали линаря, но в Красной осоке убивал не он.

Кинжал оказался в руке быстрее, чем волна злости успела обернуться испугом. Острие срезало лист папоротника с застывшими на нем искристыми каплями. И они внезапно засверкали повсюду, в мгновение превращаясь в девичьи слезы. Одна из них упала за шиворот, уколола ледяным осколком. Я отступил, разглядывая лес, в один миг ставший мне врагом.

Вдохнул глубже, стараясь прогнать оживающие один за другим образы прошлого. Сжимая кинжал крепче, сорвался с места и, несмотря на дерганье в ранах, поспешил прочь. Лишь бы выбраться из леса быстрее.

* * *

В Солнечной устроили отдых. Раз в период деревенские не выходили работать ни в поля, ни к реке. Мастерили огромный «шалаш» из крепких бревен на самой большой площади. Мужики стаскивали к нему скамьи и столы. Женщины пекли пироги и печенья, выносили из общего склада вина.

Проходя в распахнутые ворота, я посмотрел на небо. Солнце достигло самого пика жизни и нависло как раз над «шалашом». Его запалят на закате, когда погаснет последний луч. Зазвучит музыка, голосистые затянут песни, молодые пойдут ближе к костру и будут танцевать. Веселье продлится всю Луну, а потом наступят несколько дней тихого отдыха – без песен, без костров.

Длинный кол бросился в глаза сразу за воротами. Возможно, им на ночь подпирали главные двери. В последнее время они стали расшатываться от ветра, громко стучали, чем пугали сторожей.

Острый конец крепкой палки без труда проткнул землю. Голова линаря насела на второй конец не сразу, пришлось повозиться. Чувствуя тонкий гнилостный запах, я порадовался, что линари из-за живучести своей природы разлагаются гораздо медленней остальных существ. Гам поблизости затих – меня заметили.

Лери стояла на пути к дому, жалась к обочине колеи; за ее ногами прятался ее сын. Заметив, что я иду к ним, мальчик попятился, наткнулся пяткой на ногу Онкайлы, испугался и бросился убегать между всеми. Лери окликнула его, собираясь за ним, но успокоилась, когда его поймал мой отец. Стиснула кулаки, покраснела от злости и, когда я молча поравнялся с ней, последовала за мной.

– Опять гадость с собой притащил! – укорила за трофей. – Зачем ты головами красуешься? Запугиваешь остальных? Не тронут тебя. Никто не тронет. А на мерзость эту смотреть тошно. Да и сына пугаешь. Он и так тебя боится, а тут еще видит, как ты головы отрубленные домой приносишь.

Надо бы похвалить Лери – в этот раз ее голос звучал сдержанно. Но отчего-то мягкость встречи только разозлила. Сворачивая к калитке, уколол намеренно:

– Он не мой сын.

Лери едва не споткнулась на дорожке, которой ходила по многу раз на день. Надув щеки, заозиралась виновато. За мной последовала молча, понуро.

Запах овощного пирога пощекотал ноздри и вызвал тошноту. Я остановился в комнате, рассматривая знакомую обстановку и перебирая воспоминания. Высокий порог, отделяющий отцовскую комнату, напомнил, как больно прикладываться о него носом и как унизительно запоминать границу территории, которую нельзя пересекать. При взгляде на крепкий стол и табуреты в ушах зазвучали скрипы, а ягодицы будто ошпарили от кипятка. Отец порол меня с силой, и при каждом хлестком ударе чудилось, что ножки стола или табуретов – смотря, на что меня бросили, – вот-вот сломаются. В полумраке отдаленного коридора спряталась дверь кладовой. С обратной стороны я изучил ее на ощупь всю. Было время… Много времени в кромешной темноте и холоде. Вызывать духов я боялся. Если бы отец распахнул дверь внезапно и увидел, что я обратился к духам, то…

– Что ты, Кейел? – Лери ласково погладила плечо, топчась скромно за моей спиной. Не заметив, сняла с грязного плаща липкую паутину и отдернула руку. – Фу! Гадость…

Меня тоже передернуло. Не от паутины…

Направился в нашу комнату, на ходу играя застежкой ножен. Ноготь цеплялся за холодное железо, щелкал почти беззвучно. Отсчитывал время. Я чувствовал растущую волну внутри себя и понимал, что больше не смогу сопротивляться. Не смогу остановить ее. Она крепла с каждым моим шагом, с каждым взглядом, с каждым воспоминанием. Зрела, чтобы взорваться и разрушить оковы лжи. Она подкупала окрыляющим ощущением.

За порогом комнаты замер, уставившись на кровать. Мы с Лери помещались на ней вдвоем, но мне всегда было тесно. Была ли хоть одна ночь, проведенная тут с удовольствием? В последнее время мне было легче сражаться в лесу против нечисти.

– А я тут поняла… – прижавшись к моему локтю, робко сказала Лери, – что только тебя одного люблю. Мне так повезло с тобой, Кейел. Так…

– Снова поругались с Тигаром?

Я повернул к ней голову. Лери вскинула подбородок, округлила голубые глаза. Светлый локон съехал с румяной щеки, повис вдоль белой шеи, бросая на нее тонкую тень и обращая внимание на осторожный глоток.

– Тебе опять обо мне что-то наплели? Я говорила тебе, как у нас много завистников объявилось…

Я накрыл упругие губы пальцем, запрещая врать больше. Подбородок Лери задрожал, брови выгнулись дугой, предвещая слезы.

– Кейел, я правду говорю. Я теперь точно поняла, что люблю тебя. Ты у меня хороший такой. Совсем не такой, как…

Запнулась, понимая, что оговорилась. Я разглядывал ее, не двигаясь. Когда-то давно я плел ис’сиары и мечтал, что именно эта девушка примет мое подношение. Обезумел от счастья, когда она сама пришла ко мне, отказавшись от ухаживаний других. Долго не понимал, почему Танмор стал звать меня вором и требовал от Тигара заставить меня вернуть им то, что я посмел украсть. Я многого не знал. Что-то мне рассказывали, но я не верил. Не хотел верить. Лери была заветной мечтой. Была…

Кто виноват в том, что все изменилось?

Упругие губы прогнулись под давлением пальца. Сердце молчало. Оно всегда оставалось безучастным, пока я не вспоминал его владелицу…

Волна достигла пика. Еще стремительней пронеслась по телу, на краткую секунду даря приятное ощущение – и схлынула. Оставила после себя облегчение. Будто я, наконец-то, скинул неподъемную ношу.

– Что ты, Кейел? – сцепив руки в замок и прижимая их к подбородку, спросила Лери.

Я подошел к комоду. Раскрыл сумку и стал бросать в нее вещи. Для склянок с зельями отыскал в углу комода походный мешок, в котором в последний раз Роми с Елрех передали посылку.

– Куда это ты снова собрался, Кейел? – голос Лери прозвучал непривычно испуганно. – Что это ты, милый? Только ведь вернулся. Ты, может, голоден? Так ты скажи, я на стол накрою. Кейел…

Словно предчувствуя расставание, она бросилась мне на шею со спины с нежными поцелуями. Уклоняясь от губ, вызывающих раздражение, продолжил складывать последние вещи в сумку. Хорошо, что вещей у меня не много.

Затянув завязки туго, поднялся во весь рост.

– Не пущу! – Лери крепко обхватила меня за плечи. – Не пущу!

Захныкала. Я без проблем разорвал ее объятия, повернулся к ней лицом. Удивился. Надо же… Впервые на моей памяти, она плакала почти беззвучно. Впервые не спешила обвинять меня во всем. Впервые вела себя искренне…

– Смотри на меня, Лери. – Обхватил круглые щеки ладонями. Поймал глазами испуганный взгляд. – Кроме нас с тобой никто не знает правду о твоем сыне. Я тут с рождения был уродом, и как бы ни старался, так уродом и останусь. Поэтому живи с моими родителями. Они любят тебя, любят и твоего сына, как родного внука. Не вздумай признаваться им, иначе ты убьешь мою мать. Не доводи до этого. Держи язык за зубами.

– Что это ты, Кейел? – повторила вопрос, как зачарованная. – Прости меня, милый.

Я тряхнул ее за плечи.

– Соберись, Лери! – потребовал полушепотом, склоняясь к ней ниже и прислушиваясь к окружению. Дом молчал. – Я ни в чем тебя не виню. Но остальным знать правду о твоем сыне нельзя. Наши сельчане уже привыкли жить, обвиняя кого-то в собственных бедах. Я уйду, и всем нужна будет новая жертва. Не становись ею. И тем более не позволь своему сыну стать ею. Никто не заслуживает этого. – Сжимая ее руки крепче, проговорил медленно: – И он не заслуживает такого детства. Ты права: ему нужен любящий отец. Дед его не заменит. Поэтому присмотрись к Танмору.

Лери ахнула, накрывая рот ладонью.

– Что это ты такое говоришь?

– Помолчи! – Я поморщился, с трудом удерживая мало интересующие меня мысли. – Танмор с детства любит тебя. Он примет тебя, хоть с ребенком, хоть без него.

– Ноги под ним опять раздвигать?! – Лери вспыхнула, как свекла.

– Какая разница, подо мной или под ним?

Удар пришелся по скуле неожиданно. Не больно, но обидно. Зачем продолжаю возиться с ней? Какое мне дело, как сложится ее дальнейшая жизнь?

Лери захныкала снова. Схватив меня за запястья, привстала на носочках и принялась целовать в щеку.

– Прости меня! – зазвучал тоненький голос между поцелуями. – Ты вправе злиться на меня. Вправе прибить, если захочешь того! И лучше ударь, чем вот так! Сердце будто надорвалось от твоих жестоких слов.

– Хватит, Лери.

Я оттолкнул ее осторожно, но она полезла ко мне снова.

– Кейел, не удержалась я. Опять Тигара послушала… Он эльф. Так складно о любви говорит… А ты… От тебя и словечка доброго не дождешься. Гонишь от себя, от объятий морщишься, будто от меня мситами воняет. Кейел, но я точно говорю, что полюбить тебя успела… Разглядела наконец в сравнении, что ты лучше всех. А как ушел за линарем, так с Луной поздней проснулась, села на кровати и страшно стало. Думала, не вернешься. А мне как без тебя теперь? Я и не представляю. Полюбила тебя крепко…

Мне удалось отцепить ее руки от своих. Одну сумку закинул на плечо, вторую поднял с пола, сжал в кулаке. Лери стояла посреди комнаты и хлопала ресницами.

– Куда ты, Кейел? – донеслось вслед.

Вопрос хороший… Знать бы ответ.

Лери догнала меня у калитки. Попыталась остановить. Быстро поняла, что легко не справится. Крепко стиснула двумя руками мое запястье и изо всех сил стала удерживать, упираясь ногами в землю. Я бросил сумку с зельями – склянки зазвенели от падения. Одним движением подтянул Лери к себе, вторым – легко выпутал руку из девичьих пальцев. Лери не растерялась – вцепилась в плащ.

– Кейел, не бросай меня! – Видимо, женское чутье подсказало ей о моих намерениях. – Как же я без тебя буду-то, а?

Пришлось прибегнуть к крайним мерам. Я обхватил бледную шею ладонью. Глядя, как широко раскрываются голубые глаза, со светлыми, словно отмеченными любовью Солнца, ресницами, впился пальцами в плоть крепче. Приподнял руку, заставляя Лери привстать высоко на носочках. Слушая первый сиплый хрип, склонился к круглой щеке и произнес отчетливо:

– Останусь дома – убью всех. И выродка твоего не пожалею. С ним разделаюсь в последнюю очередь, чтобы успел посмотреть, как ты мучаешься.

Разжал руку – Лери рухнула на колени и закашлялась. Постоял немного рядом, убеждаясь, что не передавил ничего, и она может дышать самостоятельно. Хотел было подсказать, чтобы берегла драгоценности, отобранные у девы желаний, а затем продала торговцам, когда те доберутся в эту глушь. Собрала бы монет побольше и отправила сына в Обитель гильдий. Если мальчик хоть раз оступиться в рассуждениях, его прозовут сыном сквернодумца. Тогда участь его ждет незавидная. Жалость удалось одолеть напоминанием, что моя забота о ком угодно в Солнечной, тоже может выйти этому существу боком. Лери такая же, как и остальные в этой деревне. Возможно, лишь немного более доверчивая и милосердная.