Текст книги "Кого не взяли на небо (СИ)"

Автор книги: Клим Мглин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 52 страниц)

– Тебе лучше всего без всего, – мурлыкнула Йоля.

Соткен благосклонно улыбнулась, и попыталась втиснуть свою кривую спину в узкую блузку, расшитую этническими журавлями.

– Когда ты выкупила этого упыря? – Соткен стояла в крестьянской рубахе и в, обтягивающем её маленький зад, спортивном трико, – Как только увидела?

– Угу, – Йоля хмурилась: ей не нравилась блузка, – А ты?

– А что я, Йоля? Я мясо жарила.

– Ну-ну. Снимай это непотребство.

Блузка с журавлями полетела на пол. Соткен наклонилась и принялась копаться в ворохе тряпья, ещё не прошедшего примерку. Её руки нащупали что-то твёрдое и извлекли небольшой бледный короб, покрытый сложной вязью сине-красных узоров. Соткен развязала шнурочки, служившие застёжками, и откинула крышку, выполненную из странной бледной кожи, очень старой на вид.

– Ты знала, что все на хуторе Андреаса – близкие родственники? – спросила Йоля.

– Естественно знала: Андреас – старый соратник Якоба, отошедший от дел, в угоду семье. Дед решил встретить смерть, ведя праведный образ жизни. А что тут странного? – тон Соткен звучал немного растерянно:кривушку что-то привлекло в древнем коробе.

– Праведный образ, – хихикнула Йоля, и, заинтересованная находкой, приподнялась со своей грубой кровати, – Твоя бывшая предводительница, Герта, просто невинная овечка в сравнении с этим праведником. Жаль, что мне не удалось с ней договориться. Она не захотела примкнуть к нашему отряду.

– Насколько я видела, ты и не пыталась с ней разговаривать. «Так тому и быть». А потом вжик – и голова с плеч, – ухмыльнулась Соткен.

Потом посерьёзнела:

– Ты с ней говорила точно так же, как со мной? Говорила у неё в голове?

– Я пришла к ней во сне, – ответила Йоля, – Но эта сучка не пошла на диалог. Она предпочла умереть. А могла бы стать моей подругой.

– Слугой, ты хотела сказать, – поправила предводительницу Соткен.

Йоля небрежно пожала плечами и промолчала.

– А какая цель у нашего отряда, Йоля? Почему мы вместе? Чтобы выживать? – Соткен бережно раскладывала на кровати бронзовые украшения и части старинного этнического костюма, выуженные из короба. Йоля подошла ближе и присела рядом.

– Мы готовимся к сражению. Но драться мы будем не за еду.

– Ох, прекрати, пожалуйста, эту чушь, Йоля. Ты же не будешь мне втирать про наёмников?

– Почему же? – Йоля удивлённо подняла левую бровь. Правая осталась недвижима. – Трезвая, интересная мысль. Вполне годное занятие, чтобы собраться с силами и немного подзаработать.

– Да брось, к кому наниматься? Народу выжило с гулькин хер, еды у всех мало, а чем ещё платить за услуги? И, главное, за какие.

Повисла пауза. Женщины восторженно взирали на одеяние, извлекаемое из сыромятного короба. Им оказалась полная экипировка благородной дамы древних латышей, по всей видимости. Одежда старая, выцветшая и потёртая, но на удивление крепкая. Соткен посмотрела на Йолю долгим взглядом, и принялась облачаться.

– Так что ты узнала об Андреасе? – прищурилась кривушка.

– Старик не болен и не безумен. Кстати, те две пары приходились ему его детьми, а пацан – внуком, результатом этого жёсткого инцеста. Однако семейка жила вполне счастливо. Пережила Апокалипсис, и даже сумела получить приплод, но вот незадача – старик расслабился. Потерял контроль.

Йоля подошла к Соткен сзади и поправила длинные толстые косы, зацепившиеся за край чёрного жакета, покрытого вязью серебряного тиснения:

– Они прекрасно знали, кто их любимый папочка. Они тоже расслабились, перестали следить за старым вожаком. А ещё лекарство подвело. Старик вёдрами хлестал настойку из цикуты и прочих весьма пикантных травок. Соблюдал диету: людишек кушал, кровушку пил, находясь в человеческом обличии. Для профилактики звериного голода. Дочек своих трахал дабы изуверские наклонности обуздать. Помогало, циклы шли, обращения совсем прекратились. Вот он и попривык. Я точно не знаю, что там произошло, да только обратился он внезапно, да и пошёл вразнос. Оборотни, в принципе, создания несчастные, неразумные и страшно опасные. Сами не понимают, что творят. Не стал бы он своих драть, трахать и потрошить, кабы понимал, что творит. А сейчас, когда всё потерял, но запретное вкусил, сейчас он опаснее всего. Да только мне дела нет до него. Бесполезен он: к нам в Сквад не взять, рискованно. Пусть живёт-поживает, скоро тоска его в могилу сведёт.

Йоля одела на шею Соткен ожерелье, выполненное из бронзовых дисков разного размера, и соединённых между собой толстыми цепочками.

– Звучит, как бред, – заметила Соткен. – Оборотни какие-то, сказки детские... Ничего такого я за старым Андреасом не замечала, хотя знаю его лет пять. Мне, если честно, только одно интересно: почему ты его не кончила, если сразу знала, что это он убийца?

Соткен застегнула толстую пряжку пояса и поджав одну ногу, резко провернулась вокруг собственной оси. Подол тёмно-красного сарафана с горизонтальными багряными полосами ожил, разлетаясь в стороны волнующей полусферой.

– Как же я могу его кончить? – удивлённо воззрилась на неё предводительница, – Он ведь, хоть и никчёмный, но тоже волк. Кстати, мнение, что волки убивают только для пропитания – миф. Волки убивают потому, что это им нравится.

– В смысле, «тоже волк»? – заинтригованная Соткен, в свою очередь, уставилась на Йолю, отражавшуюся в зеркале.

– А сколько ты уже не убивала, Соткен ? – ответила вопросом на вопрос Йоля, держа свои руки у неё на обнажённых плечах.

– Не по необходимости, а так, как раньше. Просто, когда тебе этого хотелось?

Соткен смотрела в отражение жёлто-зелёных глаз в зеркале и не отвечала. Ей почему то захотелось крепко зажмуриться: так она и поступила. А когда открыла глаза, свет в комнатёнке потух, лишь багровый отсвет заката, что пробивался сквозь неплотно закрытые ставни, освещал её зеркальное отражение. Сзади неё расплывался серебряным пятном силуэт гигантского, остроухого волка, стоящего на задних лапах. Волк обнимал её за голые плечи огромными, мохнатыми лапами, увенчанными чудовищными когтями. Соткен пискнула и снова зажмурилась, а когда набралась храбрости и вновь подняла веки, в комнатёнке опять горел свет, а сзади неё стояла невозможно высокая, красноволосая девушка, отражение которой не помещалось в зеркале.

Йоля наклонилась и слегка коснулась губами её голых плеч.

– Блузка тебе  не нужна. – заявила она. – Такие сиськи – грех прятать. Кстати, знаешь, из чьей кожи этот древний сундучок?

– Не уверена, что хочу это знать, – ответила ей Соткен. Её голос слегка подрагивал.

– Ты должна знать все бонусы сета, если уж собираешься облачиться в него.

Соткен ещё раз обернулась вокруг собственной оси. Подол сарафана взлетел кровавой каруселью. Ледяная волна страха растаяла. Она приподняла чёрные татуировки бровей, ожидая пояснений предводительницы.

– Сундучок этот из кожи волколака. Наряд этот – зачарованный.

+ 40 к урону против зверей.

+ 50 к защите от оборотней.

– Ничёси, – большой рот женщины аж приоткрылся. – Вот подфартило с лутом. Оставлю его себе.

– Валяй, – Йоля в последний раз бросила восхищённый взгляд на высокую грудь кривушки, стиснутую тесным жилетом с серебряным тиснением, вздохнула и отошла от зеркала.

Устроилась на своей импровизированной кровати, закинув ногу на ногу. Задравшаяся юбка обнажила полоску узких чёрных трусиков и розоватые бёдра, покрытые сине-зелёными цветущими кровоподтёками. Теперь настала очередь Соткен облизываться. Кривушка, переваливаясь, словно беременная утка, достигла топчана и неуверенно присела на краешек. Она вытянула вперёд свою руку и нежно погладила восхитительную, покрытую веснушками и царапинами, гачу.

– Йоля, – доверительно спросила Соткен, избегая смотреть в жёлто-зелёные глаза.

– Ммм, – мурлыкнула высокая девушка.

– Объясни мне в двух словах. Чё, блядь, вокруг вообще твориться? Кто ты? Что случилось семь лет назад? Что происходит сейчас? Зачем тебе мы?

– Боюсь ты не поверишь, – отвечала ей Йоля, склонив голову набок и с интересом наблюдая, как смуглая рука, татуированная алыми розами, нежно продвигается вверх по её ноге.

Когда ладонь Соткен легла ей на бедро, Йоля прикрыла глаза и добавила:

– Если ты не можешь принять мои слова насчёт ликантропии за истинную правду, то остальное тебе покажется совсем уж несусветной дичью. Хотя я могла бы кое-что для тебя прояснить. В лайтовом, ламповом исполнении. Если ты хорошенько постараешься.

Йоля устроилась поудобнее и широко раздвинула свои ноги, обутые в высокие, проклёпанные шипами, сапоги. Соткен сразу принялась стараться.

– Вкратце дело обстоит примерно так. – предводительница опустила вниз руку и намотала на свой кулак, затянутый в протёртую коричневую кожу, восхитительный каскад чёрных с серебром волос.

– Время от времени, моя хорошая, – начала она своим низким бархатным голосом, – Наступает наконец-то тот редкий миг, когда этот мир умирает, свёртывается и все существа, находящиеся в нём, покидают его. Время от времени наступает пора, когда этот мир вновь развёртывается, и в нём появляются первые существа. Они двигаются в пространстве, состоя из разума, излучая сияние, пребывая в славе и радости. Но через некоторое время тревога,  чувства неудовлетворённости и одиночества овладевают ими. «Вот бы и другие смогли быть здесь!» – думают они, и вскоре, привлечённые их желанием, другие сущности возникают в этом новом, молодом мире. И те существа, что появились первыми, видя вновь прибывших говорят себе и им: «Я пожелал и вы появились. Я сотворил вас. Я – ваш Творец и Всемогущий господин.»

Йоля прервала рассказ, откинулась на подушки и протяжно застонала, вжимая голову Соткен меж своих широко разведённых ног. Соткен, однако, дала ей ровно столько передышки, чтобы она прооралась и продолжила рассказ. Тогда и Соткен продолжила.

– И вот, хорошая моя, те существа, что появились первыми и пожелали, бывают намного долговечнее и красивее и могущественнее и сильнее. Те же, что пришли следом, бывают недолговечнее и некрасивее и бессильнее, и видя первых, тех, кто пожелали, признают их Творцами и Владыками над собой.

Едва выговорив последние слова, Йоля снова замолчала, сосредоточенно пыхтя и ёрзая голой жопой по кровати. Потом замерла на пару ударов сердца, сконцентрировалась, а после громко закричала. Соткен прекратила атаку и отстранилась, вытирая мокрые губы и подбородок.

– Это отрывок из какой-то буддийской сутры. Я что-то такое когда-то читала. Интересный, свежий взгляд на мироустройство. Рада, что у меня такая продвинутая подруга. Но ты мне ничего нового не сообщила. Кто ты? Зачем здесь? И, самое главное, чего тебе от нас надо?

Расслабленная Йоля прижмурялась, словно большая кошка. Она лениво ответила обманутой кривушке:

– Кто я такая, ты, возможно, скоро узнаешь. Сюда я пришла, потому что мой сон потревожили, и теперь я должна раскрыть правду мироздания тем, кто возомнил себя Творцами или Владыками над остальными сущностями и существами. Те, кого я выбираю, должны мне помочь. Вы, всё же, необычные человечки.

– Ага, – осклабилась Соткен, – Безумцы, извращенцы, поехавшие головой музыканты, убийцы, в конце концов.

– Бодхисаттвы, – добавила Йоля.

Татуированные брови Соткен вновь недоумевающе взметнулись вверх.

– Я про Монакуру Пуу. Такие, как он – сейчас редкость, – серьёзно сказала Йоля.

Соткен одобрительно расхохоталась, оценив удачную шутку.

– Ладно, моя хорошая, довольно уже трепаться, пойдём на реку, искупаемся перед сном.

Йоля встала с кровати, поправила сдвинутую вбок полоску ткани своих трусиков, и, нацепив через голову перевязь с потертыми ножнами, неторопливо двинулась к выходу.

Монакура Пуу, сидевший на пузатом бочонке пива перед плотно закрытой дверью женской спальни, легко поднялся, и, стараясь не скрипнуть досками пола или не удариться головой об нависающий потолок, тихонько спустился по деревянной лестнице.

* * *

Старик бросил кусок псу, лежавшему подле очага, а тот, обнюхав  еду, глухо заворчал, и отвернул в сторону огромную голову. На полу вокруг уже валялось несколько кусков жаренного мяса. Блестящие, с отвисающими нижними веками глаза волкодава печально глядели на хозяина. Тот, закончив трапезу, швырнул на стол грязный нож и вытер усы засаленным рукавом вязанного свитера. Он придвинул к себе старую охотничью винтовку ипринялся бережно чистить части оружия промасленной тряпкой, а в его чёрных глазах плясали красные блики огня. Пёс вздёрнул голову и втянул воздух, принюхиваясь. Потом поднялся на лапы и сделал два шага, остановившись перед входной дверью. Шерсть на его загривке встала дыбом, он скалил зубы; с уголка пастистекла струйка вязкой слюны. Старик откинул в сторону тряпку и переломив ствол, вставил два патрона. Запертую дверь подёргали с той стороны, пёс тихонько зарычал и придвинулся ближе.

– Уходи, Монакура Пуу, – голос у старика дрожал.

– Запомнил моё имя, отец? Открывай, поговорим. – раздалось с улицы.

– Рассказать тебе, как я их всех убил? А ты будешь сидеть, слушать, хмурясь своими бровищами, и ждать слёз раскаяния чудовища? Потом перережешь мне глотку, спалишь тут всё и в языках пламени, вздымающегося к ночному небу, пойдёшь прочь, весь такой герой.

– Весь такой бодхисаттва, – послышалось из-за двери.

– Что? – переспросил старик.

– Забей.

– Ладно, в общем, уходи. Ты всё равно не поймешь. И глупо в этом во всём скрытый смысл искать. Нет его. А если бы и был, то воришкам и грабителям вроде тебя, его всё равно постигнуть не дано. Уходи, Монакура Пуу.

Окно, заколоченное досками, затрещало под сильными ударами. Пёс яростно зарычал, припав к полу и готовясь к броску. Старик прицелился в ходившие ходуном доски и нажал спусковой крючок. Оба длинных ствола изрыгнули язычки пламени. Заряды картечи со свистом прошили древесину, оставляя в досках аккуратные круглые отверстия. Ломиться перестали.

– Где сердца, печень, селезёнки, и вагины твоих дочурок, гавнюк ты больной?

Дверь, запертая изнутри на мощный засов, вновь сотряслась под сильными пинками. Что-то врубилось с той стороны в её поверхность, доски затрещали, колясь в щепу.

– Как раз вкушал последние, пока ты не пришёл.

Старик вновь переломил ствол, дослал новые патроны и выстрелил в дверь, целясь под самую притолоку. Дверь перестали ломать.

– Уходи, Монакура Пуу. Уходи или я убью тебя. Твоя хозяйка не выдала меня, хотя сразу всё знала. Она не такая, как вы, она моей крови, только очень старая. Она ведает многое, хотя я и не знаю, что она такое. Она не выдала меня. Вот и уходи. Оставь меня в покое.

– Она мне не хозяйка. И смысла я никакого не ищу.  У меня всё просто: ты – оборотень, некрофил и людоед. Я – бодхисаттва. Открывай дверь.

Доски заколоченного окна вдруг разлетелись в щепу, и внутрь влетела болванка. Кружась на месте и шипя, словно разъярённая гадюка, она извергала из себя столб сизого дыма. Старик закашлялся, и, зажав рот и нос ладонью, бросился к лестнице на второй этаж, волоча за собой ружьё. Огромный пёс заскулил и принялся звонко чихать. Он тёр морду передними лапами и крутился на месте. Ещё одна болванка влетела в окно. Оглушительный грохот сотряс весь дом. Входная дверь разлетелась щепой и ломаными досками, мощная ударная волна подняла в воздух собаку, и с силой бросила её в каменную стену. Старик осел на ступенях лестницы серым кулем. Возникший после взрыва на несколько секунд вихрь поднял столбы пыли, что теперь оседала вниз, покрывая собой скудное убранство комнаты.

Дым медленно рассеивался. Покрытая пылью фигура на ступенях лестницы зашевелилась: старик шарил руками вокруг себя, пытаясь найти оружие. Он нащупал конец ремня, зацепившегося за сапог, и подтянул к себе свисающую в проём между ступенек винтовку. Нашарив в карманах куртки патроны, он переломил ствол, но вставить боеприпасы не успел: ступени лестницы тяжко затрещали под немалым весом поднимающегося по ней человека, и вскоре рука сержанта ухватила ствол оружия и вырвала его. В лицо старика вломился кулак, его схватили за шиворот и поволокли вниз по лестнице, а потом с силой швырнули, и последние ступени он пролетел кубарем.

Старик приземлился во что-то мягкое и, подняв голову, смог открыть только один глаз; второй закрыла стремительно набухающая гематома. Он лежал на теле своей собаки, беспомощно распластанной возле лестницы. Пёс дрожал, из его рта толчками вылетали красно-чёрные сгустки, но глаза осознавали. Он смотрел прямо перед собой, в серую каменную стену. Из окровавленного бока волкодава торчал кусок длинной деревянной доски.

– Что же ты наделал, Монакура Пуу. Что же ты наделал.

Старик протянул дрожащую руку и погладил собаку по морде. Та высунула красный от крови язык и лизнула руку хозяина. Монакура подошёл. Вид у него был подавленный. Он некоторое время стоял молча и недвижно над двумя телами. Потом вынул пистолет и два раза выстрелил.

Два дома, что стояли по обе стороны мелкой речушки, соединённой горбатым мостом, пылали, словно норвежские церкви. По мощёной булыжником старой дороге, что терялась в зарослях сорняков и кустарника, медленно удалялась прочь высокая одинокая фигура.

Глава пятая. Легенды

Аглая погрузилась по бёдра в прозрачную прохладную воду реки и замерла, подставив обнажённое тело и лицо лучам утреннего солнца: Бездна нежилась и в теплоте лучей, и в прохладе реки, приятно щекочущей низ живота своим стремительным течением. Девушка потянула за кончик кожаного шнурка, связывающего волосы в тугой конский хвост. Тот распустился и они рассыпались по точёным плечам и высокой груди.

Сзади оглушительно хрустнула ветка и Бездна, не проявляя видимой тревоги, медленно наклонилась, демонстрируя густому лесу позади себя, все свои самые сокровенные прелести. Она подняла со дна внушительный булыжник, резко развернулась и метнула снаряд в кустарник на берегу, наполовину затопленный водами реки. Сильный бросок достиг своей цели: из кустов донёсся хриплый вскрик; кто-то бросился прочь, чавкая в жиже вязкого берега, ломая переплетённые ветви кустарника.

– Словил? – усмехнулась Аглая.

В несколько сильных гребков она оказалась на середине узкой речки.

– Вылезай оттуда, щенок, я давно тебя засекла. Тебе ещё что-нибудь показать?

На узкий пляж, искрящийся мокрой галькой, держась рукой за левый глаз, неуверенно вышел долговязый нескладный юноша в драных синих джинсах. Он прижимал ладонь к правому глазу. Между тонких пальцев стекала струйка крови.

– Тупой дрочер.

Аглая фыркнула, словно рассерженный тюлень и торопливо поплыла назад. Вылетев на берег, она схватила с кучки своей, аккуратно сложенной на земле, одежды белую майку и резко рванула материю. Отведя в сторону ладонь рукоблуда, она обнаружила серый глаз: тот заливало кровью из рассечённой брови. Однако око выглядело абсолютно целым и невредимым. Оно восхищённо таращилось на её голые формы. Рваные джинсы Скаидриса топорщились.

Бездна накинула юноше на шею остатки майки и принялась душить. Тот вяло сопротивлялся, норовя прихватить тощими руками побольше Аглаи. Так они барахтались некоторое время в песке и мелкой гальке, когда Бездна, обмякнув, решила сдаться.

– Пойдём поплаваем, – неожиданно заявил лив и, покинув распростёртую на берегу девушку, отправился к реке.

Некоторое время Бездна лежала недвижно; недоумевая, словно русалка, выброшенная штормом на берег, однако недоумение сменилось приступом ярости: она отправилась топить недоумка. Тот осознал ситуацию и бросился вплавь вверх по реке. Они ожесточённо гребли, борясь с мощным течением и рыча от напряжения. Вдоволь наплескавшись и наглотавшись речной воды, пахнущей тиной, они с трудом выбрались на берег. Внезапные порывы шквального ветра налетели со стороны красного замка, возвышающегося на вершине высокого холма, что нависал над излучиной реки. Небо над черепичными крышами построек потемнело свинцом. Внезапная буря укутала очертания башен и крепостной стены серебристыми росчерками ливня, и, хотя здесь всё-ещё светило солнце, двор замка уже подвергался настоящему потопу.

Что-то чиркнуло по обнажённому плечу Аглаи. Та уставилась себе под ноги. У кончиков её пальцев лежал мутно-голубой овальный кусок льда. Величиной с куриное яйцо. Следом прилетело ещё два. Первый разбился об гальку пляжа, второй угодил ливу в ключицу.

– Ёптвоюмать! Бездна, надевай сапоги! Быстрее!

Скаидрис бросил ей берцы, а сам сгрёб в охапку её одежду.

– Не трусы, Бездна! Сапоги! Сапоги и бежим, пока нас не поубивало здесь. Скорее, я знаю место.

Он сжал в левой ладони холодную девичью руку, а в правой Диемако – штурмовую винтовку Бездны, с которой та не разлучалась даже во сне. Они побежали по берёзовой роще, продираясь сквозь буйные заросли высокой травы и кустарника. Ветер усиливался с каждым мгновением, солнце уже пропало, небо заволокла стальная пелена, градины лупили по кронам деревьев, сбивая собой листья и тонкие ветви. Скаидрис продрался сквозь густой кустарник и стволы молодых берёз, увлекая за собой Бездну на просвет, оказавшийся то ли старой заросшей дорогой, то ли просекой. Передвигаться стало легче, ступни ног  пружинили, отталкиваясь от густого мха и невысокой травы, устилавших их путь. Пробежали развалины какой-то фермы с обвалившейся крышей и совсем непригодной в качестве укрытия, минули ещё пару каких-то невнятных построек с заваленными проёмами.

– Скай, – задыхалась Бездна, – Отдай мне мою одежду, это просто позор какой-то: бежать по лесу с голой жопой.

Она попыталась вырвать свою руку из его ладони, но лив махнул вперёд стволом винтовки в направлении огромного холма; скалы, темнеющей в шагах пятидесяти от них. Они бросились туда.

Пещера, начинающаяся огромной аркой, переходила в стремительно сужающийся подземный ход, что вгрызался вглубь тела скалы. Голая девчонка в армейских берцах и нескладный лохматый парень забежали внутрь, разрывая руками стебли и ветви буйной растительности, преграждающей путь. Градины преследовали их, крошась о камни кусочками льда. Как только беглецы оказались под каменными сводами пещеры, почерневшее небо сверкнуло ослепительной вспышкой и первый, оглушительный раскат грома потряс стены их убежища, многократно отразившись эхом.

– Шмотки, – потребовала Аглая, – И разведи костёр.

– Шмотки, – гулко вторили стены, – Костёр.

Вскоре они уже жались друг к другу возле трепещущего костерка в самой глубине пещеры. Там, из-под каменной плиты, бил кристально чистый родник.

– Я никогда не пробовала такой вкусной воды, – сказала Аглая.

Скаидрис не ответил, лишь загадочно жмурился на огонь.

Ветер немного стих, но ливень с градом усилились, стало темно, как ночью, и темноту эту взрывали яркие вспышки молний. Раскаты грома, непрерывно рокочущего в гневающихся небесах, отражались таким громким эхом в стенах пещеры, что закладывало уши. Скаидрис сидел на плоском камушке, свесив лохматую голову и ковырял прутиком в потрескивающем пламени.

– Что это было, там, на пляже? – укоризненно спросила девушка– Ты хотел меня, и я решилась...

Она сморщила носик, звонко чихнула и потянулась полуоткрытыми губами к лицу юноши.

– Дело в том, что я не люблю, когда девушки проявляют страсть. Мне нравится, когда они лежат, будто мёртвые.

Он крепко сжал её руки и потянулся к ней в ответ, но прежде, чем их губы соприкоснулись, мелькнула ещё одна ослепительная вспышка, осветившая все тёмные закоулки пещеры, после чего раздался оглушительный раскат грома. Юноша отстранился от подруги и показал глазами на самый дальний угол пещеры. Там, из-под каменной плиты, бил родник. Сверкнуло ещё раз, и они отчётливо разглядели фигуру женщины, одетую в красное, до земли платье, неподвижно стоящую у источника. На мертвенно-бледном лице алели кровавые губы, а чёрные, как уголь глаза, сверкали из-под гривы спутанных волос.

– Блядь, – взвизгнула Бездна, опрокидываясь на спину заученным до автоматизма движением.

Вспышка озарила ствол Глока, неизвестно, как успевшего оказаться у неё в руках. Прежде чем Скаидрис успел перехватить её руку, три прицельных выстрела разорвали тишину пещеры.

– Тише, Аглая, не стреляй, она не человек, – прошептал он, нависая над лежащей на спине девушкой, – И не причинит нам вреда.

Очередная вспышка молнии осветила прибежище призрака: женщина в красном исчезла. Бездна поднялась на ноги, удивлённо посмотрела на свой пистолет и засунула его куда-то в укромное место:

– Ох, как же я испугалась. Что что это было, Скай?

Скаидрис опустился на свой камушек и откинул с лица длинные волосы:

– Это волшебное место, Аглая Бездна. Не знаю, кто это был: возможно Вайда – мёртвая жена Риндауга, либо сама Турайдская Роза. Эта жуткая буря загнала нас прямиком в древние легенды и я расскажу тебе их. Присаживайся.

Лив похлопал ладошкой по камню, но встревоженная девушка вооружилась пылающей деревяшкой и расхаживала по пещере с винтовкой наперевес, освещая все потаённые закоулки грота.

– Никакой это не призрак, – бормотала Бездна, – Я привыкла доверять своим глазам, а те видели здесь женщину. Жутко красивую женщину в красном платье. И она мне почему-то знакома. Ого!

Аглая застыла на месте, высоко подняв факел, посветила так и сяк, а потом двинулась вдоль стены сплошь испещрённой готическими надписями, оттисками боевых щитов, и множеством отпечатков рук, закованных в латные перчатки. Она нашла оттиск гарды меча, что приложили к стене лет пятьсот назад и теперь в восхищении водила рукой по древнему слепку.

– Это автографы паломников, некоторые из них оставлены много веков назад. Ты уже нашла тевтонские шрифты? – Скаидрис продолжал ковырять прутиком в огне.

– Как же получаются эти оттиски? – спросила девушка, завороженно уставясь на отпечаток клинка, что оставил здесь какой-то древний воин.

– Подразумевается, что все эти люди, кто смог оставить свой отпечаток на стене, были благородными рыцарями; воинами света и добра. Считается, что они пришли сюда поклониться памяти Розы Турайда, и я расскажу тебе о ней позже. Но на самом деле это не так. Все, кто смог оставить свой отпечаток, были истинные металхэды, – Скаидрис гордо откинул длинные волосы с глаз.

Аглая подошла и присела на краешек рядом.

– Истинные металхэды – наивные лохи. У меня папа был такой: лохматый, с гитарой, в серьгах и татуировках. Я всё о вас знаю: вы опасные и бесполезные мечтатели. Кстати, я вспомнила, где видела эту бабу в красном, – она кивнула в сторону каменной плиты и родника:

– У родителя имелся целый шкаф виниловых пластинок. Я любила рассматривать обложки. На одной из них была нарисована она – та, которую мы недавно видели.

– Хм, – Скаидрис склонил голову в её сторону, – И кто она, по-твоему?

– Папа говорил, что она – самая опасная сука во всей Ирландии, и её имя – Морриган.

Лив снова уставился в огонь:

– В этом месте можно встретить кого угодно, – пробормотал он – Даже кельтскую ведьму. Мы с тобой в юдоли страдания и наслаждения, и эти стены пропитаны болью и страстью, вожделением и коварством – эта атмосфера привлекает тёмные сущности.

– Тогда давай рассказывай, в чём тут дело, – Бездна слегка двинула бедром, прижимаясь к мужчине, что выглядел юношей, – И возможно, ты получишь приз. Если мне понравится легенда.

Скаидрис кивнул и начал свой рассказ:

– Давным-давно, когда солнце было богом, в этих глухих местах обреталось маленькое, но гордое племя древних ливов... – начал Скаидрис.

Легенда о Вайде.

«Здесь племя обреталось ливов, суровых воинов и гордых жён

Любили молоко и мёд и пиво; водили коз и пчёл, колосья ячменя

Охотились на зайцев и оленей; бока соседям мяли иногда.

Вождь мудро верховодил племя, Риндаугом свирепым звался он.

В погребах хватало еды; на пальцах воинов сверкали серебряные кольца, а высокие чела их жён украшали янтарные диадемы. Одна печаль-забота: повадились бабы одних лишь дочерей рожать. Ведунья с ворожеей оказались бессильны; никто не знал, что за напасть такая приключилась. И вот однажды пригожим утром из лесной чащи выходит дева неописуемой красы и стати, глаза зелёные, а волосы словно золото. Пришла она к Риндаугу в избу и говорит:

Я Вайда, жрица капища, что в старом гроте у скалы

Беду я знаю вашу и здесь, чтобы помочь.

Средь воинов своих двух сильных отыщи

Двух сильных молодых здоровых, потомства жаждущих.

В святилище пусть жертву щедрую несут, а будет это в полнолуние.

Ворожея и ведунья отговаривать вождя пытались: мол, ведьма это, никакая не жрица, земля вокруг Чёрной скалы зачарована губительным мороком, не посылай туда ни подарков, ни воинов.

Прогнал он прочь вещуний бесполезных

А в час назначенный два воина

С холщовыми мешками на плечах отправились к скале

Вернулись поутру, да поспешили к жёнам,

А фиту месяцев спустя те родили мальчишек.

К тому времени Вайда в деревне ливов крепко обжилась: хворых исцеляла, покойников на тот свет провожала, не гнушалась скотину лечить, да роды у баб принимать. Растаяло сердце Риндауга; не мог налюбоваться он на красавицу и взял к себе наложницей: отныне Вайда с ним делила и постель и крышу над головой. После очередного рождения мальцов вождь Риндауг богам хвалу вознёс, а жрицу почести великой удостоил: стала она ему женой. Каждое полнолуние на древнее капище ходили сильные воины с богатыми дарами, а позже жёны тех мужей приплод несли исправно: рождались мальчики.

И вождь и ливы – все довольны были

Риндауг радовался, всё бы хорошо, да только незадача:

Приметил он за молодой женой одну загадку: бывали дни, когда

Замучив вусмерть ласками вождя и убедившись,

Что уснул тот, она сбегала из постели

И в лес стремилась, полностью нагая.

Решил он проследить за ней, покровы с тайны сдёрнуть.

Он следовал за обнажённым телом жены, мелькающим среди деревьев. В жёлтом свете старой ущербной луны фигура женщины напоминала призрак в погребальном саване. Вскоре они достигли Чёрной скалы, входа в древнее капище; нагая дева и воин, крадущийся следом. В пещере её ждали. Два лучших воина Риндауга – те, что два года назад пришли сюда с богатой жертвой, после став отцами. В руках воины сжимали обнажённые клинки. Они порезали запястья и возлегли на жертвенный камень, а к ним присоединилась Вайда. Она вкусила их крови и отдалась обоим сразу.

Отведав крови, на алтарь легла,

Став ножнами для двух клинков:

Заветный ритуал свершился.

Кричала аки выпь, испила серебра,

И новый месяц народился.

– Ну что же, – молвил Риндауг, выйдя к алтарю, – Я вижу перед собой богиню плодородия и обязан принести ей жертву.

С этими словами он зарубил двух воинов и, отрезав им головы, бросил те к ногам жрицы.

– И вижу я неверную жены, что жаждет наказания...

Он схватил изменницу за золотые косы и поволок прямиком к роднику, там наказал лежать ей. А чтобы не сбежала придавил плитой, той самой, на которой она разбила ему сердце. Плакала она долго, да и сейчас плачет, хочет чистыми своими слезами прощение себе вымолить, да только некому прощать: нет уж в живых Риндауга, а более никому из живых с плитой той не сладить.»