Текст книги "Кого не взяли на небо (СИ)"

Автор книги: Клим Мглин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц)

Скаидрис подобрался к стене щитов и с двух рук вписал топором в лоб ближайшему нарисованному медведю. Тычок копья и удар ржавого топора стали ответом оскорблению тотема. Лив с трудом увернулся.

Грохот выстрелов становился всё ближе, уже слышались крики, усиленные стальными коридорами: похоже что Монакура и Бездна встретились и объединились, а когда они вместе – это и правда полный пиздец.

– Ладно, встретим их внутри, – сказала Йоля и шагнула в сторону двери.

Но отступление не состоялось.

Из-за стены щитов, коварно, неожиданно и вертикально вверх взметнулась целая туча стрел. Достигнув наивысшей точки полёта, рой завис, будто пик облегчения похмеляющегося мученика, потрепался слегка на этой наивысшей точке и неотвратимо ринулся вниз.

Соткен среагировала моментально: быстро бросившись на палубу, она подхватила один из щитов и свернулась калачиком за спасительной деревяшкой. Скаидрису пришла в голову та же мысль, но лив не преуспел в быстроте – пока он поднимал с палубу щит, стрелы настигли и его и Йолю.

Бешеным пропеллером засвистел датский меч, сбивая падающие на них смертоносные прутья. Йоле было далеко до Геральта, и недосягаемо далеко до воїнів Запорізької Січі, но движения по квадрату Мейера, исполненные с нечеловеческой скоростью, спасли им жизни.

Остановить всю тучу, правда, не смогли. Четыре стрелы достигли цели.

Одна воткнулась Йоле в левое плечо; ещё одна угодила ей в голову, но вскользь, застряв в гриве медных волос, которые моментально намокли кровью и стали ещё краснее. Третья стрела впилась в её обнажённую ляжку и насквозь пробила ногу. Четвёртая достала Скаидриса, пропорола его многострадальную кенгурушку и содрала кожу с рёбер. Выглядела рана ужасно, но парня похоже это не расстроило – расширенными от ужаса глазами он смотрел на свою предводительницу.

Йоля подёргала деревяшку, плотно сидящую у неё в ляжке и обломала и древко и наконечник. Торчащую из плеча занозу она вырвала, обнажив глубокую рану.

– Право и сила за тобой, мсти за фашистский разбой, – заявила она опешившему ливу, но тут же помотала лохматой головой, зачёркивая сказанное.

– Помни о нашей мести, убивай врага на месте!

Эта поговорка ей понравилась больше. Ухватив меч обеими руками женщина разбежалась и легко перепрыгнула линию атакующих.

Скаидрис замер, ожидая услышать крики боли умирающих пиратов, нарезаемых на ремни с тыла, но вместо этого отчётливо услыхал гулкий всплеск.

Они с Соткен переглянулись и кривушка прыснула едким смешком. Оборванцы за щитами тоже громко загоготали. Но все они веселились недолго.

– Зря вы, уроды, сюда пожаловали! Мой круиз обломать хотели? Вы чё, походу, под вестфольдингов косите, лицедеи отмороженные? Тако вам щас и Рагнарёк, ака пиздец неотвратимый, и полна жопа огурцов будет!

Визгливый истеричный бабий голос, дрожащий от ярости, будто бы от страха сильного, или с похмелья жуткого.

Винтовочные выстрелы. Вот и Аглая с Монакурой. Встречайте.

* * *

– Да не переживай, боец, такие, как наша госпожа лейтенант, так запросто не тонут. Скоро нарисуется.

Огромная ручища похлопала лива, который стоял, печально свесив спутанный хаер с борта парома, по спине. Аккурат по самой ране.

– Угу, – скорбно ответствовал юноша и проблевался в тёмную воду, где плавали «клоуны», нарезанные и застреленные.

– Пошли пленных пытать! – задорно предложил Монакура, и Скаидрису ничего не оставалось, как тащиться вслед тощему гиганту.

На корме, сбившись в кучу, связанные по рукам и ногам, сидели пленники. Рядом кучей валялись щиты, мечи, копья, луки и прочее доисторическое говно. Выживших пиратов охраняла Над ними высилась зелёная Аглая, положившая голову на руки, а те, в свою очередь, на верный Диемако, который висел у неё на шее, начищенный и ухоженный. Девушку мутило.

– Не, ну вот скажите мне, охломоны. Во-первых: вы реально в образе глубоком? Где в бога-душу-мать, весь ваш огнестрел?

Так сержант начал допрос, времяпрепровождение, которое он наиболее ценил после выигранной баталии.

«Охломоны» зашушукались, зачирикали высокими голосами, но никто не ответил.

– Ну я так и думал, – осклабился сержант. – Воины вы хоть и странные, но бравые. Это комплимент. Но у меня и не такие заговаривали. Это суровая реальность. Мелкая, дай мне, пожалуйста, свой нож, и пойди, испроси на камбузе пакет соли. Начнём добывать сведения. И начнём с тебя.

Толстый палец сержанта упёрся в первый попавшийся под руку ржавый шишак, прикрывающий чей-то череп.

Монакура постучал по железу костяшкой пальцев, но владелец головного убора не шевельнулся. Пуу вломил по непокорной главе лёгкого леща, шлем упал на палубу и покатился; копна светло-русых волос упала на плечи пленного; лицо взметнулось вверх, на Пуу вызывающе глянули синие девичьи глаза.

– Вот незадача. Дева Щита, походу, – Монакура поспешно опустил руку, занесённую для удара.

– Вы, голытьба, с какой такой целью детей в мясорубку притащили? – яростно напустился он на пленников.

– Ты, это... – обратился он к девчушке, что сидела подле его ног, – Ты извиняй, я девок не бью обычно, но ведь не знал я, кто под каской скрывается. Кстати, а до берега далеко? Ты плавать умеешь? Сейчас наша главная вернётся... Так что лучше вали отсюда. Папка есть тут твой? Бери его и валите нахер, пока я не передумал.

Девчушка, совсем ещё ребёнок, смотрела на сержанта взрослым и понимающим взглядом, но не отвечала. Монакура потянулся к её опутанным рукам и рассёк мокрые верёвки широким штык-ножом.

Девчушка, зажмурившись от резкой боли в затёкших конечностях, смешно сморщила вздёрнутый носик, но тут взгляд её упал на блестящее лезвие ножа, и она забыла про боль. Она следила за оружием глазами, полными восхищения; Монакура заметил это и спросил:

– Нравится? Не то, что ваши железяки кривые, верно?

Вместо ответа девчонка вдруг резко выпрямилась, и, вцепившись острыми, как у енота зубками, в огромную красную лапу сержанта, двумя ручонками попыталась вырвать у того штык-нож.

Монакура засопел от острой боли и попытался стряхнуть озверевшего ребёнка, но девчушка ещё сильнее сжала челюсти.

Сержант взвыл и замотал прокушенной рукой; девчушка болталась в воздухе, словно бультерьер, вцепившийся в лапу огромного медведя.

Обезумевший от боли гигант приложил осатаневшего ребёнка головёнкой о стальные поручни ограждения. Раздался хруст и девчонка отвалилась, ровно как насосавшийся клещ.

Тельце, замотанное в изодранные лохмотья пало в кучу пленённых оборванцев, те потянулись к нему связанными руками и гортанно заголосили.

Один из пленных, детина с длинными светлыми волосами и рыжеватой бородой, заплетённой в толстую косу, перетянутую множеством ржавых колец, потряс маленькое тельце и, не усмотрев в означенном ни малейшего признака жизни, глухо взвыл и бросился на Монакуру, что стоял с весьма виноватым видом рядом, посасывая прокушенную ладонь.

Он успел сжать кулак и вяло отмахнуться, но этого оказалось достаточно: атакующий рухнул навзничь.

На разбитый лоб павшего героя тут же посыпалась белая струйка, а писклявый голос подоспевшей Бездны недовольно произнёс:

– Ну я ж просила без меня не начинать дознание, товарищ сержант, ну почему вы как говно?

К кучке пленников, подошёл, прихрамывая, капитан парома. В тощей, заляпанной пятнами крови и грязи, руке, он сжимал надкушенное зелёное яблоко, покрытое болезненными наростами.

Другая его рука, похожая на птичью лапку, сжимала рукоятку металлического гарпуна. Остриё оружия, хищно зазубренное и изрядно замаранное кровью, волочилось, царапая палубу и нестерпимо скрежеща.

Нахмурив седые брови, он уставился на связанных оборванцев. Прислушался к причитающему воину с разбитым лбом, который уже очнулся и теперь тормошил бездыханное тело девчушки.

Монакура Пуу сидел поодаль, ковыряясь ножом в отросших ногтях и вид имел весьма удручённый.

– Они говорят на каком-то скандинавском языке, – сказала Соткен, – Но не узнаю его, хотя знаю все три его разновидности. Может это исландский?

– Это не исландский, хотя он ближе всего к тому наречию, что мы сейчас слышим, – ответил капитан, – А слышим мы так называемый «donsk tunga», общескандинавский язык эпохи викингов.

Услышав последние слова, несколько лохматых голов вздёрнулось, голубые глаза и всклоченные бороды уставились на мрачного паромщика.

Тот доел яблоко и точно влепил огрызком промеж глаз ближайшему верзиле, одетому в болотного цвета шаровары и безрукавку из шкуры какого-то дикого животного, которую он нацепил мехом внутрь. Отвратительно выделанную кожу покрывали синие каракули, сливающиеся с такими же примитивно исполненными, выцветшими письменами, покрывающими всё тело этого клошара.

– Мamma pin faeddi pig meo rassgatinu af pvi ao pikan a henni var upptekin, – неожиданно заорал на связанных капитан пронзительным бабьим голосом.

Пленники морщились. Аарон некоторое время грозно сопел, потом откашлялся и задал вопрос всей кучи, ни к кому конкретно не обращаясь, на странном, высоком и гортанном языке. Сначала пленники молчали, но через несколько ударов сердца из толпы послышались скупые реплики, и старик вновь что-то спросил. На этот раз ответили несколько голосов, перебивая и мешая друг другу.

– Эти отморозки – всего лишь реконструкторы – роллеплейщики? Кукушкой поехали и теперь под викингов косят? – спросила Аглая.

– Это, милая, и есть викинги, – лив хмурился, вглядываясь в обветренные лица пленников, что бодро переругивались со старым паромщиком, удовлетворяя его расспросы.

– Ага, а я, блядь, архиепископ.

Бездна вскинула автомат и точным выстрелом свалила на палубу пролетающего баклана, что оборзел и напрочь перестал соблюдать безопасную дистанцию.

– Он прав, госпожа молодой адепт. Те, кого вы сейчас видите перед собой – люди из глубокого прошлого, и они даже не понимают, что с ними случилось, и, с вашего позволения, я продолжу дознание.

Аарон ехидно подмигнул сопящему Монакуре, который продолжал разбирать себя на виноватые куски с помощью штык-ножа от штурмовой винтовки.

Что-то прилетело с неба и смачно шлёпнуло о стальную палубу. С куска мокрой тряпки, размазанной по железному полу, на окружающих уставились круглые рожи дохлых колобков. Их взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Ну, и, что тут у нас?

Йоля, спрыгнувшая вслед за своим любимым платьем с ржавого борта судна, что взяло паром на абордаж, напоминала в дым пропившегося ландскнехта. Она щеголяла перевязью с мечом, грубой, мутно-серой холщовой рубахой, слегка прикрывающей её розовую задницу, и грязно-оранжевыми шароварами, едва достающими ей до колен.

Её прежде грозные сапоги, сейчас же мокрые и скукоженные, висели, соединённые вместе обтрёпанной бечёвкой, у неё на шее.

Аарон прекратил разговор и встал, почтительно склонив голову; трое пытаемых им пленных с интересом уставились на прибывшую с борта их собственного корабля, красноволосую девушку – они возбуждённо тыкали в её направлении грязными пальцами и толкали друг друга в бока локтями.

Аглая съела очередную козявку, вытащенную из носа, и присела в небрежном книксене. Монакура приподнял голову и обречённо махнул рукой, что могло интерпретироваться как «Привет», так и «Вали нахуй отсюда».

– Ага, вот вы где, мои хорошие.

Йоля подобрала своё платье и обратилась к Скаидрису.

– Ты, падла, почему за мной не прыгнул? А если я плавать не умею?

Соткен вытащила из складок своего изодранного сарафана пару рулонов бинта и смело подошла к командиру.

– Он порывался, но я его удержала. Ни он, ни я не прыгнули. Ни он, ни я плавать не умеем.

Она опустилась на колени перед высокой девушкой, намереваясь обработать глубокую рану на пробитой стрелой ляжке. Но никаких ран на теле госпожи лейтенанта не наблюдалось.

– Спасибо, моя хорошая, но я уже подлечилась.

Йоля лёгким толчком в лоб опрокинула на спину склонившуюся перед ней изумлённую женщину, и, небрежно переступив через ту, направилась к кучке связанных пленников. Её левая рука потянула ремень перевязи, сдвигая ножны; правая сжалась на рукоятке меча.

– Одну минутку, госпожа.

Аарон вышел вперёд, заслоняя собой пленников и согнулся в поклоне. Весьма глубоком поклоне. Синие, сверкающие глаза на миг встретились с багряными звериными очами и вмиг потухли, опустившись вниз.

– По гостям угощение, по врагам мщение, – заявила Йоля.

– Бесспорно, госпожа, – ответил старик, – Но тут есть один нюанс. Эти люди – «заблудшие».

Йоля, источающая волны осязаемой ярости, остановилась. Пальцы, сжимающие тонкую узкую рукоятку оружия, разжались. Она протянула вперёд руку, и, приподняв за подбородок склонённую перед ней львиную голову старика, уставилась тому в глаза.

– Хмм, ты уверен, Аарон?

Паромщик разогнулся. Ослабевший блеск синих глаз потух окончательно, окунувшись в жёлто-зелёное марево. Аарон кивнул.

– Да, моя госпожа. И самое главное: они – воины. Одни из самых лучших.

Йоля криво хмыкнула.

– Допустим. Но не припомню, чтобы я встречалась с ними до этой возни.

– Нет, моя госпожа. Ты не встречалась с ними раньше. В те далёкие времена ты спала.

Аарон вновь замолчал, уставившись в пол, и предоставив время предводительнице на размышления. И тут его подёргали за рукав.

– Капитан Аарон, – голос Бездны звучал, на удивление, весьма учтиво.

– Слушаю тебя, госпожа молодой адепт.

– Та штуковина, та ветвь, которую ты дал мне... В общем я слабо разбираюсь в этой чертовщине, да и не хочу. Но может ли эта цацка златая вот ей как-то помочь?

Дуло Диемако указало на бездыханное тело случайно убиенной во время дознания девчушки, что лежало сейчас, обмотанное тряпьём, пожертвованным с себя безутешными воинами, приготовившимися похоронить своё любимое чадо в пучине морской.

– Мне лоха чилийского жалко, – пояснила Аглая Бездна противоестественный для неё порыв человечности, – Он сейчас себе чё нить не то отрежет.

Йоля с паромщиком уставились на сержанта, который принялся за старое.

– Чё за хрень тут вообще творится? – Йоля вопросительно глянула на паромщика, но тот лишь вновь склонил свою благородную голову.

Носок пнувшего сержанта сапога был туп и твёрд, словно рыло бородавочника. Монакура сразу понял чей это ботинок. Поэтому не сломал ногу его владельцу.

Он резко вскинул вверх голову – десятки кос взметнулись вверх, капли крови разлетелись в разные стороны. Высокая фигура, стоящая над ним, бережно прижимала к груди бездыханное тело девочки лет десяти.

– Вставай, Монакура Пуу. Вставай и пойдём со мной.

* * *

Смерть – это ничто. Это когда нет ничего и ничего тоже нет. А это место – ещё не смерть. Это Хельхейм. Её тело лежит там, на борту странного дракона, где их встретили йотуны. Она, Сигни, дочь ярла, умерла для всех. Но это – не смерть.

Она чувствует приближение стража.

Ей не нужны уши, чтобы услышать жуткое клацанье чудовищных когтей и хриплое дыхание, вырывающееся из приоткрытой страшной пасти.

Ей не нужны глаза, чтобы увидеть четыре горящих ока, ищущие её, вновь прибывшую.

Ей не нужны руки, чтобы осязать топорщащуюся на загривке жёсткую чёрную шерсть.

Ей не нужны жилы, чтобы пролить ручейки крови, когда Гарм вонзит в её тело свои острые клыки и потащит в мир туманов и вечного холода.

Его зубы смыкаются у неё на шее. И боль пронзает её острой скорбью и отчаянием. Кровь вытекает из неё безнадёжностью и горем. Но это не смерть. Это – Хельхейм, обитель страдания.

Что-то серое заслоняет им путь.

Что-то, что как тень.

Что-то, что как зверь.

Огромный Гарм останавливается. Он рычит. Он бросает Сигни на призрачную землю, клубящуюся синими туманам. Исполинский лохматый пёс обнажает свои ужасные клыки, с них капает кипящая слюна; он готов к бою. Он готов проучить чужака.

Тень выступает из плотной мглы. Длинные остроконечные уши и поджарое тело. Короткая, густая шерсть отливает серебром. Под шкурой перекатываются тугие мышцы.

Это волк.

Гарм рычит и припадает к земле, он встревожен, но не собирается уступать.

«Отдай её мне», – слышит она голос волка, шелестящий, будто шипение змеи.

Задние лапы исполинского пса дрожат от напряжения – сейчас он бросится в атаку.

Волк замирает на месте, он часто и резко дышит, из его приоткрытой пасти вылетают сгустки пены.

Гарм кидается вперёд, его огромная лохматая фигура подминает под себя силуэт волка, челюсти четырёхглазого пса лязгают и смыкаются.

Они встречают лишь воздух.

Громадное тело пса взмывает вверх, отброшенное чудовищным ударом. Гарм падает на бок, и его накрывает серый вихрь.

Тела пса и волка сплетаются.

Рычание, лязг зубов и брызги крови.

Потом клубок распадается, и вот уже волк стоит над призрачным телом Сигни.

«Прочь, пёс. Я позволю тебе уйти».

Гарм, глухо рыча, медленно отступает, пятясь и прижав короткие треугольные уши к массивной голове.

Его глаза горят четырёхкратной ненавистью.

Но он проиграл и признаёт это.

Волк победил и заберёт себе его добычу.

Гарм уходит.

Они ещё встретятся.

* * *

Сигни вскрикнула и открыла глаза. Над ней склонились два лица. Первое она уже видела – этот страшный йотун хвастался своим ножом, а когда она попыталась его отобрать... Она не помнит, что было потом.

"Ты понимаешь мои слова".

Это говорит она. Та, что склонилась над ней, вместе с огромным йотуном. Она уже где-то видела эти магические глаза.

"Ты понимаешь мои слова".

Женщина, с волос которой стекает кровь, не спрашивает.

– Я понимаю твои слова, – послушно повторяет Сигни.

– Тогда вставай, Сигни, дочь ярла. Настала пора познакомиться.

– Ты – та волчица, я узнала тебя.

– Ты видела Волка. Я – всего лишь девушка с мечом. Хочешь такой же, Сигни, дочь ярла?

– Хочу, Волк.

– Держи, малышка, пока что этот, – новый голос.

Хриплый и грубый. Скорее рычит, чем говорит. Великан с кривым носом и спутанными космами протягивает ей широкий нож. Это тот нож, который она так хотела. Нож прекрасен, Сигни никогда в жизни не видела такого ножа. Она хватает клинок обеими руками и пищит, слегка порезавшись об острое лезвие.

– Тише, Сигни, теперь это твоё. Научись им пользоваться.

– Я умею, – отвечает Сигни и ещё крепче сжимает удобную рукоятку клинка.

– Тогда, Сигни, дочь ярла, пойдём освободим твоих людей.

– Разве йотуны не сожрут нас?

– Сожрём, когда еда кончится, но она у нас есть. Ты хочешь есть, Сигни, дочь ярла?

– Да, – ответила Сигни и, не удержавшись, всхлипнула.

Она уже много дней безумно хотела есть.

* * *

– Хорошо, Туи, сын Улле, ты можешь называть меня Фрейей. Но ты не обязан каждый раз вставать на колени, когда мы видимся. Поэтому сядь обратно на табуретку, доешь супчик, и ответь мне на некоторые вопросы.

Йоля тянула вверх ворот рубахи дюжего верзилы, того самого воина, который бросился на Монакуру со связанными руками и ногами. Теперь довольный, сытый и абсолютно обезумевший от воскрешения любимой дочери, фантастической еды и невозможной компании богов, которые, приняв облик отвратительных йотунов, сошли прямо по радуге Бифрёста, сюда, в проклятый морок Утгарда, чтобы спасти его самого, его дочь и его людей, конунг заблудших во времени древних воинов стоял перед воплощённой богиней на коленях и вставать не собирался.

Они спасены. Муки Утгарда закончились. Теперь они спасены. Некоторые уже спасены абсолютно и напрочь. Многих она, госпожа Фрейя, спасла собственноручно. Многие из них удостоились высокой чести – принять бессмертие прямо из рук предводительницы валькирий. Сейчас их бренные тела плавают там, за кормой, а сами они пируют за широким столом Всеотца.

Спутник же её, несомненно, сам Тор. Он, Туи, сын Улле, военный конунг и кольцедаритель, сразу узнал его. И пусть он, простой ярл, немного по другому представлял себе великий Мьёльнир, гром священного молота звучал именно так, как и подобает оружию богов. Именно этим молотом, который выглядел, как странная палка и трубка, к ней прикрученная, Тор помог Фрейе отправить ещё десяток его людей в желанную Вальхаллу. Хвала великим богам.

Тянущая его вверх за шиворот рубахи, мускулистая женская рука, покрытая веснушками и ссадинами, нетерпеливо дёрнулась. Туи послушно встал. Рука Фрейи нежно потрепала его заросшую рыжей бородой щёку и вложила в руку выпавшую ложку. Потом легонько толкнула в направлении стола. Ярл сел и вновь вкусил чудесного нектара, коим потчевали его сами боги.

– Аарон, старина. Я не могу установить с этим дебилом телепатическую связь. Я не могу говорить у него в голове. Не знаешь, в чём тут дело?

Паромщик лишь почтительно склонил свою голову, которой и помотал отрицательно. Монакуре Пуу показалось что по хищному лицу капитана пробежала тень ехидной усмешки.

«Дебил» приканчивал четвёртую миску жуткого айнтопфа, оставшегося после вчерашнего пиршества.

– Ладно, давай переводи. Кстати откуда ты знаешь язык этих, как их?

– Викингов.

– Ага, викингов. И почему я никогда не слышала про этих, якобы хороших, воинов? Они конечно неплохи со своими щитами, но...

Йоля глянула на Аарона, так и не разогнувшего спину, и на сержанта, который делал вид, что считал чаек, высматривая тех за стеклом круглого иллюминатора, и замолчала, не окончив фразы.

– Ладно, согласна, хорошие воины. Но оставим пока это. Разъясни, мой верный друг, вождю этих викингов, суть проблемы. Ибо, лишённая способности телепатического внушения, я не могу объяснить ему, что его восприятие трансцендентности реальности, в которой он оказался, ошибочна. Данная характеристика не подходит для окружающего его мира. И, как он и сам вскоре убедится, несомненно развеется, а именно по мере получения данным субъектом необходимого жизненного опыта и недостающей информации. Однако же не надо говорить ему про сдвиг временных пластов, куцый Апокалипсис и, боже тебя храни, Аарон, не вздумай заикнуться про христианство, о котором он, к счастью, пока что ничего не знает. Будет оттягивать этот отвратительный момент до последнего. Мне сейчас не хватает ещё и эту кучу говна разгребать. Если же наш ярл всё же склонен видеть происшедшее с ним со своей точки зрения оголтелого скальда, то пусть воспринимает наше появление, как имманентные вибрации, призванные помочь ему в этой непростой ситуации. Всё понял, мой старый друг?

Дверь отлетела под пинком голой, стройной ноги, и высоченная девушка с волосами цвета красной меди, величественно вышла прочь с тесного камбуза, изящно избежав столкновения с низкой притолокой судового камбуза.

* * *

Бывший некогда белоснежным красавцем, а сейчас грязновато-жёлтый, трёхпалубный паром резал обшарпанным носом серую воду Балтики. На его последней палубе, что немногим уступала в размерах полю для минифутбола, и где случился судьбоносный для несчастных морских странников бой, сейчас царило некоторое оживление. Пленникам освободили руки, и Скаидрис с Бездной, держа отмороженных оборванцев на прицеле своих штурмовых винтовок, занимались раздачей съестных припасов. Воины принимали еду с видом слегка безразличным, но, как только жрака оказывалась в их грязных лапах, они набрасывались на неё с прожорливостью диких зверей; несчастные уже давно голодали. Все – и победители и побеждённые – получили возможность рассмотреть друг друга получше.

Реальные драконы моря выглядели, как банда оборванцев. Вооружённых. О том, что это воспетые в древних скандинавских сагах и сериалах ущербного Нетфликс, непобедимые воины, отважные путешественники, искушённые поэты-скальды и изворотливые торговцы, вы ни за что не догадались бы.

Где великолепные волчьи шкуры на могучих плечах? Где прочные кольчуги на атлетически сложенных туловищах? Где, блядь, эти самые могучие плечи и подтянутые фигуры?

Жирный, приземистый коротышка, с обширной лысиной на голове, красным распухшим носом и заплывшими жирком руками, громко рыгнул и что-то одобрительно выкрикнул тонким, как у евнуха, голосом. Остальные обжирающиеся воины загоготали, одобрительно кивая лохматыми головами. Их заросшие бородами красные морды выглядели весьма дружелюбно. На связанные ноги, смешно балансируя руками, поднялась тощая фигура, одетая в какой-то серый мешок с прорезями для конечностей. Седой старец повернул в сторону Скаидриса и Бездны простоволосую голову. Его редкие, спутанные волосы развевались на морском ветру рваными верёвками. Он хрипло каркнул пару слов и замер в ожидании.

– Добавки хочет, – предположил Скаидрис.

– Он просит меч, чтобы с ним утопиться и попасть в Вальхаллу, – согласилась Аглая Бездна.

Старец застыл в ожидании, надменно склонив голову и сложив на груди тощие руки, испещрённые шрамами и отвратными татуировками.

– Ему надо, – подсказала подошедшая Соткен. – Я не уверена, но, по-моему он грозит обосрать нам палубу. Отведём его к борту, я эти древние какашки убирать не буду.

Подтащенный под руки к палубному ограждению гордый старец, дрожащими руками оголил сморщенную задницу и собрался присесть, но Скаидрис протестующе прикрикнул на него, тяжело вздохнул и помог древнему воину оседлать стальную трубу. Весь процесс дефекации лив держал его за грудки так далеко от себя, насколько позволяла вытянутая рука. Аглая Бездна, закатив глаза, поспешно ретировалась, Соткен так же оставила товарища. Пленные викинги таращились на старика и юношу. В их глазах читалась зависть.

С края второй палубы за живописным действом наблюдали Аарон, Йоля и маленькая Сигни, которой позволялось теперь шляться, где она хочет. Но Сигни хотела «с Волком». Девчонка стояла рядом с Йолей, обнимая маленькой ручонкой мускулистую обнажённую ногу. Во второй руке она крепко сжимала рукоятку армейского штык-ножа.

Чуть поодаль расположился Монакура. Его руки сжимали приклад автоматической винтовки Калашникова. Сержант внимательно следил за толпой голодных оборванцев.

– Йоля...

– Да, мой хороший, говори, не мучь себя.

– Йоль, я много всякого такого видел в последнее время, что уж и не удивляюсь ничему. Но это уж совсем смешно и попсово. В моё время книжками про попаданцев разве что зады не подтирали – надоела всем эта тема избитая. Ну как так то ? Какие нахер викинги? Объясните мне, дураку.

– Аарон расскажи ему в двух словах, а я пойду Туи отопру.

Стальная дверь гальюна, запертая снаружи с помощью металлической табуретки, сотрясалась под мощными ударами изнутри.

– Суть происходящего с миром процесса весьма сложна для понимания, – скучающим тоном начал Аарон, покачивая лысеющей головой и пытаясь отстукивать костяшками пальцев по железной обшивке корабля какой-то сбивчивый ритм.

– Мне это уже лукавый вкручивал. Потом предложил душу продать, – перебил капитана Монакура, с интересом наблюдающий за барабанными потугами старика.

– Ну а чего ты тогда ожидаешь услышать, Монакура Пуу? – старик перестал барабанить, и раздосадованно потёр покрасневшие и слегка припухшие суставы пальцев, – Причину, по которой скандинавские воины из девятого века оказались сейчас на палубе моего корабля? Или почему к тебе сам Люцифер заявился?

Старик подул на руки и вновь замолотил по железяке.

– Причина, сержант, явно не выражена, но обстоятельств, способствующих её возникновению, просто уйма. И выглядит это всё, как в той знаменитой книжке, ну помнишь, где добропорядочные англичане тихого и захолустного графства, окончив свой путь земной, вдруг оживали на третьи сутки, приноровившись сбегать из гробов, часовен и городских моргов, при этом пугая насмерть дежуривших неподалёку констеблей. А причиной являлись то ли полудохлые коты, то ли фактор возникновения раковых заболеваний, то ли маньяк-шофёр, то ли ещё какая-то чертовщина. И всё это в тихой английской глубинке двадцатого века. Помнишь эту книгу?

Паромщик замолчал и очень, очень строго посмотрел на Пуу.

– Помню, – кивнул сержант Волчьего Сквада.

Аарон удовлетворительно хмыкнул, его руки, терзающие железяку, выдали некую трель, весьма и весьма драйвовую. Сержант одобрительно глянул на капитана.

– Так вот, Монакура Пуу. А у нас тут, бога-душу-мать – Апокалипсис, причём не канонический, а весьма и весьма неортодоксальный. Так что умирающие от голода викинги на ржавом российском сухогрузе – это, блядь, самое простое из того, с чем ты уже встречался и с чем ещё встретишься. Не ищи причины, сержант, оно того не стоит.

– Мне это уже один некрофил и людоед говорил.

Монакура возложил указательные пальцы обеих рук на стальную трубу ограждения и легонько ткнул старика плечом в плечо, акцентируя внимание капитана на простом, но весьма полезном упражнении для координации рук.

– Вот-вот, – подхватился Аарон, у которого с первого же раза получилось правильно отстучать урок, – Вот и мудрые люди подтверждают, что нет смысла знать, как всё устроено, если не можешь управлять этим.

– Кэп, но этот дед убил, трахнул, а потом сожрал всех членов своей семьи. Ты прикалываешься?

Аарон сбился с ритма и чертыхнулся. Потом поднял глаза и прицелился сержанту в лоб.

– Иногда изуверы и маньяки гораздо ближе к постижению реальности, нежели праведники и святые. Поверь мне, ибо я кое-что об этом знаю. Давай лучше подумаем, как нам накормить эту ораву, и что, в принципе, с ней делать.

– О’кей, кэп, пойдём тогда и мы с тобой чё нить поедим, пока эти охломоны всё не сожрали. Кстати, котёл пустой? Отлично, сейчас я научу тебя, как влепить улётный бластбит.

* * *

Звук, похожий на автоматную очередь, но более яростный и неистовый, ворвался в сознание Скаидриса волной болезненного узнавания. Кто-то стучал, да так грамотно и душевно, что на сердце потеплело. Викинги, слегка утолившие голод и напившиеся чистой пресной воды, услышав гулкие трели, оставили попытки дерзкого флирта с Бездной и Соткен, которые держали их на прицеле штурмовых винтовок, и замолчали, почтительно глядя в сторону камбуза, откуда и стучали. Звук, вначале тихий и приглушенный, вдруг возвысился, набрал силу, и вот уже над палубой парома плыло величественное полотно сплошного бластбита, монотонного и беспощадного.

И, под торжественные звуки этого магического марша, с неба спустилась исполинская тёмная тень, что была темнее самой неимоверно тёмной ночи. Гигантские крылья распахнулись на всю их невозможную длину, заслоняя собой мутное солнце. Страшные драконьи лапы, покрытые чешуёй и увенченные изогнутыми когтями, пронзительно заскрежетали, встретившись со сталью палубы. Антрацитовый чудовищный клюв монстра отверзся, раздвоенный змеиный язык хищно выгнулся в сторону пленных, а агатовые глаза чернели пропастью преисподней.

– Хугин, – пролепетала половина викингов и опустилась на колени.

– Мунин, – в благоговейном ужасе заявила вторая половина и пала ниц.

Картина торжественного сошествия огромного ворона с неба зачаровала лива. Тру-мéтал начисто забыл обо всём на свете, и, чтобы отогнать гипнотический морок, зажмурился и потёр рукой лоб. Потёр правой рукой. Той, которая сжимала грязную рубаху облегчающегося за борт старца.