Текст книги "Избранные произведения в одном томе"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 130 страниц)

Наконец прибыл главный констебль. Он зашел в дом, и мы подробнейшим образом поведали ему о смерти Мердока и Мойнахана, он тщательно все записал, а потом Дик повел его в гору, чтобы показать, где все случилось.

Несмотря на гомон снаружи, в доме воцарилась тишина. Многие любопытные пошли вслед за Диком и констеблем, чтобы своими глазами увидеть сцену катастрофы. Но внезапно и оставшиеся смолкли. Это было так странно, что я вышел на порог узнать, что там происходит. Перед домом я увидел отца Эйана, который только что присоединился к собравшимся. Он пожал мне руку и громко – так, чтобы все вокруг услышали, – сказал:

Мистер Северн, я искренне рад видеть вас сегодня и очень благодарен! Хвала Господу, который уберег вас прошлой ночью и укрепил руку этой отважной девушки, которая смогла удержать вас.

Мы с Норой, которая тоже вышла приветствовать священника, переглянулись и взялись за руки, а все остальные разразились одобрительными восклицаниями.

Но вы оба должны благодарить Творца – до конца своих дней! А эти бедняги, встретившие столь ужасную смерть. мне так жаль Мойнахана, он был пьяницей, но добрым человеком! Но пусть его судьба станет уроком для остальных: поднимая очередной стакан виски, помяните несчастного и задумайтесь, не пора ли вам самим сдержаться и не заходить слишком далеко. Что касается Мердока, да простит Господь эту грешную душу и не слишком строго покарает его! Сколько раз твердил я ему, что он идет по дурной дороге, иначе его ждет судьба Ахава и Иезавели! Ахав забрал виноградник соседа Навуфея, а Иезавель в своем злодействе покрывала его деяния. И все это погубило их. И вот – Мердок наказан, как были поражены Ахав и Иезавель! Он с презрением отвергал предостережения и советы, нарушал все традиции и правила – и никто теперь не знает, где лежит его тело. Рыбы морские станут питаться его останками, как псы пожрали руки Иезавели. – Тут священник заметил Джойса, также вышедшего на порог дома, и продолжил: – Приветствую тебя, Майкл Джойс. Вот человек, который щедро одарен милостью Бога! У тебя отобрали дом и землю – и ты думал, что это потеря, что Бог оставил тебя в несчастье. Но неисповедимы пути Господни. И твоя потеря обернулась спасением для тебя и твоих близких. Прежний твой дом унесен лавиной в море, а этот твердо стоит на земле! К этому времени вернулись констебль и Дик, и священник собрался уходить. Но я отвел полицейского в сторону и поинтересовался, есть ли необходимость Норе задержаться, нужна ли она как свидетель. Он ответил, что в этом нет нужды. Потом он объявил людям, что мы пережили этой ночью сильное потрясение и теперь должны отдохнуть. Он просил всех оставить нас в покое. И добрые люди охотно откликнулись на его слова, проявив истинную доброту и тактичность. Вскоре мы остались в доме одни, своим обществом. Мы собрались у огня, чтобы обсудить свое положение и дальнейшие планы. Мы пришли к заключению, что на следующий день Норе надо ехать, как и планировалось, что ее будет сопровождать отец, которому тоже полезно будет сменить обстановку и отвлечься от переживаний минувшей ночи. А пока мы могли отдохнуть. На следующее утро Энди отвезет нас с Джойсом и Норой в Гэлоуэй, впереди лежала дорога в Лондон и Париж.

После обеда мы с Норой в последний раз пошли на Поля Утесов, чтобы бросить взгляд на удивительный пейзаж. Как бы ни были мы близки прежде, теперь между нами установилась новая связь. И на скалах, вдали от чужих взглядов, там, где мы впервые признались друг другу в любви, я поделился с ней мыслями об этой новой связи между нами. Она склонила голову, но придвинулась ближе, а я говорил и говорил – как по-новому стал ценить жизнь после встречи с ней, как на протяжении двух предстоящих лет разлуки я буду ежедневно, ежечасно думать о ней.

Нора, дорогая, – сказал я, – нам трудно будет жить вдали друг от друга, но я знаю, что все это ради тебя. И это утешает и придает мне сил.

Она взглянула на меня прекрасными глазами, сиявшими любовью и нежностью:

О, Артур, Артур! Только Бог знает, как сильно я люблю тебя! Я хочу быть самой лучшей – ради тебя, чтобы ты мог мной гордиться. Я уверена, что два года пройдут быстро, даже если вынести разлуку будет трудно. Ты жертвуешь многим ради меня, дорогой! Я буду меняться и в день нашей свадьбы непременно спрошу тебя: доволен ли ты.

Когда пришло время возвращаться домой, мы встали, я и почувствовал дрожь – заметно похолодало и на нас падала тень горы. Все же, несмотря на то что катастрофа была позади и все прояснилось, это место пугало меня.

Два года пролетели быстро, Нора была права. Хотя невозможность видеть ее была мучительна. Порой я оказывался неподалеку от нее, испытывая соблазн мельком, украдкой взглянуть на любимую. Но данное слово дождаться ее заставляло меня отступать. Мне хотелось снова и снова говорить ей о любви, но единственное, что мне оставалось, – писать ей, и то не слишком часто, соблюдая правила, установленные в школе. И не забывать о непременной цензуре. Нора сообщала, что во всем ведет себя как другие ученицы, что в точности соблюдает все правила. И я не должен был подводить ее и провоцировать на порывы и ошибки. Так что письма мои были в меру теплыми и сдержанными, никогда не отражая всей глубины и всего пыла моих чувств. Нора писала регулярно, но не упоминала ничего такого, что ее учительницы могли бы назвать «любовью». Она рассказывала о своем расписании и занятиях, но даже в самых простых ее словах я чувствовал, что сердце ее не изменилось, что она помнит и любит меня.

Конечно, на мне лежало немало обязанностей по управлению собственностью в Англии, и это отчасти отвлекало меня от мыслей о Норе. Раз в несколько месяцев я ездил на Ноккалтекрор, который Дик постепенно превращал в идеальное хозяйство. Находка известняка, как он и рассчитывал, открыла широкие возможности строительства, ирригационных работ, но я даже вообразить не мог их размах. На нашем месте посреди Полей Утесов возвели новый дом – красивый и просторный, сложенный из красного песчаника, с черепичной крышей и крутыми щипцами фасадов, эркерами и даже с балюстрадой из резного камня. Вокруг Дик разбил сады, проложил каналы для орошения и распределения воды. Ни о чем таком я не упоминал в письмах к Норе, так как хотел, чтобы преображение поместья стало для нее сюрпризом.

На месте, где она спасла меня, мы установили монолит с надписью, повествующей кратко о женщине удивительной отваги и силы. На пьедестале были высечены сцены из истории горы от легенды о Змеином Короле вплоть до потерянного сокровища.

К концу первого года Нора перешла в другую школу, в Дрездене, где она должна была оставаться следующие шесть месяцев, а затем вернулась в Англию, чтобы посещать школу в Брайтоне и жить среди английских девушек. Последние полгода были для меня самыми долгими, и время тянулось все мучительнее по мере приближения к моменту встречи. Меня одолевал иррациональный страх, что любовь Норы угасла, не пережила двух лет разлуки.

Все это время я получал регулярные известия от Джойса. Он поселился с сыном Юджином, который начинал работать инженером и быстро набирался опыта. По совету юноши отец нашел место на строительстве большого судоходного канала и благодаря помощи сына и собственной энергии и сообразительности сумел неплохо заработать. Он удачно вложил там средства, полученные от продажи фермы.

Наконец долгое ожидание подошло к концу. За месяц до окончания Норой школы мы встретились в Брайтоне с Джойсом, который решил приехать заранее. Мы хотели заняться подготовкой к свадьбе. Нора просила отца о том, чтобы все было устроено скромно и без размаха – в каком-нибудь тихом симпатичном месте. Ей хотелось, чтобы мы венчались у моря – там, откуда можно сразу отправиться в путешествие на континент.

Я выбрал Хит, который не раз посещал прежде. Там была старинная церковь на скале прямо над морем, возле которой упокоилось немало отважных воинов, прибывших сюда из древней Норвегии, и их потомков. Рядом, в Фолкстоне, можно было устроить праздник, а после камерного завтрака сесть на корабль. Я уладил все формальности и остался доволен своим замыслом.

Я вновь увидел любимую на пороге церкви – и у меня дух захватило от восторга. О, как она была прекрасна! Естественная грация, знакомая мне прежде, развилась и приобрела совершенство, которое дает воспитание. Она повзрослела и обрела лоск. Гости ждали нас внутри, предоставив мне пару минут наедине с Норой. Она взглянула на меня – так серьезно! – и сказала:

Мистер Северн, прежде чем мы войдем в церковь, ответьте мне на один вопрос – только очень, очень честно!

Сердце мое сжалось от страха – вдруг я потеряю свою любовь?! Неужели судьба сыграет со мной злую шутку и, поманив счастьем, отнимет его? Дрогнувшим голосом я ответил:

Конечно, я буду честен с тобой, Нора! Что ты хочешь спросить?

Она сохраняла строгую официальность тона:

Мистер Северн, вы довольны мной?

Я с изумлением взглянул на нее и увидел, что она улыбается такой детской, счастливой улыбкой, что немедленно обнял и поцеловал ее в губы, но она сказала:

Не теперь, Артур! Еще рано! Что люди скажут?

Я отпустил ее, она взяла меня под руку, и мы вместе вступили в церковь и двинулись вперед, к алтарю.

Да, милая, – прошептал я, – да, тысячу раз да. Мы так долго не видели друг друга, но ты не даром провела это время.

Она ответила мне сияющим взглядом и проворковала чуть слышно:

Вскоре мы будем в Италии, вместе. Я так счастлива!

Свадьба была чудесной – скромной и славной. У Норы не было подружек невесты, а с моей стороны присутствовал только Дик; сперва он не собирался участвовать, но Нора послала ему приглашение, и он не смог ей отказать. Она написала ему, что у нее нет близких подруг и именно поэтому ей так важно, чтобы на свадьбе был друг – наш общий друг. Благородство Дика не знало границ, и он оказался лучшим на свете шафером, организатором и помощником.

На свадьбе были только самые близкие: Джойс, Юджин, мисс Джойс, мистер Чэпмен и мистер Кейси, с которым приехал его давний друг – я не знал об этом вплоть до момента, когда вышел из ризницы вместе с женой, уже после росписи в регистрационной книге. И тут мы увидели на заднем плане улыбающегося, но скромно стоящего в стороне, исключительно торжественно одетого Энди. Он так старался выглядеть достойно, так что совсем не выделялся среди джентльменов из Хита. Первой его заметила Нора:

Смотри, это же Энди! – сказала она и потянула меня поздороваться с ним.

Энди взял ее руку и почтительно поцеловал, словно прикоснулся к святой, а не к женщине.

Благослови вас Бог, мисс Нора! И пусть Пресвятая Дева позаботится о вас обоих, – торжественно произнес он.

Спасибо, Энди! – сказали мы в один голос.

Мы решили позавтракать в отеле, в своих комнатах, счастливой небольшой компанией, Энди был единственным, кто чувствовал себя не вполне комфортно. Они с Диком пришли разгоряченные и раскрасневшиеся. Дик указал на спутника:

Взгляните на этого упрямого, жестокосердного злодея, на нашего Энди! Мне пришлось едва ли не сразиться с ним, чтобы привести сюда. Он, видите ли, войти стеснялся! Теперь, Энди, не вздумай убегать – это воля мисс Норы!

Энди ухмыльнулся и застенчиво занял предложенное ему место. Однако через несколько минут он немного расслабился, стал улыбаться и даже подмигнул мне. Через пару часов нам предстояло ехать в Фолкстон, и когда завтрак закончился, все наперебой заговорили, желая нам с Норой долгой жизни и счастья, которые – как все мы не сомневались – ждали нас впереди. Затем Джойс сдержанно, но со слезами на глазах признался в любви к своей дочери и огромной гордости за нее. Одно сожаление терзало его: ее мать лишь с небес могла одобрительно взирать в этот день на свое дитя. Нора потянулась к отцу, положила голову ему на грудь и тоже заплакала – сладкими, счастливыми слезами невесты, сердце которой исполнено любовью к супругу и ко всем близким и родным людям.

Оба присутствовавших юриста произнесли краткие, но искусные речи, затем пришел черед Юджина – славного и искреннего брата Норы, в котором я уже видел друга на всю жизнь. И я уже собирался ответить всем, когда Энди набрался духа и решил присоединиться к остальным со своим пожеланием.

Мисс Нора, позвольте уж мне насмелиться и сказать словечко от всех мущщин и женщин Ирландии, как будто они вот все сюда пришли. Я частенько слыхал про фей – да и мастер Арт знает, он-то на них, бывало, охотился с вершины горы Ноккалтекрор, и я слова плохого про эту фейскую породу не скажу! Так вот я когда сюда-то шел, а мастер Дик сказывал, что вы вот зовете своего ирландского возницу. Ура! И я же прежде, чем мастер женился, ничего такого не говорил, но тока сейчас скажу. Вы уж не обессудьте – но как снова поедете в Ирландию, так не забудьте: пусть вас никто от прохода Гигантов до мыса Клир не возит, окромя меня. Позволю себе вольность, знаю, что уж много болтаю, но благослови вас Бог! Живите с честью и в мире, полагайтесь на Господа да берегите друг друга. И да благословит Бог вас, и ваших детей, и детей ваших детей, и чтобы они шли по вашим стопам. А как соберетесь из этого мира в лучший, помяните и бедного старого Энди Салливана!

Речь Энди была непривычно сбивчивой, но смысл ее невозможно было не понять. Сердце его пылало искренними чувствами, а честные глаза сияли от радости, когда он смахнул набежавшую слезу умиления. После минутной заминки мистер Чэпмен предложил всем выпить за здоровье мисс Джойс, и все отозвались с таким энтузиазмом, а особенно мистер Кейси, так что Нора шепнула мне: «Неудивительно будет, если тетушка вскоре переселится в Гэлоуэй».

Наконец, наступил момент прощания с друзьями. Мы сели в экипаж и поехали прочь, а нам вслед махали руками, и мы точно знали, что счастливы, любимы и окружены родными и близкими, которым всегда можем доверять. А перед нами лежал огромный мир со всеми его удивительными возможностями, какие только мужчины и женщины в состоянии найти и использовать в самых лучших целях. Ни облако, ни тень не нарушали ясного и безмятежного солнечного света, в котором мы купались – не каждый из нас, а мы вместе, как единое целое.

СОКРОВИЩЕ СЕМИ ЗВЕЗД

^(роман)

Тайные смыслы иероглифических надписей и секреты бальзамирования, расхищение гробниц и странствия души после смерти, древние магические ритуалы и рискованные научные эксперименты вместе образуют затейливый сюжетный рисунок мистического романа «Сокровище Семи Звезд»…

Лондон, 1903 год. К известному столичному адвокату Малкольму Россу обращается за помощью его новая знакомая – юная очаровательная Маргарет, дочь мецената и египтолога-любителя Абеля Трелони, который подвергся жестокому нападению в стенах собственного особняка и впал в состояние каталептического ступора. В их доме, полном старинных диковин и раритетов, Малкольм становится свидетелем и участником череды загадочных событий, вращающихся вокруг уникального рубина с семью звездами – талисмана древнеегипетской царицы Теры, чья жизненная история, как выясняется, еще не окончена и странным образом связана с судьбой Маргарет Трелони…

Глава 1

НОЧНОЙ ЗОВ

Происходящее казалось настолько реальным, что я не мог поверить, будто все это уже случилось. И все же события, сменявшие друг друга, были не новыми, незнакомыми, а вполне известными и даже ожидаемыми. Подобным образом с нами шутит память – к добру или злу, радости или боли, счастью или беде. Вот почему наша жизнь сладостно-горькая на вкус и то, что свершилось, переходит в разряд вечности.

И вновь легкий ялик скользил по ленивым водам, пытаясь скрыться от жгучего июльского солнца в прохладную тень плакучих ив. С блестящих весел стекала вода, а она, то наклоняла голову, то проворными пальцами отводила от себя упругие ветви.

И опять вода казалась золотисто-коричневой под шатром из прозрачной зелени, а берег радовал глаз изумрудной травой.

И снова мы сидели в прохладной тени, и великий мир с его волнениями, бедами и радостями – еще более тревожащими – перестал для нас существовать.

Вновь в этом блаженном уединении юная красавица, отринув условности своего чопорного и сурового воспитания, рассказала мне об одиночестве своей новой жизни. В голосе девушки звучала легкая грусть, когда она говорила о величественном особняке и молчаливо-почтительных слугах, – в этом просторном доме не нашлось места доверию и сочувствию в отношениях между дочерью и отцом.

И снова летящие секунды бесконечно множились, потому что в таинстве снов реальности соединяются, стремясь к изменению и обновлению, но остаются прежними, – словно душа музыканта, вложенная в фугу. Так же и память замирает, в который раз погружаясь в сон.

Похоже, совершенный покой никогда не наступит. Тишина бессонной ночи нарушается грохотом лавины, бурлящим ревом внезапного наводнения, звоном колокола, сопровождающим бег паровоза через сонный городок, шлепаньем лопастей колесного парохода.

Что бы это ни было, оно разрушает чары моего Эдема. Шатер зелени, усеянный алмазными бликами света, подрагивает над нами, подобно опахалу, а неугомонный колокол звонит, не собираясь умолкнуть…

Пробуждение оказалось достаточно прозаичным: на улице кто-то стучал и звонил в одну из дверей дома. Я уже сумел привыкнуть к посторонним звукам, проникавшим в мою квартиру на Джермин-стрит; обычно меня не волновали ни во сне, ни наяву любые, даже шумные, занятия моих соседей. Но этот стук был слишком долгим, настойчивым и в достаточной степени властным, чтобы его можно было игнорировать.

Я не считал себя абсолютным эгоистом и при мысли о чьей-то необходимости поспешно покинул постель. Стрелки на циферблате настенных часов застыли на цифрах «12» и «3»; через просветы в зеленых жалюзи в комнату проникало раннее серое утро. Набросив халат и сунув ноги в шлепанцы, я спустился вниз в холл. Когда я открыл входную дверь, то увидел перед собой щеголеватого грума: одной рукой он нажимал на электрический звонок, а другой непрерывно грохотал в дверь колотушкой. Рядом с ним стоял полисмен с зажженным фонарем на поясе, очевидно привлеченный шумом. Едва заметив меня, грум сразу прекратил свое шумное занятие и, почтительно коснувшись полей шляпы, извлек из кармана письмо. За его спиной виднелась изящная карета; лошади тяжело дышали, словно проделали большой путь.

– Сэр, прошу прощения за беспокойство, но я получил срочный приказ и должен был стучать и звонить до тех пор, пока кто-нибудь не появится. Могу я спросить, сэр, не здесь ли живет мистер Малькольм Росс?

– Я Малькольм Росс.

– В таком случае письмо предназначено вам, сэр, и карета тоже!

Обуреваемый странным чувством, я взял у него письмо. Конечно, должность барристера время от времени преподносила мне сюрпризы, включая срочные вызовы, но подобного еще не было. Отступив в холл, я прикрыл дверь, но не до конца, и включил свет под сводчатым потолком. Письмо было написано незнакомым женским почерком. Оно начиналось сразу, без обращений «дорогой сэр» или чего-нибудь в этом роде.

Вы обещали помочь мне, если возникнет необходимость. Хотелось бы верить, что это не была лишь вежливая, ничего не значащая фраза. Я в ужасной беде и не знаю, куда и к кому обратиться. Есть все основания полагать, что на жизнь моего отца покушались. Слава богу, он еще жив, но без сознания. Я вызвала врачей, полицию, однако среди окружающих меня людей нет тех, на кого я могла бы положиться. Приезжайте немедленно, если сможете, и простите меня. Одолжение слишком велико, и моя отчаянная просьба ко многому обязывает, но пока я не в силах об этом думать.

Приезжайте! Приезжайте немедленно! Маргарет Трелони

Боль и радость боролись во мне, пока я читал это письмо. Она в отчаянии и позвала меня – меня! Значит, этот сон не был случайным и предвещал встречу. Распахнув дверь, я кивнул груму:

– Погодите! Через минуту я вернусь! – и бросился наверх.

На то, чтобы привести себя в порядок, мне понадобилось несколько минут, и вскоре мы мчались по улицам так быстро, как могли выдержать лошади. Когда мы пересекали Пикадилли, я попросил грума пересесть ко мне в карету и рассказать о том, что произошло в доме Трелони. Краснея от смущения, он пристроился напротив меня, положил шляпу на колени и, откашлявшись, заговорил:

– Мисс Трелони, сэр, прислала слугу с просьбой немедленно приготовить карету, а затем пришла сама, подала мне письмо и приказала Моргану – вознице, сэр, – гнать что есть мочи. Она велела мне непрерывно стучать и звонить в дверь, пока кто-нибудь не придет.

– Да, это понятно! Но я хочу знать, почему она послала за мной. Что случилось?

– Я и сам толком ничего не знаю, сэр, кроме того, что окровавленного хозяина нашли в его комнате без чувств. Он до сих пор не пришел в себя. Вот и все, что мне известно.

Поскольку он больше ничего не мог сказать, я приказал остановить карету, чтобы он вернулся на козлы, и, оставшись в одиночестве, принялся размышлять о случившемся. Можно было расспросить грума подробнее, и некоторое время я даже злился на себя за то, что не использовал эту возможность. Но с другой стороны, в данной ситуации лучше задавать вопросы самой мисс Трелони, нежели ее слугам.

Мы быстро пересекли Найтсбридж, затем экипаж свернул на улицу Кенсингтон-Палас-Гарденз и вскоре остановился напротив большого дома. Насколько я мог судить, особняк стоял ближе к Ноттинг-Хиллу, чем к Кенсингтонскому дворцу. Здание даже в сером полумраке утра выглядело величественным.

В огромном холле находилось около десятка слуг: мужчины расположились полукругом у лестницы, а женщины неподалеку от них испуганно перешептывались. С мисс Трелони, стоявшей на ступенях лестницы, разговаривал старший офицер полиции, а еще один мужчина в мундире внимательно слушал их беседу. Увидев меня в дверях, девушка радостно улыбнулась и поспешила мне навстречу.

– Я знала, что вы придете!

Порывисто вздохнув, она сжала мою руку, и я почувствовал нежное прикосновение длинных гибких пальцев. Волнение охватило меня, но я старался не подавать виду. Маргарет Трелони обернулась и сообщила старшему офицеру:

– Это Малькольм Росс.

Полицейский вежливо отдал честь и произнес:

– Я знаю мистера Малькольма Росса, мисс. Возможно, он помнит дело фальшивомонетчиков в Брикстоне.

Признаться честно, я не узнал его с первого взгляда, вероятно потому, что все мое внимание было сосредоточено на мисс Трелони.

– Ну конечно, старший офицер Долан, я прекрасно помню вас! – бодро воскликнул я и пожал ему руку, заметив при этом, что наше знакомство несколько успокоило Маргарет. От моего взгляда не ускользнуло и некоторое замешательство в ее поведении. Почему-то мне показалось, что девушка хочет поговорить со мной наедине, и я сказал офицеру: – Мне хотелось бы задать мисс Трелони несколько вопросов без свидетелей. Затем мы обсудим это дело с вами, если вы не возражаете.

– Буду рад услужить вам, чем могу, сэр, – дружелюбным тоном ответил он.

Проследовав за хозяйкой дома, я оказался в изящно меблированной комнате, окна которой выходили в сад. Я закрыл дверь, и мисс Трелони опустилась на стул, жестом указав мне на кресло напротив:

– Прошу вас, садитесь. Я должна сообщить вам все обстоятельства этого странного происшествия.

– Расскажите все, что знаете, и не упускайте подробностей, сколь незначительными они бы ни казались вам сейчас.

Девушка медленно продолжала:

– Меня разбудил какой-то странный звук. Могу сказать только, что он пришел из моего сна, хотя, что мне снилось, я не помню. Я сразу же проснулась, села на постели – сердце громко стучало в груди – и начала прислушиваться, не доносятся ли какие-нибудь звуки из отцовской комнаты. Моя спальня находится рядом с нею, и я часто слышу, как он ходит из угла в угол перед тем, как заснуть. Он работает до поздней ночи, иногда до утра, и поэтому, просыпаясь рано, как со мной иногда происходит, или же в рассветных сумерках, я слышу его шаги. Однажды я пыталась воспрепятствовать этому – такой режим вряд ли на пользу его здоровью, – но отец в достаточно резкой форме отказался слушать мои доводы. Вам известно из моего рассказа, каким суровым может быть мистер Трелони. Его гнев пугает меня меньше, чем неторопливый и педантичный тон голоса; он кривит верхнюю губу, обнажая зубы… Боже, какое у него злое в такие моменты бывает лицо! Итак, этой ночью я осторожно прокралась к двери, боясь потревожить его. Из комнаты отца доносился странный тягучий шум и чье-то медленное, тяжелое дыхание. Это было так ужасно – стоять в темноте и, прислушиваясь к тишине, бояться неизвестно чего! Наконец я собралась с духом и, как можно осторожнее повернув ручку, чуть приоткрыла дверь. Внутри было довольно темно, и я различила лишь очертания окон. Но тяжелое дыхание теперь слышалось громче и, разумеется, вызывало еще больший страх. Некоторое время я прислушивалась к нему, но других звуков не последовало, и тогда я резко распахнула дверь, так как боялась открывать ее медленно, опасаясь, что за нею может быть нечто страшное, готовое на меня броситься. Переступив порог комнаты, я включила свет и сразу посмотрела в сторону письменного стола. В этот момент кто-то опять медленно вздохнул, и мой взгляд устремился на звук. На полу перед большим сейфом лежал на правом боку, подогнув под себя руку, мой отец. Кровавый след тянулся через комнату к письменному столу, и когда я склонилась над отцом, то заметила вокруг него лужу крови, красную и блестящую. Он лежал в бархатной куртке, ее левый рукав был оторван, обнажая его руку, вытянутую по направлению к сейфу. Она – о, это ужасно! – была вся в крови, а вокруг золотого браслета на его кисти шла рваная рана. Я не знала, что он носит подобное украшение!

Девушка на минуту смолкла, и я, желая отвлечь ее хоть на миг, сказал:

– Чему тут удивляться! Сейчас браслеты носят мужчины, о которых никогда не подумаешь, что их интересуют подобные вещи. Я знаю даже одного судью.

Казалось, ее не слишком заинтересовало мое замечание, но короткая пауза немного успокоила мисс Трелони, и теперь она говорила более твердым голосом:

– Я позвонила, а затем вышла в коридор и позвала на помощь громко, как смогла. Должно быть, довольно скоро – хотя для меня время тянулось неимоверно медленно – прибежало несколько слуг, затем комнату заполнили все обитатели этого дома с вытаращенными глазами, всклокоченными шевелюрами и во всевозможных ночных одеяниях. Отца положили на диван, и экономка, миссис Грант, сохранившая самообладание в большей степени, чем остальные, принялась отыскивать источник кровотечения. Я уже говорила, что на руке отца, ближе к кисти, была глубокая, с рваными краями, рана, которая, по-видимому, задела артерию. Миссис Грант наложила жгут из платка, крепко затянув его серебряным ножом для вскрытия конвертов, и поток крови немедленно прекратился. К этому времени я уже пришла в себя – насколько смогла – и послала слуг за врачом и в полицию. Мне было так страшно… и ужасно захотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь небезразличный к моей участи. Я подумала о вас, о вашем обещании в лодке под ивами – и, написав записку, не раздумывая, отправила ее вам.

Она замолчала. Мне не хотелось ничего говорить, и я посмотрел на нее; очевидно, мой взгляд был достаточно красноречив, потому что ее веки, дрогнув, опустились, а щеки заалели, словно розы. С явным усилием она продолжала свой рассказ:

– Доктор прибыл невероятно быстро и, сделав перевязку, отправился домой за некоторыми инструментами. Надеюсь, он скоро вернется. Потом пришел полисмен, а спустя некоторое время – старший офицер. А теперь и вы…

Последовало долгое молчание, и я осмелился взять ее за руку. Затем мы, молча, поднялись и направились в холл. Офицер бросился нам навстречу.

– Я уже отправил донесение в Скотленд-Ярд. Знаете, мистер Росс, в этом деле столько странностей, что без специалиста из Департамента по уголовным расследованиям в них не разобраться. Поэтому в записке я попросил немедленно прислать сюда сержанта Доу. Вы, наверное, помните его, сэр, по делу об отравлении американца в Хокстоне.

– Еще бы! Не раз убеждался в его ловкости и проницательности. Это самый здравомыслящий человек из всех, кого я знаю. Выполняя роль защитника в том деле и веря, что мой подзащитный невиновен, я был рад ему в качестве обвинителя!

– Весьма высокая оценка, сэр, – с благодарностью произнес старший офицер. – Я рад, что вы одобрили мой выбор.

– Не сомневаюсь, что с его и вашей помощью мы разрешим все загадки, – искренне заметил я.

Мы направились в комнату мистера Трелони, и нашли все в том же виде, как описывала его дочь.

Из холла донесся звонок колокольчика, и через минуту в комнату вошел молодой человек с проницательными серыми глазами и широким, квадратным лбом – такой бывает у мыслителей. Мисс Трелони представила нас друг другу:

– Доктор Уинчестер, мистер Росс, старший офицер Долан.

Мы обменялись поклонами, и доктор без промедления принялся обрабатывать раны мистера Трелони. Врач то и дело обращал внимание офицера на некоторые особенности повреждений, и Долан быстро заносил факты в свой блокнот.

– Смотрите, несколько параллельных порезов или царапин, идущих с внутренней стороны кисти и в некоторых местах подвергающих опасности радиальную артерию… глубокая круговая рваная рана, похоже, сделана тупым инструментом…

Повернувшись к Маргарет, доктор Уинчестер неожиданно спросил:

– Как вы полагаете, мы можем снять браслет? Особой необходимости в этом, правда, нет, но для удобства больного…

Покраснев, девушка тихо ответила:

– Я лишь недавно переехала к отцу, и мне мало что известно о его жизни и привычках… Я не смею судить о подобных вещах.

Внимательно поглядев на нее, доктор сказал:

– Простите меня, я не знал об этом. Пока что трогать браслет не обязательно, в противном случае я взял бы ответственность на себя. В дальнейшем, если понадобится, мы легко снимем его с помощью напильника. Несомненно, у вашего отца были свои причины на то, чтобы носить…

Он неожиданно умолк и склонился ниже, затем подал мне знак держать свечу таким образом, чтобы браслет был хорошо освещен. Вынув из кармана увеличительное стекло, доктор осмотрел украшение, потом выпрямился и протянул лупу Долану.

– Лучше осмотрите браслет сами. Он не совсем обычен. К нему прикреплена стальная цепочка с ключом, а золотые звенья сплетены со стальными, и обычным напильником здесь не обойдешься.

Офицер опустился рядом с диваном на колени, внимательно обследовал браслет, медленно поворачивая его, чтобы не упустить ни единой, даже мелкой детали. Затем Долан поднялся и передал увеличительное стекло мне.